Когда-то

Леша перфекционист. Его раздражали топырящиеся нитки с рукавов свитера, не сложенная  аккуратно обувь в прихожей. Повышенные тона речей и красок. Как для человека обязательные ночь со днем, так и его корежило от белый питерских ночей, и темных зимних утр. На полках не бывает разбросанных вещей, уголки ковров всегда стык в стык, книги на полках рассортированы по цветам, корешок к корешку. Сам отруган и других ругал за нарушение его картинки, которая навряд ли бросалась кому-то в глаза. Повелось еще давно что младшие со взрослых пример тащат, и ему на это фыркнуть хотелось — из-за не подлинности окружающих его взрослых.        Леша с малых лет отмалчивался от разговоров про родителей. В любых семьях, знакомых, и просто мимо шагающих — его невольно охватывало чувство зависти. Не черное и губящее, а детское обиженное, как если бы у него отняли конфету, которые он к слову не любил. Чужие матери общались с Лешей славно по-доброму, в действительности принимая его за ребенка. Давали с чаем печенье, гладили по белобрысым волосам, и слушали взаправду. Так было с мамой его хорошего школьного друга — Семы Кричикова. Тетя Лера по своей сути была любвеобильный женщиной — то кота домой принесет, то птичке крыло залечит. Друзей Семы рада всегда видеть в доме, с улыбкой до ушей. Леша любил эту женщину, и долго мечтал чтоб в один день она забрала его от лап настоящей матери. Но чуда не случилось, и Тетю Леру, как и Сему, не видел больше трех лет. А вот к родной матери рукой подать, что с каждым годом все чаще походила на цербера.       Екатерина женщина статная, хранящая покой и дом в строгости. Ее алебастровая длинная шея была замотана в легкие шарфы, будто под ними скрывалось продолжение, и она окажется змеей. Синие глаза пылали равнодушием и льдами с которыми Леша сталкивался долгие годы, перенимая на себя, пугаясь что что-то натворил. Высокий рост удлинялся с черным каблуком, будто смотрит с высока, возвышалась, как ведьма над котлом. От нее он и перенял худые ноги с острыми коленками. Только в случае с Екатериной это было более уместно, Лешу в свою очередь делая беззащитным и на вид хрупким. Высоким ростом он не отличался, взяв этот от отца с его метром восемьдесят. Его мать, больно скверная и не щадящая, неясно как, любила и готова была любить, сквозь все обиды, своего мужа, Лешиного отца. Как это не вливалось в ее понятия; мятежа хаус в душе; нарушая ее устав перфекциониста во всех понятиях. Лишних слов с уст матери никогда не слышал, возможно из-за образа ее идеальщины, как «краткость сестра таланта», только в воспитания ребенка. Была ли это дискриминация Лешиных чувств он не знает, потому что давно не интересовался подобными вещами. С мамой они даже не собеседники, просто двое людей с одинаковой фамилией и внешними данными, ведь у него не отберешь придирчивую схожесть с ней, отчего он часто расстраивался. Быть честным, он не хотел быть похожим ни на одного из двух своих родителей: один бросил, другой не любит. И все что смог сделать Леша — так это бросить. Но не не любить. В этом они с Екатериной разны, и он был этому рад. Зато к несчастью, перенял все остальное: молчание, строгость, придирчивость к мелочам, трудность к выражению своих чувств. Его могло это все раздражать если бы не выбешивало. Биться головой об стенку чтоб во лбу дыра образовалась с который жить больше не требовалось, или принять себя девицей в заточении? С один и с другим он не смог бы мирится.     Разновидность его планов в заключении нарушены одним словом, которое еще с малых лет все еще имело для него значение. Она не была хорошей матерью, но тогда почему он не может сделать так же больно как делает ему она? Почему возвращает сползавший плед снова на плечи этой, за годы постаревшей, женщины? Отчего ее зеркальные глаза, как отражение озера, где себя он видит? Его слезы на щеках прозрачными не кажутся, как-будто серыми и пахнут домом. Руки бледные, пальцы неприлично тонкие как у смерти с ее косой, нос кажется еще кривее на худом лице где скулы напоминают больше лунки для гольфа. Все те же белые волосы теперь кажутся совсем белоснежными не отливая золотом как в летние годы его Лета. Он чувствовал себя Каем запертым со Снежной Королевой, нехотя, но по своей же совести и не