Не место для бабочек III: Клинок доблести

Стоило войти на территорию форта, как у всех разом нашлись неотложные дела. Разве спасителям силы крестоносной не полагается комфортный отдых часов эдак на дцать? Вот куда спешить, неужто демоны сами себя поубивают, если просто чуточку отдохнуть и перевести дух? В конце концов, помимо физической измотанности, есть еще усталость эмоциональная. Какой ужас, столько смертей и крови! Камелия просто вне себя от паники! По крайней мере, всем вокруг положено так думать. Ан нет, из толпы выныривает пастушок Кьядо и тащит бедную измученную девушку к полевому госпиталю, который за время командорской прогулки по пещерам успели разбить во внутреннем дворе форта. Широкие шатры завалены ранеными и обреченными, вокруг которых суетятся сами похожие на живых мертвецов лекари. Кьядо пихает Камелии в руки бадью с водой и не слишком чистую тряпицу. — Н-нужно промыть раны, г-госпожа. Рук н-н-не хватает, а о вашей доброд-детельности ход-дят леген… — затыкается, не увидев на лице «госпожи» никакого энтузиазма и делает вид, что срочно решил подать воды завтрашнему жмурику, хрипящему что-то с одной из расстеленных прямо на земле циновок. Что же, репутация должна оставаться чистой. Камелия, превозмогая омерзение, смачивает тряпицу в воде, чуть пахнущей лечебным зельем. Тянется к наименее мерзко выглядящему крестоносцу, бледному, с жутковатой культей вместо руки. Бинты пропитались кровью и чем-то желтым. Хочется верить, что это очередная лечебная мазь, а не что-то еще более отвратительное. Влажные тряпки неохотно отпускают рану; раненый стонет, не открывая глаз, и Камелия коротко бросает на него заговор сна. Слабенький, практически бесполезный в бою, здесь, в лазарете, он оказывается очень к месту. Промыв рану, аристократка больше автоматически, чем из желания помочь, шепчет еще несколько слов силы, запечатывая изорванные сосуды, мешая крови покинуть измученное тело крестоносца. Кто-то из лекарей пихает ей в руку чистые бинты; Камелия, поглощенная своим занятием, едва замечает это. Бормочет несколько слов, отбрасывая от солдата заражение, туго бинтует культю и почему-то совсем перестает думать о том, насколько глупым и неприятным делом занята. Следующего пациента она выбирает также бездумно — не выбирая самого чистенького или опрятного. Промывает рваные раны на шее, спускает бинты с ключицы и шепчет лечебные заговоры. К третьему пациенту окончательно вливается в рабочий поток, будто бы в дреме, не приносящей ни отдыха, ни спокойствия. Стоны раненых вокруг становятся все тише — каждому, к кому прикасается, Камелия дарит целительный сон. Разговоры лекарей за спиной смолкают; она понимает это, когда затягивает бинт последнему раненому в шатре. — Л-леди Камелия, вы… — пастушок Кьядо возвращает Камелию к реальности, тянется липкими от лечебных мазей пальцами к ее запястью, забирает из руки ком пропитанных кровью, гноем и демоны знает чем бинтов. — О-очень помогли, с-с-спасибо. Камелия будто бы просыпается, рефлекторно выпускает из рук грязные тряпки и отшатывается от пастушка, будто бы он вдруг превратился в какую-нибудь омерзительную нежить. Что это было? Почему она делала все это, почему рылась в мерзких ранах и заботилась — духи, а ведь правда заботилась! — о людях, на которых ей плевать? В голове все перемешивается, Камелия, не прощаясь, покидает лазарет — бежит прочь так быстро, будто все те, кто видел ее сейчас, непременно бросятся следом и потребуют еще немного поработать. За это время на язву успел опуститься вечер — ночь накрывает черно-бурыми тучами небо на востоке, с запада едва теплится полоска алого света. Из-за высоких, хоть и побитых временем стен старого форта не видно ни солнца, ни уходящего вдаль горизонта язвы. Где-то там, со стороны южных ворот, скрывается утраченное святилище, с севера же видны шпили Дрезенской цитадели. Камелия останавливается у входа в крепость и оглядывается, ощущая себя так, будто оказалась в этом месте только что и совершенно для себя неожиданно. Внутри что-то ломается, с хрустом падает вниз, заставляя задрожать и почти подогнуться колени. Она ведь могла умереть. И может умереть завтра — или прямо сейчас, если какой-нибудь заблудившийся бабау подкрадется к ней со спины. Всего один удар — точное, уверенное движение когтя или клинка — и не будет никакой Камелии, нигде и никогда. Будет ли по ней хоть кто-то скучать?.. «С каких пор для меня это важно?» А стало важно. Чтобы непременно скучали, чтобы боялись за нее тогда, когда ей самой бояться нельзя. Чтобы закрыли, укрыли от ужасов, которые грозят ей и в жизни, и в посмертии. Что скрывается там, за границей, которую нельзя пересекать живым?.. — Вот ты где, — почти насмешливо, с капелькой облегчения. Камелия оборачивается. Иламин