Когда-то

       Когда-то Глубоко ночью, в начале скверно холодного июня выбило пробки на районе, и мир погрузился в нескончаемую темноту. Различить грань бесформенной темени попросту не выходило, и ему казалось что он прожил свою юную жизнь, стоя босым около входа в чистилище. Так было если бы вокруг была ослепительная белизна, в которой пропадали даже тени, но сознание играло с ним большую шутку, и он смутно вспомнил где находится. Помнит что в доме. Помнит что в своей обширной спальне. Во мраке усилился слух, и ему мерещилось, что слышит как дышат неодушевленные предметы. К слову о них — они будто скакали из места на место, беззвучно, и оглушительно громко. Стол на котором стояла кружка с недобитым чаем сместилась на несколько сантиметров вбок, а кровать, которую знал вдоль и поперек, отскочила назад. На его память, от страха темноты он не страдал, как и не вырисовывал себе чудовищ в ней прячущихся. Только вот она давила так же, как давило бы чье-то незваное присутствие. Мысли кажется тоже приобрели свое особенное звучание: такое тихое, что ему хотелось прикрыть уши ладонями; убрать этот вакуум. Свет луны в окно не падал, звезды не мерцали; на небе был черный лоскут занавесы. Всматриваясь в темноту, он начинал к ней привыкать. Она его и изначально не пугала, но сейчас он совсем с нею смирился. Вот уже через час, ему казалось, что появившейся откуда-то свет — будет неуместен. Ни дневной, ни электрический. Конечно при ярком освящении улиц и ламп, он об этом не думал, растворяясь с других размышлениях, совсем не касательно другого. А если взглянуть по-иному, то хотелось наконец точно рассмотреть расположение скачущих предметов, пропустить лучи солнца в квартиру. Ведь с дневным светом жить проще, куда веселее, чем в кромешной тьме и ноющей головой от непривычных раздумий. К темноте глаза привыкли, и если вот-вот бабахнут свет — он же попросту ослепнет. Прекратит что-либо видеть. Он забудет о предметах, его больше не будет волновать новые мысли, которые уже превратятся в старые, некогда забытые. Но ведь если привыкнуть, то глаза снова начнут видеть.        И он сидел на заправленной кровати, в ставшей родной темноте, уже забывая о чем его, непривычные из-за мрака, мысли гласили. Или о ком.       Говорил ли он о лампочках и щитках? Может он имел ввиду совсем другое? А может другого? ***        Июнь не пах летом. Вот уже три или четыре года на улицах он чувствует запах бредни, фальши и сострадания. Его друзья ходят на глубоко охраняемую в сердце, речку, где он со своим другом проводил то самое время, которое и звалось «Лето». Вместе с ними он не ходил, сразу отказавшись как-будто обжегся о раскаленное железо, и больше его не звали. Его подружка такая же голубоглазая и беловолосая, пугала его с каждым днем. Неужто и его милая Лиля, милая-милая Лиля, была всего лишь отголоском и заменой его настоящей любви? У нее и волосы пушистые, и ростом она ниже. Только девушка. Их имена начинались на одну и ту же букву, они любили ходить на речку, оба не любили зиму. Только Лиля не была для Нурлана закрытой, скорее все да и наоборот… Друг его, пропал, унеся с собой тонну нераскрытых секретов. А ведь и вправду. Леша рассказывал мало, практически никогда не делясь чем-то лично-сокровенным, отмалчиваясь, и больше принимая роль слушателя. Однако это не отнимало его азарта и болтливость. Хоть когда не касалось его личностных соображений. Вдруг Нурлан чувствовал отвращение. Скорее ко всему вокруг. Тот факт, что его любящая Лилия была копией его старого товарища, заставляло сморщит нос. Это вышло случайно, подсознательно. Никто целенаправленно никого не заменял. Только это и путало. Путало, пугало, отвращало.        Его окликнули знакомые, сидящие на балконе его хорошей новой квартире. Ну, с тремя годами и более, наверняка она стала уже не новой. Сава во главе с девочками и Русом, робели от чей-то произнесенной шутки, внятно выдыхая воздух. На удивление никто не прикуривал ни травы ни сигарет, хоть сам Нурлан не давал запрета. Возможно решили оставаться покладистыми, отчего вели себя тихо и достаточно прилично.        — Где ты там застрял, Нур? — просвистел Сава, нагло ухмыляясь.        Он же поглядел в ответ угрюмо, желая о том, чтобы они все испарились.        — Искал реферат в спальне. — соврал он.        — В июне месяце, брат? — Рус подключился. Девочки взволнованно осматривали хозяина квартиры.        — У меня недостача по литературе, обещал на следующий вторник принести.       — Да, литра она такая, но я болт забил, не буду я к ней с листочками бегать. Слишком уж много всего она с нас требует. — бубнил под нос Сава. — И вообще зачем нам литература на экономическом?        — Это дополнительный предмет, болван. Нам давали три на выбор. Все выбрали литру, потому что она легче всего. — закатила глаза Ксюша. На ней было легкое платье, слишком уж тоненькое для скверного июня. Или только для Нурлана все было… скверным? На дворе двадцать с плюсом градусов, все утирают пот со лба. Тогда почему ему так холодно?        Слушать он дальше их не стал. То ли от усталости, то ли от бессмысленного их разговора. В душе как назойливая муха, селилась мысль о чем-то грядущем. О чем-то, что должно его растрясти. Но если прикинуть, то доводов таких не было впредь. Разве что приезд мамы из отпуска, но точная дата на ее прибытие на сегодня не выпадала. Приход Лили? Да, возможно. Все это время она мучалась с долгами, которые, на его удивление, у нее приходилось даже больше чем у самого Нурлана. Дивно. Сердце не трепетало от их встреч. Даже спустя месяца. Лилю отпускать он не хотел, честно признаться, все время пытался в нее крепко влюбится. Так, чтоб… Скверно.        Сосчитав в уме на пальцах, что может вызвать у него такой трепет от неизведанного и наблюдающегося, он закатил черные глаза, ясно закончив на двух пальцах. Но вдруг очутился третий. Но он был призрачным. Практически невозможным в своем проявлении. Он как приведение с очертаниями — да вот руку протяни и сквозь пройдет. Разумеется это казалось бреднями. Но отчего тогда так… сладостно щекочет? В родном дворе он не был давно, и на свою речку сам не ходил энный год. В любимое окно не бросал снежки уже вторую или третью зиму подряд. Неужели…        — Вам пора. — спохватился он.        — Чего? — рассеянно спросила Геля.        Нурлан мял губу. Мял, жевал, как жвачку «Турбо», которая давно потеряла сладких вкус и стала почти черствой. Он набрался сил и повторил:        — Вам пора.        — Куда? — кто-то из его товарищей.        — Домой, домой пора.        Товарищи оглядели друг друга вопросами в глазах, возвращаясь с гляделками с Нурлану.       — Что произошло, Нур? — попыталась Ксюша.       — Мне нужно уезжать. Сейчас же нужно. Я забыл про это. — сделал вид сострадальца и глупца, ойкая.       — Вот бы даешь, так бы и сказал, а то напугал. — кто говорил, он уже не разбирал.       — Тогда мы на речку пойдем, а ты Нурлан, если хочешь потом подтягивайся…       — Нет! — рыкнул он. На испуг в девичих глазах, продолжил: — Там на речке сейчас… тины много. Все зелеными будете…       — Фу… она еще и пахнет так… противно...— отозвался Рус. Обычно он никогда не вылезал из воды и только что и делал, что доводил себя до трясучки, а губы до синевы.       — Значит в другой раз, тем более достало на речку постоянно ехать. — Сава хмыкнул и первый встал на очередь к выходу.       Они скомкано попрощались. Пожал пацанам руки, а девушки чмокнули его в щеку. Он сорвался с места будто под ногами задрожала земля, и его дом вот-вот рухнет. Схватил нелепую дамскую сумку, напихал туда полотенца и плавки, вылетая как пуля из скверной, чужой квартиры. ***        Трамвай покачивал его изо стороны в сторону, и на улицах он увидал знакомые очертания пятиэтажек. Он скинул несколько рублей за проезд, не глянул на проводницу, и выскочил в свой июнь. Бежал так что сверкали пятки, так что вокруг все превратилось в сплошное размытое пятно без очертаний и проблесков. Сандали с каждым резвым бегом намеревались отлететь, оставив его босым касаться раскаленного под солнцем асфальта. От солнца! Оно светит, на пропитанных настоящем июнем улицах! Как же он мог сюда не наведываться? Как же он мог бросить свои детские годы, как-будто они ничего не значили? Свою речку, свое любимое занятие кидать снежки в его окно? Ну как так?! Его сердце, никогда не подводящие сердце кричало, верещало о том, что скоро он наткнется на любимую синеву в глазах. Острые гибкие ветки били по лицу, а он все просачивается сквозь них никак не утешив свой пожар внутри. Протоптанная тропинка показалась перед ним, и вдалеке, под солнечными лучами, мерцала искрами самых настоящих алмазов речка. Она была словно океан, прозрачной и манящей. Он хотел было развернутся и вернутся в свой двор, где провел пол жизни, взглянуть на клумбы цветов, бросить мелкий камешек в окно. Но ему это не потребовалось. Около речки, на густой траве была клетчатая подстилка, на которой повернутой спиной сидел юноша. Он не слышал приближения посторонних, ведь Нурлан был относительно далековато. Сердце, о его сердце, застучало как бешеное! Оно вот-вот выпрыгнет из груди ему прямо в руки, и продолжить отбивать чечетку. Юноша, беловолосый юноша. Как девочка, которая ждет своего дельфина. Которая по нему тоскует, любит. Его