вольно, подчиняясь. Только вот о своей Герде он помнил куда лучше настоящего Кая, и считал себя разумней. И мечта в уголках глаз паутинкой зарылась, о том чтоб Герда его все так же искала, в странах сказочных, на страницах книг, на одной единственной фотографии в его теплой и светлой квартире. Где его годы зубастые, почему хоронит себя в столь юном возрасте? Губы с волосами в белую припрыжку скачут, неживые. Вроде жаловался на анемию, но это был всего лишь старый друг. Не припомнит он на памяти своей, чтоб его фигура в зеркале напоминала замороженную, впервые задолго, и ее не желая. Рядом с ним его губы всегда алые, покусанные и налитые соком яблок, глаза хохочут и пряди играются с солнцем. В чужом месте — все чужое.       Наступал июнь.       ***  Прошлое. 28 марта. 2001 год. Сант-Петербург.        Когда-то, совсем чуть меньше чем через год, ему должно было стукнуть семнадцать. В его величественную цифру вступала новая жизнь, с преданными, оттого и любимыми, людьми. Он в постели ворочался, о друге своем вспоминал и трепет в груди возрастал как если бы он нырнул в огонь. Он воспроизводил как отменит свое почти юбилейное событие за ложкой любимого пирога, в уюте любимого человека. На следующей неделе март, завтра его ждет школьный долг, а одна дорога к школе с Нуриком, где они снова разделятся, но уже к вечеру запарят крепкий чай без сахара. Его больничный свет потушен практически всегда, предпочитая ему стародавние свечи. Заместо ночника.       И в его дверях давно не терялся стук его единственного родителя, что от безысходности и невозможности услышать хоть весточку, прекратил ожидать как собака хозяина с порванными заусенцами на ногтях от нервов. Его заботливый друг наклеивал пластыри и коротко прижимался теплыми губами, смущая его, заново и сильнее влюбляя. На дворе глубокая ночь, и впервые он так крепко спит. Не готовясь проснутся между ранним утром и ночью, бежав ответить на жуткую трель звонка. После единственного такого раза, он так сильно перепугался, что просил Нурлана оставаться вместе с ним. Но в последнюю неделю, ни то камень ни то гора Эверест спала с плеч, и он не был намерен быть проснувшимся. Ему снилось снежные снежинки, шорты на ногах и босые пятки, где он бегал как в сахарной пудре, радуясь и утирая пот со лба.        Раздался шорох. На юношеских плечах холодная, совсем не такая как во сне, зимняя рука. Ее пальцы больно впились, расшатывая его от сна, от неги.       Перед глазами он видел маму. Которая не объявлялась больше недели. Ее розовые щеки он увидел даже в темноте, и синие глаза смотрели вновь со строгостью, словно их не разделяли многие дни разлуки. Ее грубое и властное «Вставай», растрясло Лешу окончательно.            ***      «25 мая. 2002 год.         Тогда Март мне все еще казался теплым. Сегодняшний май напоминал разгар декабря.        Вихрем пролетевшие часы мнимых событий — привели в томительное ожидание, раннюю скорбь, глистом вьющимся в уме мыслей. Она никогда мне ничего не рассказывала: ни об отце, ни о его болезни. Я с детства жил душа в душу с неродным по крови человеком, вещая ему свою единственную любовь, с которой, здесь, меня не встречают сквозь года. Я ни капли не похож на отца: его морщинистый лоб и больной цвет лица совсем сбивал с положительных мыслей, о которых мне трепетала мама. Глаза моего отца карие, волосы каштановые, и он такой же худой как я.        Во мне играет злость, ненависть и жалость. Я не знаю какого им было вдвоем, но терпеть их компанию я пока не в силах.        Я не могу дозвониться Нурлану. Я спустил все деньги на заграничные звонки, за что получил по шее, и теперь навряд ли вновь в ближайшее время сумею позвонить. Мои письма остаются безответными. Или он не хочет мне отвечать… Но я старательно пытаюсь об этом не думать. А только то, что где-то сейчас, почтовые отделения принесут мне стопку писем исписанных любимым почерком, его рукой, его ручкой.        Ни март. Ни апрель, и вот и конец мая. Я не получил ни одного звонка, ни одного письма. Я не сдаюсь. Я буду пробовать снова и снова. Пока не заполучу его ответа.»       ***      Март.         Стук колес эхом отбивался по всему купе, который не приходился чем-то отталкивающее-звонким, скорее ему нравилось то, где он находился. Но он все еще не знает почему. Он все еще в неведении.        