явно выглядит бодрее и живее, чем она сама — он успел отмыться и переодеться, на поясе блестят свеженькие склянки с какой-то цветной дрянью. Улыбается — жестко изогнув красивые губы, склонив набок голову, позволяя упасть на плечо отросшим снова огненно-рыжим патлам. А он… скучал бы?.. Камелия улыбается ему в ответ, небрежно стряхивая с изодранного рукава подсохшую бурую кровь, смешанную с зеленоватой лечебной мазью. — Занималась делом, пока ты прохлаждался, — отвечает она на вопрос, который никто не задавал. — Теперь прохлаждаешься? — Отдыхаю. Имею на это полное право. Он протягивает руку, ожидая, что она вложит в нее свою. Размечтался! К Камелии возвращается надменный задор, которым так легко скрывать страхи и ненависть ко всему и всем. Она холодно улыбается, разворачивается и идет к крепости — прекрасно, впрочем, зная, что он последует за ней. Не просто же так искал? *** Было хорошей идеей занять крошечную каморку на первом этаже крепости — городская девочка будет несказанно рада принять ванну. С ней Лиму пришлось заморочиться посильнее — целую деревянную бадью нужного размера оказалось найти не сильно проще, чем достаточное количество чистой горячей воды. Камелия входит в комнату, которую он приготовил, и останавливается на пороге — кажется, на этот раз удивление перебило желание язвить и играть в неприступность. — Это… — Ванна. — Это деревянная бадья с мутной водой, Иламин, — к ней быстро возвращается самообладание, как и всегда. Лим усмехается; кажется, ему начинают нравиться и эти ее привычки. Губы изгибает холодно-вежливая улыбка, но в лазурно-зеленых глазах намек на благодарность. От этого в холодном старом форте будто становится немного теплее. Получив то, чего ждал, Лим пожимает плечами: — Лучше, чем ничего, — и разворачивается, чтобы выйти и дать своей леди время на вечерний туалет. Она удивляет его в очередной раз, когда неожиданно прихватывает за рукав. — Помоги мне раздеться, — в голосе ленивые приказные нотки, но за ними Лим чувствует совсем другие слова и интонации. Кажется, Камелия просто не хочет оставаться одна — и Лим не намерен отказывать ей в такой понятной прихоти. Ветер, пропахший кровью и серой, тянет к окошку-бойнице дым от небольшой жаровни — ее тепла едва хватает, чтобы держать температуру в этой каморке сколько-нибудь приемлемой для обнаженного тела. Под пальцами алхимика податливо распускается шнуровка плотного кожаного корсета. Камелия сосредоточенно возится с пуговицами рубашки и выглядит совершенно обычно для себя, ее движения мягки и изящны, и от той женщины, которую он видел в лазарете, не осталось и следа. Там была целительница — заботливо поправляющая подушки раненых и умирающих, накладывающая целительные заговоры и меняющая повязки; Лим в любом случае собирался сделать Камелии подарок в виде горячей ванны прямо посреди язвы, но теперь это приобретало совершенно другой смысл. Он оказался прав насчет нее — там, в утраченном святилище, Лим больше всего боялся потерять Камелию навсегда, потому не ушел вместе со спасенными рыцарями преисподней, а продолжил искать. Верил, что найдет живой — а она в это время шла к нему совершенно с другой стороны. Решительно, уверенно приближалась, и даже попала в ловушку, потеряв бдительность при виде его бездыханного тела. Демоны во главе с Минаго успели позубоскалить над этим — шутка ли, они, не сговариваясь, повели себя ровно одинаково, лилиту даже не пришлось придумывать другой уловки. Значит, Лим и правда дорог Камелии — это не такая уж и игра, не такой уж и спектакль. По крайней мере, в меньшей степени, чем думает она сама. Он помогает ей забраться в большую, очень большую бадью — и Камелии все равно приходится согнуть ноги в коленях, чтобы уместиться в ней целиком. Она позволяет ему ополоснуть себе волосы, размазывает куцую мыльную пенку по плечам и груди; пытается делать это соблазнительно, но пальцы, сжимающие кусочек мыла, все равно немного дрожат. В этом и была загадка Камелии все это время, и алхимик мог бы догадаться и раньше. Ведь там, в Кенабресе, на окнах комнаты Камелии он видел решетки. Это бессмысленно, зачем сажать в клетку юную девушку, зачем заставлять ее сбегать на свободу только тайком? Должно быть, Гверм был слишком озабочен ее непростым характером — настолько, что испортил его окончательно, заставив Камелию посадить под замок собственное сердце. И только сейчас Лим, кажется, подобрал правильную отмычку. Покончив с мытьем, Камелия черпает побитым ковшом воду, смывая с себя остатки мыла; вода потоками стекает с ее плеч, волос, груди, заливает пол комнатки. Камелия усмехается — почти холодно, но с ноткой абсолютно детского веселья. И алхимик усмехается ей в ответ, подавая сероватую, но вполне чистую простынь. — Вытирайся. Нужно одеться, — бросает