Эроин

Чонгук никогда не понимал тех, кто ждет зиму и снега. Еще больше он не понимал сказки, в которых авторы описывали зиму волшебным временем года. Хотя, на то они и сказки, и Чонгук очень рано понял, что в жизни их не бывает. Зима для Чонгука — это холод и отвратительные сквозняки, дующие из каждой щели. Зима — невозможность играть во дворе из-за отсутствия теплой верхней одежды, это постоянное чувство голода из-за недоедания и страх обморожения. Чонгук правда не понимает тех, кто любит зиму, и уверен, что никогда не поймет. Он дожил до очередной суровой зимы, а теперь, дрожа от холода, прячется между двумя зданиями, всматривается в покрытую снегом, как белым покрывалом, улицу и ждет, когда ищущие его мужчины исчезнут с поля зрения. Чонгук с трудом выдерживает лижущий через дыры в ботинках ноги сквозняк, греет руки своим дыханием. Сегодня он в четвертый раз сбежал из приюта и надеется, что в этот раз его не найдут. Он готов ночевать хоть на покрытой снегом скамейке через дорогу, бороться с погодой и даже проиграть ей, лишь бы не возвращаться туда, где у его врага несколько лиц и победа всегда за ним. Чонгук еще совсем ребенок, но он уже знает, что такое ждать смерть как избавление, каково ложиться спать каждую ночь с одним единственным желанием никогда не просыпаться. «Дети в этом мире взрослеют быстро», — любит повторять один из тех, кто ищет его и прямо сейчас стоит через дорогу, но Чонгук никогда не думал, что взрослеть означает мечтать о смерти. Мужчины наконец-то садятся в старый пикап, и маленький альфа, оглядываясь, идет к скамейке, которая, возможно, станет его последним пристанищем. Чонгук опускается прямо на заснеженную поверхность и, стуча зубами от холода, всматривается в витрину забегаловки, из окошка которой идет пар. Он вдыхает доходящий до него запах рамена, прикрывает веки и представляет, что насыщается, только думая о нем. К нему подбегает омега лет семи, одетый в голубой пуховик и смешную шапочку с ушками, собирает с края скамейки снег и забрасывает идущего к нему мужчину комьями. Чонгук понимает из короткого диалога, что мужчина — его отец, отодвигается еще дальше и исподлобья их разглядывает. Интересно, каково это: вот так беззаботно гулять со своим родителем, играть с ним в снежки и получать в ответ полный нежности и тепла взгляд. Чонгук очень старается, но представить не может. На Чонгука так никогда не смотрели, и он не знает, что именно он будет чувствовать, если посмотрят, но понимает, что ему бы понравилось. Из-за созерцания чужого счастья ему уже не так холодно, и желудок, кажется, смирился и утих. Омежка звонко смеется, барахтается в сугробе, пока отец шутливо его в него закапывает. Чонгук сильнее кутается в застиранную тонкую курточку и, поднявшись со скамейки, голыми руками начинает формировать снежки, решив помочь ребенку победить отца в неравном бою. Заметив действия Чонгука, мужчина поднимает сына на руки и, покосившись на странного и угрюмого ребенка, торопливо удаляется. Чонгук, который привык к тому, что к нему и к таким, как он, всегда такое презрительное отношение, вдавливает покрасневшими ладонями снежки в скамейку и поднимает лицо к небу, будто бы оно когда-то давало ответ на его вопросы. Небо всегда молчит, оно как сторонний наблюдатель, и Чонгук пока и не подозревает, что когда-то будет устраивать для него лучшие представления. Тот, кто молчит на его отчаяние, промолчит и на его безумие. Мальчик и его отец давно исчезли из поля зрения, на улице темнеет, и Чонгук понимает, что, вполне вероятно, не доживет до утра из-за мороза. Он поднимается со скамейки, собираясь найти более закрытое место для ночлега, и замечает машущего ему хозяина забегаловки. — Эй, малой, дуй сюда, может, чем горячим угощу, — кричит мужчина, а Чонгук, развернувшись, бросается прочь. Такое он уже проходил, ему дадут тарелку супа, а потом вызовут полицию, которая обязательно сдаст его обратно в приют. Чонгук лучше покопается в мусорных баках позади любого ресторана, чем пойдет на поводу у желудка и вернется в «тюрьму». Он ненавидит надзирателей в приюте, которые зовут его сыном безумца, но их будто бы мало, Чонгуку еще вечно достается от старших ребят. Его постоянно бьют, отбирают еду, а два дня назад, после того, как он с осколком стекла в слезах набросился на своего обидчика, его заперли на сутки в собачьей будке во дворе, но Чонгук все равно выжил. Чонгук не понимает, почему взрослые так сильно ненавидят детей и делят их на своих и чужих, но обещает себе, что, если выживет и чего-нибудь добьется, защитит детей всего мира вне зависимости от того, есть у них родители или нет.