ноги подкосились, глаза наполнились влагой неверия, и он ущипнул себя по два раза за каждую руку. Ничего не изменилось. Он тихо, словно кошка приближался к знакомому ему человеку. На профиль выразился поломанный нос, четкий подбородок. Волосы его были чуть влажны, но солнце быстро их сушило. Нурлан стоял и смотрел. Он знал что его заметили, и плотно ждал пока в его сторону повернут голову. И повернули. Он задохнулся, больше не вспомнив как дышать. Синие, самые синие глаза на свете смотрели на него как на чудо света. Ну тут же мнимое удивление и счастье сменилось печалью и виновностью. Молчаливо, вовсе не дыша, Нурлан поравнялся с другом детства, и порывисто его обнял. Так, будто прощал его за несуществующую обиду. Он взял его не изменившееся лицо в свои ладони, пытаясь узнать в нем хоть что-то, что его смутило.       Это был Леша.        — Не верю… — зашептал он одними губами, рассматривая бледную кожу.        — Прости.       — Ты потом мне все расскажешь, конечно расскажешь, Леш… — целовал он его глазами.       — Расскажу, обещаю.       Улыбки стояли зубастые и настоящие. Такие, словно им по десять. Леша поднял его на ноги, стянул ненужную футболку, и потащил в алмазную речку. Ему даже не дали переодеть плавки. Кажется это был не Леша, а Лешка, Лешик. Не взрослый не по годам Алексей, с которым приключились необъяснимые вещи, а его детский друг, единственный друг.        Они обрызгивали друг друга каплями воды, жмурясь под солнцем. В солнечном свету Лешины волосы были золотыми, а глаза казались сапфирами. Они всё гоготали и плескались, ликуя в душе, что Девочка и Дельфин нашли друг друга. Здесь, рядом, навсегда.        Мокрые до нити, они грелись под уходящий свет этого дня. Небо окрасилось в розовый, и закат их принял с распростертыми объятиями.        — Давай не будем ни о чем говорить, Леш, — он просил, зная что они и не станут. На лице друга он не видел такого умиротворения отроду. И как бы скверно его сейчас было бы нарушать. — Оставим на потом, за чашкой чая мне расскажешь.        — С конфетами «Рачками», — добавил он довольно.        — С мультфильмами.       — И с шарлоткой.       — И с шарлоткой…       Он никогда не смотрел на кого-то так влюбленно. Как он мог пытаться влюбится в ту же Лилю, если попытки с самого начала были тщетными. В его случае это был моветон.       — А идем в наш старый двор! — Вскрикнул Нурлан.        — Бросишь камень мне в окно?       — КамнИ! Буду наверстывать упущенное! — На это Леша заливисто засмеялся.       — Смотри окна оставь мне целыми!        — Не переживай, все будет как попало. ***        К вечеру задул ветерок остужая землю под ногами, и их горячие щеки. Кромки знакомых деревьев встретились им на пути, и оба заверещали как первоклассники. Вот оно наконец-то! Бегут, бегут, и смеются, так что кажется вот-вот взлетишь. Его любимое окно, его любимое окно… Он смотрит изучающие и ему что-то не нравится. Оно было… иное? Разумеется, его здесь не было ого-го. Заместо кристально чистого окна — пыльное.       — Ты ведь здесь больше не живешь? — Спрашивает Леша стоя поодаль. Свое окно Лешу мало интересовало, только друг с наивными добрыми глазами.       — Ради тебя я снова сюда перееду. Ты злишься? — обернулся. Леша стал похожим на себя прежнего. На взрослого.        — Злюсь?        — За то что переехал.        — Пургу несешь, Нурик, — ухмыляется. Как прежде, по-доброму.       — Я так скучал по тебе. Я думал ты больше не вернешься…        Брови Леши грустным домиком сделались. Он потупил взгляд, и отвернулся. Ни то стыдливо, ни то виновато. Вокруг совсем стемнело, но фонари прилежно освещали их лица. Нурлан озадачился.        — Леш…?       Тот синие глаза подымает и что-то внутри рухнет.       — Так ты не вернешься, ты снова уедешь? — Отчаянно.       Леша молчит. Снова молчит. Облизывает обветренную губу, и жалостно отвечает:       — А вернулся ли я вообще?        Нурлан моргает. На его кровати тверже чем на обычном полу и он точно не разберет где он именно сейчас. Темнота и мрак никуда не уходили, пробки все также выбило. Кажется он был во сне, или тьма и парящие предметы заставляли его сойти с ума, что ему все это показалось. За окном никой не родной июнь, ни какой не детский двор. На речку он не ездил, и ребят из дома не прогонял. Он их и не звал. В Лилю он все-также пытается влюбится, и маму из отпуска ждет.       И речка правда тиной покрылась, и бриллиантами она не сверкала. Кажется.        И Леша. Ни глаз синих. Ни волос золотых. Без него тьма хотела его сожрать с потрохами не оставив ни куска. Играли ли она против него, или за него — не знает.       Кажется. Леша ему только кажется.