Глубокой ночью, после ее внезапного ночного визита, они в спешке собрали дорожные сумки, сгребли документы и оставшиеся Лешины несколько тысяч рублей, которые у него припрятаны в копилке в виде комичного поросенка. Если бы детство ощущалась как этот поросенок, то Леша явно его потерял. Бедолагу разбили молотком. Осколки которого на дне мусора валяются. И только они украшают белый чистый пакет мусорного ведра в темной ночной кухни. Ранние четыре утра ощущались совсем как сон, может поэтому он так покладисто отвечал на все приказы своей матери, что не заметил как оказался на пироне в ожидании поезда. Они ехали не долго, но неусидчиво и молча. Расспрашивать женщину о происходящем, Леша не хотел. Он глядел в окно, совсем не зная что это последний его шанс топнуть ногой о пол, развернутся и умчатся куда подальше. Разве тогда он мог это сделать? Ком в горле от зимнего холода, и сонные потерянные глаза, которые даже не пробудили в Екатерине чувство жалости и честности. В ее осанке он прочел точность и пунктуальность, так будто она военный солдат, совершает некий долг. А Алексей пятном темный распластался, то ли спит, то ли жует губу чтобы спросить. В конце ему удается задать один единственный вопрос, на который ожидаемого получает молчание, строгий взор. В такие моменты ему хотелось расплакаться, уткнутся в теплое дружеское плечо и уснуть самым верным сном. Как было бы чудесно, будь они вместе с Нурланом сейчас. Ночные пейзажи, невозможно длительные разговоры. Но он слышит тишину. Ее тишина громче стуков колес, громче собственного биения сердца. Они доезжают в таинственной тишине до конца.      ***     «Мы мчались против ветра, ранним весенним утром в неизвестное мне место. Я не надеялся на ее слова, она ни за что бы не сказала. Иногда я задумывался кто из нас больше ребенок: она или я? Почему так нечестно она поступила, я больше у себя не спрашиваю. Последний вид на мою квартиру я помню до сих пор, то как по родному она смотрела на меня впервые, будто не она пугала меня своим больничным светом, пустыми комнатами, и кричащим сквозняком. В то утро я ее не покидал — она меня ей отдала. Маме. Тогда мне было пятнадцать и все о чем я мечтал — чтоб ее жизнь хоть как-то была связана с моей. Мы смотрели фильмы, готовили поесть. Мы делаем это и сейчас, но все что я чувствую — быт, в котором я стараюсь ее не убить. Мизерная любовь во мне к ней больше не живет.        Пирон не был переполнен людьми, их было совсем ничего. Мы вышли из вагона и я быстро прочел.        Москва.        Мы были в Москве, в которой когда-то жил мой отец»         ***       В его далеком детстве он мечтал навестить отца в Москве так, будто его там ждут. Неясно одно: было ли это правдой или навешано лапшой, так как отцу потребовалась их помощь. Он не разбирался в этом, в частности от нежелания и копание в тех обидах, которые давно пора позабыть. Но забываться они не хотели, легким помутнением застревая на белке глаза, напоминая о себе куда реже чем в ребяческом часу. Хоть и делами великими он не занимался, но уматывался словно шахтер каким он себя чувствовал в старой квартире в полном одиночестве. Он мог бы часами описывать свою предательницу-квартиру, в которой оставил пол жизни, вагон и маленькую тележку воспоминаний. Про друга Алексей упоминать в последнее время не спешит, зная чем ему это чревато. Его душа с ушами скучали по беспечным речам, произнесенных колоритом людьми, приписывая туда как учителей, так и абсолютно бессовестных парочку однокашников. Мир где тебя понимают теперь входит в недостаток его жизни с которым он сталкивается каждый раз при его выходе на свет. Он сам терялся в том, что ему действительно нужно. Позади его плеч то, что зовется детством, от которого его безжалостно вырвали, по его первоначальному мнению — совершенно зазря. Однако и с прошедшими годами, где мир с ног на голову перевернулся и ,отчего-то остался так висеть, образовалось совершенно новое и нетронутое, такое единственное и чистое, что он не сразу понял, что имя тому — юность. Это было настолько ему ново. Настолько крепко, денно и нощно он вцепился за ниточку его детских лет, что совсем не спешил распоряжаться своими возможностями. Его юность началась еще тогда, когда он находился дома в Петербурге. Леша как ясный сон помнит весь шквал чувств творящийся у него в сердце, что практически считал их осязаемыми. Он как в бреду наизусть знал статный высокий рост, темень густых волос, зубатую ухмылку, и верил что если ущипнуть себя по три раза, этот образ не сойдет. Очевидным различием было то, что тогда преодолеть их расстояния можно было пешим шагом, сейчас им потребуется мольба, слезы и откровения, даже от которых, он бы, не отрекся. Его голова не лежит на твердой подушке, забитая с макушки до пят, единственным человеком, перед которым был чуть теплее льдины.      