***

Юнги только исполнилось четырнадцать, он сидит на скамейке в саду дяди, радуется лучам весеннего солнца и, пока прислуга накрывает ужин, а взрослые обсуждают никак не заканчивающиеся дела, наслаждается покоем. Яркие лучи солнца бьют прямо в лицо, которое Юнги под них подставляет. Он купается в тепле, позволяет солнцу ласкать его кожу и радуется, что пусть и на несколько минут остался один и не слышит это вечное от отца «солнцезащитный крем намажь и не сиди под солнцем, удар получишь». Юнги знает, что отец заботится о нем, но порой эта забота его утомляет. Чем старше омега становится, тем сильнее его душит чрезмерная опека отца и брата, но он продолжает молчать, боясь обидеть чувства родных. Омега другого отношения не видел, убежден, что так в каждой семье, поэтому ругает себя, когда грубит отцу и сам себя называет неблагодарным. Авель, одевшийся в чрезмерно нарядный для бранча костюм, играет невдалеке с пуделем своего папы, Джиен флиртует с секретарем отца. Юнги отодвигается, увидев подошедшего кузена, освобождает место и для него. — Что, никак не закончат обсуждать дела? — кивает в сторону отца и дяди Юнги. — Ты же их знаешь, — опускается на скамейку Авель, — им лишь бы со своими преступниками возиться, — тоже подставляет лицо под лучи солнца. — Эмир ведь красивое имя? — мечтательно закрывает глаза. — Это кого так зовут? Твой очередной альфа? — двигается к нему поближе Юнги. — Нет, наши отцы обсуждали какого-то Эмира, и я услышал. Шикарное имя. — Эмир, — пробует на вкус имя Юнги. Эмир… Эмир… Эмир. Юнги резко пробуждается от болезненного сна, слышит, как это имя повторяет в трубку сидящий рядом альфа, и остается придавленным к сидению разом опустившейся на плечи реальностью. Благо, ему не позволяют окончательно проснуться, как только он открывает глаза и начинает осознавать где он, как снова их прикрывает под тяжестью разносимых по венам смесей. Юнги только рад, потому что находиться в сознании ему категорически нельзя, он не выживет один на один с этой безнадежностью. Когда Юнги открывает глаза в пятый раз, оказывается, что он лежит посередине кровати в комнате с задернутыми шторами и его руки пристегнуты к изголовью. Вместо крика о помощи из горла вырывается слабый хрип, и Юнги мечтает о чане с водой, лишь бы раскрыть пересохший, не подчиняющийся язык. Он вновь зовет, переходит на крик, но к двери никто не подходит. Разум делает все только сложнее, подкидывает картинки предстоящего ему ужаса, доводит до истерики. Юнги представляет, как ему ломают конечности, как по одному дробят пальцы, как в том ужасном фильме, который его заставил смотреть Авель, и только мычит, проигрывая собственному воображению. Каждый новый сценарий страшнее предыдущего, и очень хочется плакать, но даже слезы-предатели к нему не идут. Он снова кричит, угрожает, молит выпустить его и, поняв, как все тщетно, притихает. Наверное, лучше не привлекать внимание, лучше вообще, если к нему никто не зайдет, ведь если зайдут, значит, будут пытки и даже казнь. Юнги просто нужно дождаться отца. Не может быть, что его жизнь закончится в этой дыре. Его отец —могущественный человек, его брат — самый сильный альфа, они уже точно знают о смерти Авеля и похищении Юнги и его спасут. Отец не оставит своего принца в руках чудовища. Юнги зарывается лицом в подушку и, наконец-то, после мыслей о семье заливается горькими слезами. Хочется к отцу, к Джиену, хочется на несколько лет назад на ту лужайку, где в воздухе стоял запах жареного мяса, а он был в окружении тех, кого любит и кто защитит. Юнги никогда ранее не сталкивался с чем-то подобным, его самой большой трагедией был момент, когда он однажды потерялся в другом городе, и он понятия не имеет, как должен с этим справляться. Он готовился быть достойным своего отца сыном, омегой, которого бы ставили в пример и которым бы восхищались, он и понятия не имел, что увидит и другую темную сторону жизни. Юнги делает единственное, что он может в такой ситуации — снова молится. Теперь об успокоении души Авеля, отказывается верить, что больше не увидит заносчивого кузена, пусть он его и предал — он дорого за это заплатил.

***

Если бы у Мин Джиена была возможность выбирать, в какой семье ему родиться, он бы выбрал своих родителей, но убрал галочку перед «сын министра». Еще в школе Джиен начал понимать, что его будущее будет отличаться от будущего его одноклассников, и не сказать, что был этому рад. Джиен завидовал своим друзьям, которые сами выбирали, куда им поступать, чем заниматься и как строить свою жизнь. Джиен же шел по расписанному отцом пути и не сходил с него. Почти. Джиен не держит зла на альфу, понимает, что сам бы поступил так же, но прощаться со свободой не торопится. Джиен любит погулять, обожает шумные вечеринки, но основные его слабости — омеги, карты и дурь, которая пусть и на время помогает ему забыть обо всех «надо» и «должен» и избавиться от давления отца. Омеги Джиена обожают — он красивый и статный альфа, с большим наследством и прекрасной родословной. Джиен купается в их внимании, щедро платит за ночи, полные похоти и разврата, но делает это все тайно. Открыто встречаться ни с кем Джиен не может, ведь его ненасытность и желание менять омег каждый день сильно пошатнут репутацию главного жениха страны. Джиен постоянный клиент казино и борделей и ведет двойную жизнь, которую отлично скрывает не только от общественности, но и от отца. Исом не вынесет пятно на своей репутации, а в наказание может лишить сына всего того, что полагается ему по праву. Каждую ночь Джиен проводит в закрытом лаундже любимого борделя, куда ему высылают самых красивых омег, напивается и благодаря охране, которой доплачивает сам, просыпается в своей постели. Сегодня ночью его прервали прямо на середине любовных утех с очередным омегой и рассказали про похищение Юнги. Джиену пришлось долго проторчать в душе, чтобы избавиться от