Когда-то

      Чувство предательства и густой пустоты селилось в нем еще с детских лет, когда родная мать захлопнула в очередной раз двери серым утром накануне его восьмилетия. На верхних полках оседала густая пыль, куда его рука не дотягивалась, на плите снова и снова изобилие первого и второго, что часто скисало из-за не аппетита ее же сына. На питерских улицах у него появлялись друзья и знакомые, вечно живущие самыми яркими цветами от которого его глаза слепило, и умоляло что-то внутри зажить так же. Где бы он ни был, он уходил восвояси. На детских, тогда еще, руках — целая квартира: просторная, светлая, с высоким зеркалом в туалете над раковиной, с ажурной пиалой с конфетами в зале. Кассеты со старыми фильмами пересмотренные до дыр в его-то свободном часу. Некоторые из них он знал практически наизусть.       Когда-то, возможно на его памяти лет с семи-шести, он почуял резкий отлив его собственного спокойствия и честности вокруг. Пришедшая в себя, некогда румяная от спиртного его мать, вовсе не гуманно обозвала его отца неприличным словом, целуя сына в лоб на сон грядущий, и поплелась в спальню, где спала одна на большой кровати. Он же, давил в себе все порывы навестить печальную маму, прилечь рядом на другую сторону постели и крепко обнять. Успокоить и помочь. С годами Алексей стал неясным отголоском любящей семьи Щербаковых, называющемся «сыном». Как позже выяснилось, его отец просто ушел к другой женщине. В первый класс он шел на линейку один. Екатерина не могла бросить смену, а Леша не мог простить маму. Дома не было веселья, семейного уюта — там было мрачно, холодно и больно. Алексей все быстрее и быстрее рос. Намерено и не доброкачественно. На детские забавы смотрел с одолжением и опаской, хоть и никогда не были под запретом. Единственный друг детства расширял его потуги настоящей любовью и верностью. Первый комок снега в его окно прилетел когда Леше было семь. Охотно отругавши друга, Алексей только раскалил в нем желание бросать снежки из раза в раз, пока им не стукнет пятьдесят. Летели за днями дни и не услышать заветный глухой удар о чистое стекло, Леше казалось уже нечестным. Предательством. Когда им обоим было по десять, белесый ощутил сполна сердце доброе его младшего друга, и подарил ему свои дальнейшие годы. Любовь, смех и горе. Алексей ловил себя на мысли, что с каждым совместным часом, их души сливались воедино, так же как и откреплялись со временем.       Поверхность шершавого песка под ногтями он так и не учуял, все плескаясь в воде как на любимой речке — где на дно легко встать можно; в другой обители, он дна не находил, более того, он был уверен, что ни дно, ни небо его так и не настигнут. Для своих малых, юношеских лет, было это более чем не прогрессивно, пессимистично, почти безнадежно. Бороться с болью приросшую в кровь, он так и не смог. Оглядываться он не любил; отходя в своей манере на пару шагов назад, когда рядом смирное дыхание напоминало живое, и на койке не лежал мужчина, забывав имя своего сына. Любви он к нему не питал. Ни к кому, и ни к чему. Алексей, с таким же неровным носом, посеревшими глазами, исхудавшим практически как его больной отец, напоминал себе о других руках, которые не расставаясь с его, грели своим присутствием. Причастием. Настоящим, правдивым присутствием. Не только рядом, но и в сердце. Роясь и захлебываясь в собственных потугах — он на жизнь себе обещание поставил: быть рядом. С тем, кто не оставался в долгу. И остался предателем. Перед любимом другом, он остался предателем. И след его белый, испачкал в свой серый, тусклый глаза цвет.       