Прошлое. Петербург. Лето. 2000 г.          Для Алексея что лето что зима были равноценно ужасны. В них уживаться и выселятся труднее, чем в простую весну и осень. Нелюбовь к лету зародилась от несносной жары, комаров и мух, которые таскают еще триллион различной мошкары, выводя Лешу куда-то на нецензурную дорожку. Зато в несносную жару ходить в школу не надо, когда топить себя в сугробах по дороге к ней, нужно еще и каждый день. Леша не привередливый, а просто любитель порядка. Солнце и холодный ветер — единственное время года которое давно пора ввести на постоянной основе, а не зимний март, неразборчивый апрель, и заходящий на границу духоты май. По сути осень ему была ближе всего, и гулять в нее ему хочется чаще обычного.       Зато его Нурлан обожал все что вообще связано с улицей, дождем, жарой, снегом, грозой… У него был невероятный потенциал к любви к свежему воздуху, которым каждый раз заполнял легкие. На его фоне Леша не казался старой клячей отнюдь. Не казался он и Нурлану, даже когда он тщательно об этом ему намекал. Тот никогда не слушал.       Их взаимоотношения были… сомнительными. С одной стороны они друзья. Друзья детства, единственные любящие люди друг у друга (конкретно со стороны Алексея). Но в то же время, то, что связывало их второй нитью — считалось психическим заболеванием. И хоть запрограммированный обоих разум на общественном мнение — необыкновенным образом не шел в штыки с их «странностью». Говорить об этом кроме как друг с другом строжайше исключено. Не потому что стыдятся, а потому что боятся. То, что сделал когда-то Нурлан — разбило Лешу в свое время. Прошло с того дня не так уж и много времени, не больше пары месяцев, за которые сугробы сменились на зеленую траву, а их руки в объятьях задерживались дольше. Тот скромный, беглый, скорее детский поцелуй не воспринимался Лешей как чем-то из вон выходящих. В нем самом было столько пустот, столько нелюбви, что в тот самый момент, Нурлана хотелось спрятать и любить так, как хотелось чтоб любили его.       Говорить о чувствах не было надобности. Они знали все без слов, без ненужных признаний. В их семьях не было на кого равняться. Обе из них неполноценны. Отец Нурлана был просто пьющим мудаком, а Лешин эгоистом и кидалой. Любящей матерью обзовется только младший, тем временем как у белесого мать стояла где-то рядом с бросившим его отцом. Двоих родителей Леша родителями не считал, принимая их уставы в жизни, больше не планируя ничего возвращать. То, что не успел ощутить вовсе.        Нурлан умел любить. Он умел чувствовать. Его теплые глаза смотрели в его с горящим обожанием, который не совсем знал как выражать. Они были слишком молоды, невероятно юны, для настоящих выражений, отчего двоим хотелось придумать нечто понятное им двоим, нечто такое же трогательное. Они пекли вместе шарлотку, пересматривали старые мультфильмы. Подолгу оставались у него в больничной квартире, где на эти дни перепадал свет, сверкая чем-то теплым.        Но это не то. Далекое от истинных соображений. Скорее боялись спугнуть, чем сделать что-то не то. И мешая все это воедино. Бред.       Когда-то на любимых улицах смеркалось намного позднее, почему он и сбил свой режим, привыкший до этого засыпать под темное небо. Когда летом в девять было куда светлее. В его комнате горит неяркий свет светильника, пахнет постиранным бельем и сам он дочитывает «Мастер и Маргариту», совершенно принудительно школьной программой, которой он задолжал уже две темы, одну из которых придется закрывать в день каникул. Спасибо Алла Степановна, но могла бы поставить эту несчастную тройку и дело с концом. Глаза сон не ловит, мысли летают как-то слишком вольно для чтения книги, по которой ему, между прочим, еще и тему закрывать. Вот Воланд что-то говорит, может что-то обсуждает с Бегемотом… Леша совсем прекратил понимать что читает, отчего он потом опечалится из-за потребности перечитывать еще раз. Стряхивает бесшумные мысли и перечитывает заново. И ничего. Книги у Леши не занимают место в сердце, потому что никогда сосредоточено и увлечено их не читал. Или не хотел прочесть. Каша-малаша.        