чужих запахов до того, как он явится к отцу. Джиен обожает младшего брата, относится к нему с теплотой и нежностью, и новость о том, что ему теперь грозит реальная опасность, выбила почву из-под ног альфы. — Отец, мы должны что-либо сделать, — врывается в комнату, где за столом сидит схватившийся за голову Исом, Джиен. — Мы не знаем, где он, я даже не могу доказать, что он у него, камеры на дороге, в автомобиле — все стерто, — отвечает будто бы постаревший за одну ночь мужчина. — Но мы ведь знаем, что это он убил Авеля и забрал Юнги. Пошлем спецназ к его особняку, — нервно ходит по кабинету Джиен. — Он вообще в стране? Думаешь, я хотя бы эту информацию смог получить? — кричит Исом. — Я возглавляю одно из главных ведомств страны и не могу ответить на такой простой вопрос. Будь проклят тот день… — осекается альфа и тянется за стаканом с водой. — Я знаю, что Юнги здесь и он жив. Он ведь не убил его с Авелем, и это дает мне надежду. — Дай приказ о штурме его объектов, пусть закроют все нахрен, а я пойду в его дома и квартиры, — рычит Джиен. — Я вырву глотку этой мрази, если он хоть пальцем прикоснется к Юнги. — Я уже четыре часа думаю о том, как представить это власти и народу, как мне провести операцию с привлечением государственных сил, — прикрывает лицо ладонями старший. — Что там думать? — взрывается Джиен. — Было покушение, твой племянник убит, а сын похищен! — Я понимаю, — тихо говорит Исом и указывает взглядом на дверь. Джиен кивает и первым выходит из кабинета. Мужчины спускаются на подземную парковку, и диалог продолжается уже там. — Он не дает добро, — разминает шею нервничающий Исом. — А там везде прослушка, я не могу открыто говорить про это, но, сынок, ты многое не понимаешь… — Что тут понимать? — растерянно смотрит на него Джиен. — Как он может так с тобой поступать? Зачем ему это делать? Исом только качает головой и ходит туда-сюда по парковке. — Зачистка, — выпаливает Джиен. — Я все понял, он не позволит тебе начать масштабную операцию по освобождению сына, потому что тот его подкармливает и поддерживает, но мы можем провести операцию, прикрывшись зачисткой. Ты же сотни раз такое делал, придумай любой повод, я лично ее возглавлю. — Ты же знаешь, какой властью он обладает, а главное, каким влиянием среди населения, — прислоняется к колонне позади альфа. — Главный боится, что Си способен профинансировать революцию, и держится за свое кресло. — Ты предлагаешь сдаться? После стольких потерь и усилий? — еле контролирует свой голос Джиен. — Сделаем по-твоему, так мы сможем задействовать правительственные силы. Но сперва я попробую с ним договориться, если он не убил Юнги на месте, значит, он чего-то хочет, — Исом тянется за телефоном и набирает помощника. Связаться с Эмиром не удается, но альфа сам звонит министру за полчаса до начала штурма. — Господин министр, отзовите своих шавок, которых я с удовольствием пущу в расход, — с издевкой тянет Эмир. — Верни моего сына. — С чего вы взяли, что ваш сын у меня? — усмехается Эмир. — Я примерный гражданин этой страны, исправно плачу налоги, участвую в социальных проектах, а вы наслали на меня своих псов. Вы очень сильно меня расстраиваете. Хотя, будь вы дальновидным политиком, вы бы попросили меня о помощи, и, может, я бы нашел вашего потерянного сына. — Не нужно вымещать злость на… Эмир не дослушивает министра, обрубает связь, а Исом не отменяет операцию. Люди министра одновременно заходят в главные объекты и место постоянного жительства альфы, предъявив ордер. Как ни странно, Эмир обыскам не препятствует, но вечером Исома зовет на ковер президент страны — Ким Намджун. Ким Намджун занимает этот пост уже третий год и, несмотря на открытое недовольство народа, который его на самом деле не выбирал, прощаться с ним не собирается. Благо, с таким покровителем, как Эмир Си, он может позволить себе не учитывать пожелания собственного народа. — Мне не нужны объяснения операций, проведенных без моего ведома, ты убитый горем отец, я это понимаю, — говорит Намджун, сидящий за овальным столом, и буравит стоящего напротив мужчину недобрым взглядом. Президенту Киму тридцать шесть лет, в политике он с двадцати семи. Намджун закончил юридический факультет столичного университета, продолжил образование в Англии и, вернувшись на родину, руководил предвыборной кампанией отца. Кресло главы государства молодой политик получил с первого раза, потому что, в отличие от конкурентов, заручился поддержкой не народа, а того, кто имеет на него влияние. — Но я не понимаю другого. Ты правда хочешь поставить под сомнение мою власть? И правда думаешь, что я буду закрывать глаза на твое неподчинение? — зачесывает назад свои светлые волосы альфа. — Господин президент… — мнется Исом, поглядывая на фотографию в рамке на столе президента, с которой на него смотрит красивый омега и обнимающие его двое детей. — Ты обидел нашего благодетеля, — перебивает его президент. — Эмир Си передал мне странное сообщение, можешь объяснить, что имеет в виду Си, говоря, что, если ты не перестанешь его беспокоить, он расскажет о тебе правду? Есть что-то, чего я не знаю о тебе? — в голосе мужчины проскальзывает раздражение. — Господин президент, он преступник и мало ли, что придумал его больной мозг, — оправдывается побледневший Исом. — Не нужно воевать с тем, кому ты проиграешь. Я бросил все силы на поиски твоего сына, и я его найду, а ты возвращайся к исполнению своих обязанностей, иначе кабинету придется рассмотреть новую кандидатуру на твой пост, — ледяным тоном заявляет президент и поворачивается к своему секретарю, показывая, что разговор окончен. Исом выходит из аппарата разбитым, он опускается на заднее сидение автомобиля, достав платок, утирает покрытый испариной лоб и набирает номер, с которого ему звонил Си. — Чонгук, он ребенок, и он ни в чем не виноват. Своди счеты со мной. — Именно это я и делаю. И меня зовут Эмир Си.