он отрывисто вместо всего, что хотел бы сказать. Вспоминает видение, которое явилось ему за гранью жизни — что он должен был решить? Свое отношение к Камелии? Что же, с ним получилось разобраться достаточно быстро. Было ли это божественным откровением, или предсмертная агония просто притянула первое попавшееся иллюзорное видение из-за границ его сознания? Кто знает… Так ли это важно теперь? — Одеться можно и потом, — кокетливо произносит она. Отпускает простынь, открывая лунному свету влажную светлую кожу, кажущуюся теперь сияюще-белоснежной. По узким плечам девушки тут же пробегает дрожь, и Иламин торопливо стягивает собственный плащ, накидывает ей на плечи — раньше, чем успевает об этом подумать. — Не здесь. Холодно. Камелия косится на пряжку его ремня… или даже немного ниже. — Слишком стар для таких ус-словий? — голос дрожит; Камелия торопливо сжимает зубы, подавляя подкатившую икоту, но дрогнувшие плечи выдают ее с головой. Капризничает совсем по-детски. Девочка, которой не дали нормально повзрослеть, заперли в четырех стенах, закрыли от мира оконными решетками. Не научили ни любить, ни привязываться, ни даже общаться… и, наверное, хотели от нее доброты и понимания. Глупо и безнадежно; он кривит губы, тянется за одеждой, шипит сквозь зубы на собственную непредусмотрительность — не подготовил для Камелии сменного белья, да и где бы он его взял? Девушка, закусив губу, с явным разочарованием принимает кучу грязного тряпья из его рук, переступает по холодному полу босыми ногами, умильно выглядывающими из-под теплого плаща. — Нужно найти комнату потеплее, — кивает она наконец. Все найдется — и тряпки, и еда, и даже бутылочка дрянного эля из крестоносных запасов, но немногим позже. А еще через четверть часа это будет совсем не важно для них обоих. В этот раз она заснула неожиданно, едва они забрались в прогретую дорожной печкой крохотную палатку — не было ни обещанного бурного секса, ни даже колючих жестоких шуток или капризных жалоб на отсутствие комфорта. Вымоталась, устала; впервые Иламин видит ее спящей так близко, на собственном плече. Во сне она выглядит безмятежной и будто бы чуть улыбается. Что снится Камелии Гверм, богатой девочке из Кенабреса? И она ли сейчас здесь, на подступах к Дрезену, или эта Камелия уже не имеет к той никакого отношения? Где-то за пологом палатки бормочет Хоргус, приближаясь, а после удаляясь прочь. Ищет ее? Не найдет, и никто не найдет, пока сама Камелия об этом не попросит. Она все еще не понятна ему до конца, полна тайн и сюрпризов, но за последние дни Иламин, кажется, узнал ее лучше и стал ближе к разгадкам, чем кто-либо. Это сложно назвать романтическим интересом или похотью — все уже слишком запуталось, чтобы иметь внятное название. Она просто нужна ему — по крайней мере, пока. Загадывать Лим давно перестал, устав ошибаться в своих надеждах. А что до тайн — бес с ними, с тайнами, все обязательно откроется в свое время. В конце концов, Лим и сам совершил множество ошибок, за которые пришлось дорого заплатить. Может, именно это и привлекло его в Камелии: они будто поломанные шестеренки в отлаженном механизме общества, травмированные, не нужные ни близким, ни далеким. Одиночки, которые не выбирали эту судьбу. Могут ли двое неправильных, сломанных, помочь друг другу? Остался последний рывок, последний бой. Потом крестовый поход пойдет своей дорогой, а Мерисиэль и вся ее команда, к которой Иламин снова невольно себя относил, своими. И тогда уже можно будет показать Камелии все, что она пропустила в своем заточении. А пока пусть спит; в конце концов, подъем будет ранним, никак не позднее шести утра их обоих вызовет командор, чтобы объявить, как и когда они войдут в Дрезен. Скорее всего, у Мерисиэль уже есть какой-то план, и она собирается его придерживаться — а значит, рассчитывает на помощь своей боевой группы, куда неизменно входят и шаманка, и алхимик. Почти интересно, какую заварушку она придумала: в конце концов, Иламин не верил, что командор и правда просто пойдет напрямую к городским вратам, с горнами и флагами, как о том поговаривали в ставке. Она ведь не Голфри и не будет настолько недальновидна? Хотелось в это верить. Лим осторожно прикасается губами к виску шаманки, и этот жест выходит более интимным и личным, чем все, что происходило между ними раньше. Камелии можно и нужно отдохнуть, у алхимика же еще слишком много дел — поставок в ближайшие несколько часов ждать не приходится, а запасы зелий и мазей подходят к концу. В другой части лагеря собираются все сколько-нибудь сведущие в зельеварении, в полевой лаборатории давно кипит работа; бросив последний взгляд на укутанную в спальник девушку, Лим торопливо покидает палатку. Боится передумать уходить, если останется еще чуть дольше.