В его окно, привычным мелким стуком, летит мелкий камешек. Про себя усмехается, обречено, но по-доброму, качая головой. Встает, и очевидно видит любимого товарища с улыбкой и руками в карманах. Сверкнув взгляд в взгляд, Нурлан послушно идет к отворенной двери, за которой его ждет Леша.       Настроение у него чудное — знает он, пропуская волевого друга к себе в комнату. На нем легкая футболка и застывший запах свежести, от чего он понял что Нурлан пришел из дома.       — Нигде не гулял? — Леша.       — Только с Ангелиной увиделся, просила темы пересказать. — на вопросительный, толику укоризненный взгляд, Нурлан продолжил: — Подхватила какую-то серьезную простуду, слегла и все годовые пропустила.       — Ну и как? — сменил он взгляд на будничный.       — Вполне себе. Не думаю что завалит, Геля умная, но для меня на характер трудно переносимая. Капризноватая. — заканчивает он с улыбкой. — О, и за тебя спрашивала!       — С чего бы ей спрашивать? — ведет бровью.       — Говорит что меня с огнем не сыщешь из-за тебя. Что ты меня украл у всех моих одноклассников.       — Чего? — смеется Леша, прикрывая синие глаза.       — Вообще они правы. Я думаю что ты действительно меня украл. — мягко говорит младший подсаживаясь ближе к телу напротив.       — Попроси у них прощения от меня, но только из вежливости. Виноватым себя не считаю, ни о чем не жалею.        Нурлан смеется, сказав что обязательно передаст, и тихонько замолк, коньячными глазами касаясь его кожи. Он смотрел так часто, Леша знает, но за этими гляделками обычно ничего не следует, только ловкий поцелуй в лоб, и они меняли тему. Предвидеть грядущее он не считал нужным, ведь им всегда найдется чем себя занять до глубокой ночи, до совсем раннего утра. И на улицах сумерки желанные опустились, наконец принимая облик настоящей ночи, в которую он предпочитал окунаться сном. Но перед ним сидит человек, совсем гнетущей его своим любопытством, от которого его уши начинали гореть. Красный мак цветущий на его холодном лице, забавлял младшего друга не спеша прерывать ни цветение, ни единый миг. Его мысли кружатся в неизвестной форме, напоминая неизвестное, хаус и метание. Где на его руках пожар и мороз в одно время украшают, бросая из стороны в сторону, когда он вовсе не шевелится чтоб вдохнуть.       — Я могу?       — Можешь что?      Его голос не напоминает дрожащий как если бы у зайца была человечках речь. Немного в спешке, горячо, но словно бегло, словно слова идут вперед.      Друг молчит, оттого завораживая его в придуманную игру, в которую теперь вовсе не боялся вступить, мечтая заполучить членство. Хриплый смех с волнением проносится с чужих уст, и он вслушивается распознавая как шифр. Они двое заинтригованы.       — Я могу тебя поцеловать?       — Ты делал это и до этого, с чего бы тебе спрашивать?       Вопросом на вопрос, дерзость на дерзость, клык на клык. Улыбка напротив отнюдь не безобидная. Он продвигается ближе, не смущая и не смущаясь. Длинные пальцы, обклеены пластырем, касаются макового уха белесого, ни разу не пытаясь его остудить своим жаром, очаровательным жаром. Он ведет с уха до шеи одним тягуче медленным касанием, сплошной полосой, покрывая белую кожу в беглые мурашки. Ровный нос так мелко щекочет, так трогательно ощущает аромат длинной от матери шеи, что в любой другой раз его бы выбило на хохот. Да вот стена под спиной стала благой опорой, пока его кожу чувственно, робко касаются. Когда терпкий жаркий воздух витал между лицами, он потерял счет стуков сердца, ошибочно принимая его за сдавшегося и не бьющегося подлеца, который так же как и он сам сдается в руки друга. Какого же друга…        Губы Нурлана мелко дрожат, очень смахивая на страх, а не на сдержанность. Касание губ казались одинаковыми как и в первый раз, так и в крайний до этого, однако