***

Юнги справляет нужду, пока стоящий за дверью охранник сторожит его. Омега не хочет выходить из ванной, долго умывается ледяной водой, наконец-то смывает с себя следы засохшей крови, проводит влажными руками по спутанным волосам и всматривается в зеркало. На Юнги оттуда смотрит бледный напуганный омега, которому хочется вновь залиться горькими слезами из-за безнадежности своего положения. После ванной ему наконец-то дают бутылку воды, которую омега залпом опустошает. Не успевает он попросить еще воды, как у него забирают бутылку и, схватив под локоть, толкают к двери. Юнги пытается вырваться, чтобы вновь вбежать в ванную, хватается за ее дверцу, с которой его долго не могут отодрать, и все молит не трогать его. Он плачет, отбивается, успевает даже исцарапать лицо одному из охранников и только после того, как чувствует приставленное к затылку дуло, притихает. Его толкают вперед, Юнги путается в окаменевших конечностях, чуть не валится лицом на пол, но ему не дают упасть и, не отпуская руку, выводят в коридор. — Пожалуйста, не надо, — виснет на мощной руке охранника омега, которого душит паника, стоит оказаться у лестницы. — Я не хочу, умоляю, не делайте это. Неужели вам не знакомо сострадание? — пытается воззвать к совести своих мучителей парень, но его не слушают и, буквально протащив по лестнице вниз, толкают в просторную комнату, в которой еще трое омег с бокалами в руках о чем-то общаются у окна. Юнги замирает у потрескивающего камина, отделанного белым мрамором, бегает глазами вокруг, ищет место, куда бы спрятаться от грядущей неизвестности. — Стой здесь, — приказывает охранник и, оставив омегу, уходит. Юнги сразу подбегает к омегам, просит у них телефон и молит помочь ему, те, скривив рот, отходят в сторону. — Я здесь пленник! — кричит омега. — Прошу вас, вызовите полицию, дайте мне позвонить отцу, — но его словно никто не замечает. Юнги поражается бесчувственности окружающих его людей, пятится назад и с горечью осознает, что, даже если он прямо сейчас бросится в этот камин, никто и бровью не поведет. Значит, спасти себя он должен сам. Он оглядывается, решив найти что угодно, что можно использовать как оружие, но ничего полезного не видит. Юнги все равно не сдается, решает попробовать выскочить, но прямо у двери бьется о грудь сторожащей комнату охраны. — У нас приказ стрелять по ногам в случае побега. Юнги обреченно возвращается к камину и смотрит на идущего к нему убийцу Авеля. — Отпусти меня, мой отец очень богат, он даст тебе все, что пожелаешь, — с мольбой смотрит на него омега. — Не будь идиотом, — отмахивается Кристиан и впервые за все время, проведенное с омегой, внимательно рассматривает его. Омега небольшого роста, у него стройное тело и очень красивые черты лица, и Кристиан думает, что, встреть он его при других обстоятельствах, пригласил бы на ужин. — Пожалуйста, я не хочу умирать, ты ведь можешь мне помочь, — не сдается Юнги, заметивший интерес в глазах альфы и решивший этим воспользоваться. — А я не хочу в выходной торчать здесь с тобой, так что вперед, пройдемся по лужайке, закончим с этим, — кивает в сторону двери альфа, рубит на корню всю веру в человечество. — Ты сделаешь это там? — расширившимся от ужаса глазами смотрит на него Юнги. — Ты убьешь меня? Кристиан молчит, внутренне злится на Эмира, что поручил это именно ему. — Я хочу видеть его, хочу спросить, за что я умираю, прошу, — хватает альфу за руку Юнги, чуть на колени не падает. — Это мое последнее желание. — Ты хочешь видеть Эмира Си? — вскидывает брови Кристиан и смотрит на омегу, у которого от нервов дрожит челюсть. Страх в глазах Юнги за радужную оболочку переливается. Кристиан может лишь приблизительно представить, что испытывает этот паренек с подрагивающими ресницами, но даже этого «приблизительно» хватает с головой, чтобы окунуться в вязкое болото страха другого человека. Так и должно быть, другого тем, кто имеет несчастье привлечь внимание Эмира Си, не дано. Юнги сплошь состоит из страха, он скребется изнутри, и этот скрежет когтей в ушах отдает. Он смотрит загнанно, никак не может отпустить, смириться и принять факт того, что его жизнь так резко оборвется по прихоти какого-то психопата. Омега ни в чем не виноват, за всю свою жизнь он не обидел ни одну живую душу и даже просил прощения у цветов, которые, жестоко сорвав, присылали ему в огромных букетах ухаживающие за ним альфы. Юнги не хочет умирать, он никогда не мечтал о смерти, зато мечтал о полной чудесных мгновений счастливой жизни, которую, кажется, ему уже никогда не увидеть. Кристиан не особо горит желанием выполнять его просьбу, он уже и не против смерти пацана, потому что эти поиски длиной в столько лет его утомили, но в то же время, как можно отказать приговоренному к смерти в последнем желании? — Стой здесь. Одно желание я, возможно, могу исполнить. Да и что я теряю, — нехотя выдает альфа и идет наружу.