Может ли он называть ее матерью после всего? Она была ни в сердце, ни даже рядом, хоть и сидела напротив и пила крепкий кофе, жмурив красные бессонные глаза, бесконечно их теребя. Ему казалось что в этот раз, она залезет пальцами под веки, пачкая белки. Горестно выдохнув, он взглянул в высокое окно на май, и понуро нахмурил брови. Он знал что влюбляться надо в мае. Но его любовь жила и заперлась в холодной зиме, которую Алексей вновь возненавидел спустя несколько тягучих лет без горячих языков огня. Помнит ли Нурлан о нем, так как помнит Леша? Всего целиком? Хранит память о друге словно секретную любовь к куклам буду мальчишкой. И хоть в его вкусе всегда были машинки, к Нурлану любовь он прятал. Когда вроде, уже и бессмысленно. Женщина по ту сторону стола, вроде называвшейся его матерью, разрушала непозволительно много. А ведь будучи ребенком, одиноким дитём в страшной больничной квартире, Леша мечтал о маме. Нет, не о своей маме. А о Маме. Та что любит, та что смеется, та что учит, та что живет жизнью. Всего этого в Екатерине не было. От любви, до интереса к жизни ее сына. Свыкавшись с мыслью о своей ненужности, Алексей стойко приобретал тюремную робу, в которой болезненно посвящал себя единственному человеку; ускользал, так же часто как и возвращался. Отчего это все? Рядом с другом, другом, что растворялся в любви к нему — казалось Леше незаслуженным. Родная мать его остерегалась, что уж о не кровном мальчишке, который утверждал что полностью его любил. И Леша, и Леша любит! И Леша дышать без него как не мог так и не может! Так отчего он убегал? Так неохотно на все шел… Чтобы потом не смог расстаться? Чтоб потом в вине захлебнутся от неумения обращаться с любовью? Он не знал. Знал что любил, и знал что был любимым. Только вот здесь — мертвый дух начавшихся симпатий и родная мать похожая на их убийцу. Ну конечно же она не виновата. Ни в чем, будем честны. И Алексей маму свою глубоко в душе жалел, даже любил, но все на словах — это приветное равнодушие, частный слой их обыденных речей. Для чего она под боком его хранила, раз уж в душе была так скрупулезна к нему в своем безразличии? Леша не знал. Леша хотел быть где-то в хорошей сказке, но оказывался так далеко от своего счастливого конца и начала, что боялся возвращаться, становясь предателем изо дня в день. В перый месяц он горячо терпел, пылая как несгораемая свечка, искря и треща. Но отказ за отказом привел его в томительное ожидание, отчего и выявилась болезненная нега и потуга к явившемся отцу, по которому так долго оказывается тосковало сердце. Он умолял хоть его, его отпустить. Вернуть Лешу в свою ненавистную больничную квартиру, в которой шторы везде увешаны и темно как ночью, где вода с крана не капает, где дверь в его комнату впервые так долго открыта, где в холодильнике пустота, где нет привычных овощей. Но что может сделать больной человек? На то он и больной, на то они были с мамой здесь. Около него. Впервые так близко и так рядом. Но Алексей чувствовал свистящее пространство средь своих родителей, и наполнять его чем-то, ему не хотелось. Их семейство, в большой, дорогой квартире смотрелось неуместно. Вообще Леша чувствовал себя дурно в их окружении. А они и не делали вид, что упустили, и не пихали свои нравоучения, которые уже ему были не нужны. Они — два взрослых и один юноша, жили в одной квартире, как соседи. Пока в один день Екатерина не захотела провести последние годы как настоящая семья. За такие кропотливые попытки, мучительно долго выстроенных — Леша ни разу не почувствовал себя их сыном. Сергей это знал, Леша это знал, Катерина это знала. Но все не прекращали претворяться, скорее от бездействия, чем от действительного желания. Оно все же было, хоть и иссякло. Как и жизнь одного из трех. Теперь в еще большей квартире, в еще более мрачной и не родной, Алексей чувствовал себя предателем. По отношению к отцу, с которым поздно начал говорить, отчего и поздно дал себе, как и ему, ощутить себя родными. По отношению к маме, хоть и не мог точно связать из-за чего. Обида так долго росла в нем, что казалось что родился вместе с ней, вместе с ней и помрет.       Но больше всего он был виноват перед Нурланом. Его любимый Нурик, сейчас скорее живет себе, похоронив Лешу как воспоминание, живет дальше. И рад бы Леша так думать, а у самого так не выходило. И стараться он не собирался.        И вся их семья сплошные предатели, лгуны, бессовестно несчастные. Леша только в детстве уверял их в этом, когда с годом, вторым, сам вступил в их ряд.       Вдалеке, на оконный май, он тропинку до речки рисует, вспоминая ее пресный запах, ее веселый воздух. Вспоминает он и январь. И август. И сентябрь. В чужом месте, чужие месяца. Он тоже для них предатель.