шелк и нежность будто возросли на толику и больше. Слишком медленно, шумно, без вульгарности и бреда. Он спрашивал не за поцелуй — за нечто новое, за касания и открытость, наконец прямую, а не косвенную. Он завороженно оттягивает нижнюю, нежно и не нарочно, так как знал только сам Нурлан, так как наконец позволили. Они не борясь за ведущую роль, сливаются как реки впадающие в моря, как дрова кинувшие в костер. Казавшая ненужная в этот миг страсть, накатывает до боли верно, и взаимно. Язык касается чужого, встречаясь в безобидной схватке за негой, а не за первенство. Его мычание теряются в поцелуях; руки блуждают, только сейчас так правильно заводя. Голова идет кругом от чувств переполняющих внутри, вряд ли они были поддельными как никогда ему не казалось, но в этот торг — он поверил словно в Бога, которого  воочию завидел. В тот вечер — скорее уже в ночь — его сердце было предано им самим же, отданное другому человеку. Навеки.       ***       «От заполнившей меня любви, я даже не смел убегать. Я с каждым днем пытался расцвести ради него тем самым боголепным цветком, в котором он смог бы увидеть правду. Моя искренняя, да того же и тайная любовь, наверняка до конца ему не известна. Я корю себя, виню себя за пустошь и горе застывших у меня в горле как ком.        Я прекратил ее ждать тогда, когда она вернулась. В ее глазах я прочел равнодушие и присущую ей непринужденность. Она не научила. Вот и не отдал тому, кто действительно мечтал об этом.        Прости меня, мой Нурик. Глаза твои мне только снятся.»        ***      Солнце не гаснет. Оно уходит, но вновь объявляется, так ярко и так крепко, что некоторые не вспоминают о его уходе. Снег, холодные онемевшие руки, мрак. Разве солнце грело тогда?              2002 г. Перемены.         Менялось многое: от времени до людей. Он так часто видел долгожданные в детстве лица, что мечтал их забыть. Его руки не касаются его, они не теряются в долгом жаре — только холод. Невероятная стужа поселилась в этом месте, что родная квартира в Петербурге казалась теплыми краями. Но Лёша не птица, он не умел летать, у не было крыльев. И права улететь. Когда его нога зашла за порог впервые два года назад — в его душе не силилась паника или потеря. Только желание очутится скорее снова в аэропорту, наконец взлететь, хоть и чужими крыльями. Но он не взлетает. Уже какой год он все никак не сумеет достичь своих теплых краев, все никак не окунется в нужный ему мир, где есть он. Начиналось все скудно.         Его глаза встречаются с отцовскими, и вот ему снова шесть. Леша глядит словно хочет не верить в это, ведь в душе ничего не происходит. Дыхание ровнее ровного, глаза хранят привычный холод. Материнский. Как у нее. Они знакомятся заново как взрослые люди со своими пробелами и желаниями. Только вот желания Леши были вторичными — когда отец умирал от рака. Узнав то, что всю жизнь, все время скрывала от него мама, Лёша прискорбно заметил свое равнодушие. Смерть отца, как и его существование навряд ли могло что-то изменить. Да вот никто так не считал: ни мама, ни папа. Сергей такой исхудалый, так не похожий на знакомого ему человека, который никак не мог быть его отцом. Не мог, и принять это сложно. Пришлось.        День за днем, мысли за мыслями, Алексей мечтал забрать болезнь папы и самому поскорее отправится на тот свет. Голова так болела от бессонницы, так раскалывала реальность со сном, что оставаться в здравом уме у него не выходило. Он как ясный день помнил как подошел к матери, и спросил то, что на устах все время.      — Когда? Когда вернемся? Когда вернусь…Я?      — Когда-то.        И это «Когда-то» стало мировоззрением для всех его часов, как и здесь проведенных, так и любимых дома.       Она кричала, рвала и метала как только завидит его умоляющий взгляд. Отмашки с каждым годом били все больнее.        Его отец болен. Его. Отец. Он сидел с ним пока мама проводила время на работе, разговаривал с ним, и много в себе копался. Находил утешение в последнем знающем его человеке, и был абсолютно повержен с приходом женщины, видя ту же самую картину спустя столько лет. Вот ему снова восемь, и вот он встречает маму уставшую с работы, заваривает ей чай и снова идет спать. Каждый день. Сейчас с ним так каждый день. В стену летело не мало кружек и посуды, от его обреченности. Лёша в действительности считал, что как только отец пойдет на поправку — они с мамой улетят, чтобы Лёша остался там. Поступил туда в университет, и строил свою жизнь с любимым человеком. Но Сергей на поправку не шел, и Лёша поступил в университет здесь. Заграницей. В ужасной ему Швейцарии.        