***

Эмир сидит в просторной гостиной, отделанной в темных цветах, под огромной подвесной люстрой, медленно выдыхает ядовитый дым, попивает коньяк и слушает льющуюся из колонок Мадам Баттерфляй в исполнении Марии Каллас. — Эмир, — Кристиан останавливается рядом с креслом, морально готовится к разговору. Он знает, как босс не любит, когда нарушают его покой, и чувствует, что пожалеет. Эмир сидит, широко расставив длинные ноги, из-под раскрытого на три пуговицы ворота черной рубашки выглядывает медальон, в котором хранится то, о чем не знает даже Кристиан. Он расслаблен, наслаждается музыкой, медленно покуривает толстую сигару, зажатую меж забитых татуировками пальцев, и явно не расположен к диалогу. — Ты закончил с ним? — чешет подбородок перстнем на безымянном пальце Эмир, не отрывает глаза от колышущейся из-за легкого ветерка шторы. — Об этом я и пришел поговорить, — прокашливается Кристиан. — Что тут говорить, пусти ему пулю в лоб, и отправим Исому приглашение на похороны, — раздраженно отвечает Эмир, не понимая, почему с этим пацаном все так тянется. — Эмир, он хочет видеть тебя, — опускает глаза Кристиан, боясь столкнуться с пока еще тлеющими угольками злости на дне чужих. — Говорит: «хочу посмотреть ему в глаза и спросить за что». — Ничего больше не пожелал? — криво улыбается Эмир, разминает шею. — Иди и убей его. — Как скажешь, — кивает Кристиан и все равно топчется у кресла. «Надо же, какой наглец, в глаза мне хочет посмотреть», — усмехается про себя Эмир. Он тушит сигару и, поднявшись на ноги, идет к большому окну, выходящему на лужайку, а Кристиан, поняв, что альфа не передумает, двигается к двери. — Кристиан, омега рыжий? Кристиан, кивнув, замирает у самого порога и медленно поворачивается к другу, ругая себя за то, что все-таки, видимо, вызвал его гнев. — Тебе не придется его убивать, я поохочусь, — смотрит на него со зловещим оскалом Эмир и, подойдя к стене, на которой висит его любимое оружие, берет винтовку с прицелом. Кристиан быстрыми шагами подходит к окну и, разинув рот, следит за бегущим к каменному забору омегой. Юнги решил, что через охрану у двери ему не пройти, и, воспользовавшись долгим отсутствием Кристиана, выпрыгнул в окно. Уже подбежав к забору, Юнги понимает, что ему не за что зацепиться, чтобы взобраться наверх, и, развернувшись, теперь бежит в противоположную сторону от несущейся за ним охраны, к деревьям слева, которые растут рядом со стеной. Эмир распахивает окна, берет на мушку неугомонного омегу и увеличивает прицел. Палец на курке, прицел прямо в голову, и момент идеальный, потому что омега замер у дерева, загнанным зверьком смотрит на приближающуюся охрану и все тянется к самой низкой ветке, не дотягивается. Палец Эмира поглаживает курок, по крови разливается горячо любимый азарт в преддверии охоты, тем более глупая добыча выставила себя на обозрение и снять его ничего не стоит. Он вновь приближает прицел, вглядывается в лицо паренька, и округу оглушает звук выстрела. Кристиан, вздрогнув, отворачивается. Сколько лет он рядом с Эмиром, а к его хладнокровию и жестокости никак не привыкнет. Омега падает на траву, ничего не слышит из-за битов собственного сердца и ждет, что оно вот-вот умолкнет навсегда. В него выстрелили, и он даже не знает своего убийцу, разжимает пальцы, вцепившиеся в траву, и глотает ком обиды, раздирающий горло. Его огненные волосы, раскинутые по зеленой траве, притягивают взгляд, Эмиру хочется взглянуть на него поближе. К сожалению, картине перед глазами альфы не хватает одного цвета. Впервые в жизни Эмира рука, держащая оружие, как влитое, дрогнула. За секунду до выстрела омега будто бы посмотрел на него, хотя это нереально, учитывая расстояние, и Эмир промазал. Он чувствует поднимающуюся в нем бурю злости на себя, на омегу, который посмел поставить под сомнение его меткость, и в нем борются желание изрешетить пацана или подойти поближе. Последнее выигрывает, он, резко опустив винтовку, идет вешать ее на место. — Я исполню его желание, — говорит Кристиану Эмир и тянется за стаканом, смочить внезапно пересохшее горло. Ему теперь хочется выстрелить в него в упор, потому что он стал причиной ненависти альфы к себе, заставил его промахнуться, чего никогда по сей день не случалось. Юнги больше не сопротивляется, да и смысла уже нет, поэтому он покорно идет за охраной обратно в комнату и останавливается у камина. Он протягивает окоченевшие ладони к огню, в последний раз вбирает тепло и пытается успокоить сердце, которое готово вырваться из груди, стоит представить, что скоро он и его мечты будут похоронены в земле. Звук выстрела, до сих пор эхом отдающийся в ушах, больше не пугает, напротив, становится желанным при условии, что пуля уже наконец-то найдет свою цель. Странное создание человек, вроде бы надо плакать, истерить и биться за свою жизнь сейчас, на самом пороге смерти, но Юнги после побега чувствует полное опустошение. Такое ощущение, что он сдался, что смирился с тем, что его от вечного покоя отделяет несколько минут. Они говорят, надежда умирает последней, и Юнги думал, она погаснет вместе с жизнью в его глазах, но, кажется, сам только что отправил ее на покой заранее. Глупо надеяться на спасение там, где хозяин ада спустил с цепи своих псов, а теперь, кажется, явился и сам. Юнги замечает боковым зрением, как охрана расступается, как омеги с бокалами поспешно отходят в угол комнаты, и, подняв глаза, сталкивается с неизбежностью, плещущейся в чужом темном взгляде. Эмир как зашел в гостиную, только это рыжее пятно на белом фоне и увидел. Рядом с окнами стоят еще омеги, которые считаются одними из самых красивых, но о какой красоте может идти речь, если у камина топчется тот, кто рожден огнем. Омега — полная противоположность вкусу Эмира. Он любит омег в теле, с формами, он обожает брюнетов, а этот худощавый, мелкий, дрожит как осиновый лист, а главное, он рыжий. Он стоит у огня, и Эмиру кажется, что он являет собой его продолжение, так же ярко горит и манит. Его отливающие пламенем волосы притягивают взгляд, и альфе интересно, можно ли обжечься, коснувшись его, хотя Эмир бы с удовольствием понаблюдал за тем, как гореть будет именно он сам. Эмир подходит ближе, останавливается в пяти шагах, внимательно рассматривает, ищет знакомые и ненавистные черты. — Ты не похож на отца, — после долгой паузы и созерцания выдает альфа. Юнги сразу понял, что это именно он, то самое исчадие ада, которое отравило его жизнь, а сейчас ее у него заберет. Он представлял его разным, примерил сотни лиц, и реальность с его воображением ни разу не совпала. Альфе лет под тридцать, у него суровое лицо, четкая линия подбородка и глаза, в которые смотреть второй раз Юнги не рискует. Его внешность можно назвать даже красивой. Пусть Юнги всей душой ненавидит один факт его существования, он это отрицать не может. Авель бы точно сказал, что альфа горяч, он и правда похож на героев омежьих романов, которых художники изображают на обложках, но Юнги знает, что он главный антагонист. Красота альфы холодная и отталкивающая. Ничего из его внешности Юнги бы не хотел видеть в своем альфе, которого так и не дождался. Мужчина очень крупный, широкоплечий, он стоит напротив, и Юнги кажется, его тень накрыла всю комнату. Вот так вот внезапно смерть для Юнги перестала быть чем-то пугающим, и чем альфа ближе, тем больше она становится желанной. — Ты хотел меня увидеть, — говорит Эмир, кривит рот в усмешке, отмечает про себя, что у омеги очень красивые черты лица. Он это еще через прицел рассмотрел, но прибивают к себе взгляд Эмира именно его глаза. Влажные рыжие пряди волос падают на его лоб, и у Эмира рука чешется зачесать их назад и рассмотреть поближе того, из-за кого он не попал в цель. Юнги от этого высокомерного оценивающего взгляда не по себе, ему бы снова броситься к окну, но прямо за ним стоят двое телохранителей альфы, вошедшие следом, а перед ним сам Эмир. Юнги кладет ладонь на край камина, лишь бы почувствовать хоть какую-то опору, не знает, с чего начать, хотя столько ночей в голове с ним говорил, вопросы готовил. — Ты Эмир Си? — наконец-то собирает волю в кулак Юнги, убеждает себя, что терять больше нечего. Они стоят друг против друга, один по швам расходится, с каждым новым треском все ближе к земле, второй когтями эти самые нити и разрывает, обнажая слабую, незащищенную душу, которую сам же сожрет. — Я, — объявляет Эмир с превосходством, полосует ледяным взглядом. — Это ты стрелял в меня? — спрашивает Юнги, заранее знает ответ и поражается своему хладнокровию. Горло все еще дерут не до конца выплаканные слезы, коленки подрагивают, но голос не дрожит, взгляд ниже его лица не скользит. — На тебе нет моего любимого цвета. Пока, — альфа еще ближе, он медленно поднимает руку, тянется, Юнги ее отбрасывает, отскакивает, как ужаленный. Эмир наступает, все равно зарывает пальцы в его волосы на затылке и, чуть не вырвав клок, резко тянет на себя. Юнги вскрикивает от боли, но отцепиться не может. Омега не понимает, что он творит, почему так смотрит, чего к его волосам прицепился, и еще больше злится, все пытается снова руку скинуть. Безуспешно. Альфа будто бы издевается над ним, достает того, кто и так из последних сил держится. — Прекрати! — машет обеими руками омега, в котором злость инстинкт самосохранения победила. — Отпусти! — наконец-то вырывается Юнги, только потому что альфа ему это позволил. — Дерется как кот, даже шипит как они, — не может удержаться от комментария стоящий у окна Кристиан, которого забавляют жалкие попытки омеги уйти от нежеланных прикосновений. — Он лис, — снова тянет руку и получает по ней Эмир. — А я люблю охоту, — резко хватает омегу за горло и, притянув, впечатывает в себя. — Даже повесил одного такого же рыженького у себя в кабинете, но ты точно будешь венцом моей коллекции, — скалится, а Юнги от его слов передергивает. Он даже молотить руками по его груди перестает, так и висит, хлопает ресницами, позволяет поглаживать себя по затылку, перебирать пряди. — Не представляешь, как сильно я жаждал с тобой познакомиться, — звучит искренним, Юнги больше тепло огня не чувствует. — Как сильно я мечтал посмотреть в твои пустые безжизненные глаза. — И поэтому высылал ко мне своих шавок? У самого