По началу учебного года, Екатерине пришлось подолгу таскаться изо стороны в сторону от дома до бывшего мужа, и так по кругу. Только теперь так бегал и Лёша. Часы работы у Екатерины сократились, а учебу его пропускать ни в коем случае нельзя было. В школе Алексей учился терпимо, никогда не был отличником, но и бараном себя не считал. Первый год другого языка — полностью убило в нем все, и от отчаяния, он выучивал все, что считал нужным. За пол года он мог перекидываться парой фраз на немецком и итальянском, и совсем немного французском. Горд за него никто не был. Или он просто об этом не знал.      ***      — Я хочу уехать.       Отец смотрит на него с сожалением, полным отсутствием гнева.       — Я не хотел чтобы вышло именно так, но только благодаря вам с мамой я все еще дышу. — говорит Сергей и Леша придушить его уже не хочет. Так сильно он устал.       — Ты идешь на поправку?       — Я не думаю, Леш, совсем не думаю. — качает головой. — Лучше скажи, почему ты так хочешь обратно?                Леша считал этот вопрос очень глупым. Что и сказал, в ответ он услышал следующие:         — Разве это не мечта каждого очутится в Европе? Учится здесь, работать?         — Моя точно нет.         — В чем же она? — и правду любопытно.         — Пап, отпусти меня, умоляю… Если тебе становится лучше, то мне только хуже.        — Как я могу, сынок? Побудь рядом еще годик, прошу. И ты вновь будешь свободен.            Лёша чувствовал что он плачет перед тем, кем не стоит этого делать. Но отцовские губы целуют его макушку, и он впервые чувствует что у него есть родитель.                  «Неизвестно мне как, но мой отец действительно им стал»        ***         В его университете, он долгое время был сам по себе. На него глазели, он был многим интересен. Так совпало, что на второй год его пребывания в учебном заведении, он познакомиться с двумя парнями, которые оказались русскими. Вот тогда его жизнь стала чуточку лучше.       Звали их Эмир и Илья. Один из Нальчика, а другой из Воронежа. Оба встретили Лешу «Лехой» и часто пытались заставить его поесть, учитывая тот факт, что сам Лёша себя едой не ограничивал. Так ему казалось. В 2003 год, в разгар их дружбы, они втроем оббежали всю Швейцарию, в те дни, когда мама была дома и можно было развеется в свой «выходной». С парнями отношения ложились как по маслу и времени на ссоры и споры у них точно не было, потому что втроем позиционировали себя взрослыми людьми. Никто из них не пил, уж точно не курил, и вели себя более чем достойно. Лёша любил своих новых друзей, и рад был знать, что те любили его точно так же. Он не делился с ними о своем грузе, не делился тем, что наблюдал смерть отца собственными глазами изо дня в день. Но всегда рад был выслушать как девушка Света очень нравится Эмиру, и слушать про картины Ильи. Было ли это не честно? Не знает даже он сам.       ***               С рассветом, наблюдалась прошедшая ночь, с незаметными звездами. На дворе пока еще холодно, но скоро снова начнется жара, которая не проникнет сквозь его плотные шторы.       В такой обстановке умер его отец.         2004 год. Смерть Отца.       Четыре года. Он был около него четыре года. В один из дней, его желание вернутся домой «замылилось», оно уступало тому, чего он хотел так яро в последнее время. Чтобы он жил дальше, чтобы выкарабкался. Каждая морщина на его сером лице заставляла Лешу беспокоится и опекать его сильнее. Когда улыбка становилась все вымученней и вымученней, Алексей прятал слезы в его слезах. «Я скоро умру, сын» — сказал он ему за неделю до смерти, а Лёша так постыдно себя корил, когда мечтал услышать эти слова чтобы вернутся домой. Не хочет он! Он папу наконец обрел, простил предателя. И сам предателем стал. Семья — слово которое не влекло его уже долгие годы своей жизни, теперь снова так сильно много для него значило. Да плевать даже что мама Лешу совсем не любит, пусть и так дальше будет продолжаться… Но только рядом с папой. Которого больше нет. И вот оно — мечта сбылась, которая преследовала его изо дня в день… но хочется рыдать, хочется прогнать маму, чтобы остаться с папой наедине, ведь с ним, он чувствовал себя его сыном. Единственным сыном который был у Сергея.       