духу не хватало, что, спрятавшись, в меня стрелял? — Юнги умрет, но сперва все выскажет. От мужчины перед ним веет смертоносной опасностью, и пусть разум омеги подсказывает ему помалкивать, Юнги не прислушивается. — Веришь, я жалею, — жесткий полный усмешки взгляд накрывает омегу, Юнги кажется, он крошки собственных костей на зубах чувствует. Эмир опускает пальцы к его горлу, поглаживает, вновь поднимает к затылку, отмечает про себя, что омега ему до груди еле достает. — Я чуть не лишил себя возможности искупать тебя в твоей же крови, тем более она будет смотреться на тебе идеально. — Ты озлобленный, жестокий подонок, который убил моего кузена и считает, что он бог, — пыхтит осмелевший из-за диалога без действий Юнги, пытаясь отодвинуть эту каменную глыбу перед собой. Чем сильнее Юнги старается удержать между ними расстояние, тем больше альфа его сокращает, и омеге кажется, что сопротивление его только раззадоривает. А еще Юнги не нравится его взгляд. Альфа смотрит на него, как на диковинную игрушку, и Юнги страшно не только из-за смерти, но и из-за этого явного желания сломать его, плещущегося в глазах напротив. А ломать он его будет точно — искусно, медленно, смакуя каждую каплю крови, наслаждаясь дымом, поднимающимся из руин, оставленных после себя. На мгновенье омега задумывается, что, возможно, лучше встать на колени, начать упрашивать, подчиниться, не показывать свой истинный характер, очаровать того, в чьих руках его жизнь, но оставляющий на нем ожоги взгляд его переубеждает. Ничего не поможет. Значит, унижения того не стоят. — Я знаю, ты расстроен и напуган, но тебе следует следить за словами, чтобы впоследствии о них не пожалеть, — убирает руку Эмир, в голосе которого проскальзывают предупреждающие нотки. — Я тебе ничего не сделал, — воспользовавшись тем, что альфа наконец-то перестал его трогать, Юнги отступает. — Ты чудовище, для которого человеческая жизнь ничего… Омега не договаривает, потому что его сзади хватают за волосы и, не дав опомниться, резким движением прикладывают лбом о мраморный край камина. Юнги чувствует теплую струйку крови, ползущую по лицу вниз, покачивается и, рухнув на колени, пытается открыть глаза, которые одновременно словно пронзили сотни игл. Хотя зачем их открывать, зачем вообще продолжать говорить, доказывать, просить, если можно просто дождаться ее. Юнги этого альфу не знает, но отчетливо понимает, что рядом с ним нужно мечтать о смерти, надо о ней молить его же, потому что теперь омега уверен, что именно она его лучший друг и соратник. Из того, что останется от Юнги после того, как по нему пройдется этот шторм, ничего не вырастет, не восстанет из пепла, потому что и пепел Эмир по ветру разгонит. Смерть не должна пугать, когда жить больно. — Только в такой позе ты можешь со мной разговаривать, — доносится до него голос, пропитанный ядом, и омега все равно поднимает голову, склонять ее перед этим ублюдком на самом пороге жизни он не станет. Юнги знает, что его ударил о камин телохранитель, и сейчас стоящий за его спиной, но он к нему не оборачивается — все его внимание только на Эмире. Он с трудом фокусирует на нем взгляд, глотает боль комьями, что не проглотил — отпускает слезами. — Мои люди не терпят неуважение ко мне, иногда даже перебарщивают, — смотрит за спину парня Эмир, и Юнги внутренне даже рад, что этот секундный стальной блеск в черных глазах обращен не к нему. Юнги прослеживает за его взглядом и, обернувшись, в шоке следит за тем, как бледный, словно полотно, телохранитель приставляет дуло пистолета к своей ладони, которой, судя по всему, ударил омегу о камин, и выстреливает. Эмир ничего не сказал, с места не сдвинулся, он просто посмотрел на него, и его человек выстрелил сам в себя. Юнги видел все своими глазами, но поверить в увиденное не может. Он, вцепившись пальцами в свои колени, уставился на терпящего боль мужчину, который покорно опустил голову и звука не издает. Сознание плывет, размазывает картину реальности черными жирными пятнами, и Юнги приходится дышать и ртом, чтобы не задохнуться из-за забивающегося в горло чужого отчаяния, вытеснившего свое. Это же больно. Это чертовски больно, омега не ловил пулю пока, но он представляет, как жжет рана, как раздроблена кость мужчины, и чувствует, что от взгляда на собирающуюся в маленькую лужу кровь под его ногами, его мутит. Человек не должен так поступать с другим человеком. Хотя в этой комнате отсутствует само понятие человечности, доказательство этому — пригибающая его к полу собственная боль, из-за которой вот-вот взорвется голова. — Кровь тебе к лицу, — касается языком клыков альфа, не сводя глаз с омеги. — Больной ублюдок, — дрожащим голосом заявляет Юнги, вернув внимание Эмиру, и размазывает кровь по своему лбу. — Ты больной ублюдок, — повторяет искусанными от нервов губами и заливается слезами, сдавшись боли, которая пришла следом за шоком. — Бог тебя не простит, ты заплатишь за все, что ты сделал. — Нет никакого бога, — нагнувшись, касается раны на его лбу Эмир. — Если бы он был, не было бы меня, но я здесь, и ты в моей власти, — грубо проводит по щеке