Пустота. Ужасное чувство пустоты. И вот Екатерина напротив стреляет сигареты, хватается за голову и тихо оплакивает своего мужа.        Алексей забыл и про письма, и про звонки родному человеку. После потери папы, он набрал выученный номер спустя долгое время перерыва, и когда вновь в конце трубки он не учуял заветный бас, осел на пол в слезах и просидел так, пока не заснул самым страшным сном в его жизни. Без отца, без друга, без матери. Он одинок. Страшно одинок.           ***      — Я хочу уйти.       — Не морочь мне голову, Леш, умоляю. — ее голос совсем стальной. Не любящий.       — Я хочу уйти. — повторят он по слогам, заставляя женщину взглянуть на себя.       — Куда ты уйдешь, Алеша? Прошу, давай мы не будем говорить об это вновь! — но вот она уже вспылила.       — Я возвращаюсь в Петербург. Как только уйду на каникулы в университете. — говорит лилейно потягивая теплый зеленый чай.                Лицо знакомой ему женщины погружается в гнев, в страшный гнев, в котором она кричит ему запреты, и похоже совсем не смыслит в них же.       — Я тебя не пускаю. — она похожа на сумасшедшую, сбежавшую. Ее приятное в обычаи лицо, сейчас совсем пенсионерское, совсем немолодое. Потерю мужа она воспринимала все  так же глубоко к сердцу, когда Лёша, получив позволение от отца, решает что время пришло.      — Я тебя вовсе не спрашиваю.      — Не пущу! Ты! Ты останешься здесь!      — Я возьму билеты за свою стипендию, ее вполне хватит на дешевый.      — Не пущу!!! — верезжит, не хочет. Лёша тоже не хочет ее бросать. Но силы духа его покидают. Первый год после ухода Сергея, он старался держатся вместе, быть рядом и помогать себе справится с душащей апатией. Он не мог бросить маму, ведь обещал отцу, ведь обещал себе. Но второй год он точно не осилит.       — Ты психбольной, Лёша!!! Ты туда не вернешься, никогда! Я не позволю чтобы мой сын был таким чудовищем!       Лёша внутренне напрягается, но совершенно верно понимает о чем говорит мама.       — О Нурлане?       — О нем самом! Вы оба ненормальных! И если его мать этого не видит, то я еще как вижу!         Алексей ее не слышит. Он не хочет ее слышать. Его сердце сжалось когда впервые за четыре года, он смог произвести это имя вслух, при ком-то. Оно сладкой рябью осело на языке, и ясной горькой правдой на глазах. А если его там не ждут? А если его друг про него забыл? Ему печально осознавать любой исход. Ведь во всех он глубоко виноват, и заполучить прощение от Нурлана будет слишком сложно. Ведь и сам Лёша едет в неизвестность: где Нур, он совсем не знает. И он его любит. Даже так долго прибывая вдалеке от него, Лёша его любит. Как любит человека, у которого хранится его сердце. Возможно он совсем не рассчитал свое неумение выражать свою любовь, и хоть пройдет столько же лет, ничего не изменится. Он не умел ее дарить, но так трепетно умел хранить.       — Тебе так неприятно что он меня любит? — спрашивает совсем тихо.      — Это не неприятно! Это отвратительно, гадко, ужасно! Я не узнаю тебя, сын. Неужели смелости набрался?!                Кажется еще с самого детства, Екатерина так сильно хотела чтоб ее сына не любили. Сама она свою любовь не дарила, и могла ли она хоть что-нибудь дарить? Его отец желал быть рядом, даже спустя их разлуку, он хотел видеться с сыном, но женщина на отрез отказала. И Лёша узнал об этом только потому, что папа был смертельно болен. Она привезла его в другую страну, заставила сидеть с полу-инвалидом, заставила Лешу почувствовать себя любимым, на грани смерти, человеком, и вот, в которой раз, любящие его люди — уходят. Или уходил все время Лёша? Или что-то тянуло его всегда за собой? Или кто-то…        В его глазах совсем нет слез, только мольба, в которой он находился последний год. Он так чудовищно устал, что лечь рядом с отцом было очень правильным решением. Но тот туда отнюдь не собирался. Он просто спросит, а потом исчезнет. Наконец улетит…      — Почему ты так хочешь, чтоб меня не любили?