уходящего от прикосновений и мотающего головой омеги. — Хочешь, я покажу тебе, кто твой бог, мальчик, выросший в любви и заботе? Хочешь, я покажу тебе другую сторону жизни, познакомлю с тем, что тебе и не снилось, и мы вместе подождем твоего бога, который никогда не придет? Я нарушу правило, сыграю с тобой в игру, заодно проверим твою везучесть, — ухмыляется и, повернувшись к охраннику, требует револьвер. Через пару минут заказ альфы передают ему в руки. Эмир проверяет барабан, оставляет внутри один патрон и несколько раз прокручивает. — Если тебе повезет и ты не словишь пулю, то, даю слово, я тебя не убью. Я возьму кровь другого. Если отказываешься играть, то я выстрелю в тебя своим оружием, и все закончится. Выбирай. — Я… — у омеги язык от услышанной информации заплетается. — Я не понимаю тебя, — смотрит растерянно, все прекрасно понимает, но за надежду не цепляется. Во-первых, Юнги не везунчик, иначе бы точно не стал целью этого маньяка. Во-вторых, где гарантия, что это чудовище сдержит свое слово? Юнги хочется упасть ничком на пол и рыдать в голос, потому что нельзя говорить человеку «выбирай» там, где нет выбора. Итог будет один — он умрет, и разум подсказывает выбрать второе, принять свою участь и уйти на покой, но долбанная надежда, которая сидит в нем с момента похищения, шепчет, что стоит попробовать. Она же заставляет его изношенное за несколько суток сердце биться, иначе он не понимает, почему до сих пор цепляется за жизнь, которая хлещет его ладонью Дьявола прямо по лицу. — Хорошо, сыграем, — глотает слезы омега, утирает рукавом нос и смотрит на явно довольного его решением альфу. Он крошится под его взглядом, отчаянно пытается придать этой бесформенной груде бывшего себя хоть какую-то форму, лишь бы не подарить монстру чувство удовлетворения, потушить наконец-то этот триумф в черных, как его будущее, глазах. — Умное решение. Юнги следит только за пистолетом, ждет, когда дуло на него посмотрит, и чувствует поднимающуюся в нем без предупреждения истерику. Он все еще внутренне сопротивляется, все еще пытается казаться сильнее, чем то, что есть, а есть перед Эмиром Си пустота. Прозрачный, стоящий на коленях и придавленный к дорогому дереву омега, от костра жизни в глазах которого осталось лишь жалкое пламя. Ему будет так же больно, как и стоящему за ним и истекающему кровью телохранителю, если не повезет и он умрет не сразу. Кажется, даже предел боли в царстве самопровозглашенного короля отсутствует. Пальцы Эмира пахнут дымом, Юнги чувствует запах горящей древесины, не верит, что это его истинный запах, и решает, что он, скорее, долго стоял у огня, в котором омега бы его дотла спалил. Именно в этот момент впервые в жизни Юнги понимает, что желает человеку смерти. Хотя альфа перед ним не человек, а демон, принявший его обличье. Юнги бы сам его убил, схватил бы пистолет охраны и нажимал на курок до пустого магазина, а потом убил бы себя. Потому что греховные мысли он себе простить может, но убийство, пусть даже этого монстра, не простит. Эмир видит на миг промелькнувший огонек безумия в его глазах и вспоминает, как еще в приюте один из старших обожал пугать детей страшилками на ночь и рассказывал про омегу с красными волосами. Тот омега заманивал к себе путников и, как только они засыпали, выпив его специальное зелье, вырезал их сердца, а потом садился за стол, зажигал свечи и ужинал свежей плотью. Сколько воинов и охотников посылали к хижине того омеги — никто не вернулся. Сперва они пали перед его красотой, а потом под его ножом. Чонгук из всех страшилок запомнил именно эту, потому что долго не понимал, как из-за красоты и сладких речей можно лишиться разума и найти свою погибель. Сейчас, смотря на парня на коленях, Чонгука охватывает странное чувство, он идеально бы подошел на роль того омеги и съел бы немало сердец. Вот только Эмир Си не имеет сердца. Юнги не понимает, чего он медлит, почему не положит конец его мучениям, пытает ожиданием, и, подняв глаза, смотрит уже без агрессии и, к удивлению Эмира, без мольбы. «Все-таки смелый, а так даже интереснее», усмехается про себя Эмир, поглаживает его щеку теперь дулом, проверяет выдержку, Юнги все равно с него глаз не уводит. Омега будто бы доказывает ему свое превосходство, несмотря на то, что именно он на коленях, что именно его сейчас поглаживает оружие. Он принимает свою участь, смотря в глаза, делает то, на что ни один альфа на памяти Эмира не пошел. Дуло скользит вниз по щеке, к подбородку, поднимается выше, к губам. — Открой рот, и больно не будет, — давит на розовые губы, словно бы нарисованные одним взмахом кисти искусного художника, Эмир. — Пошел ты, — шипит Юнги, нарочно сжимает губы. — Пусть я и умру, но мой брат тебя найдет, он тебя на куски порвет, — омега уже видит эти картинки, представляет, как Джиен отомстит за его смерть, и хотя бы в этом находит успокоение. — У меня нет братьев, — нагибается к его лицу Эмир, тонет в испуганных глазах, блестящих из-за слез, как драгоценные камни, — но, если бы ты был моим братиком, я бы вокруг тебя армию выстроил. Я бы потопил в крови всю планету, но твоей и капли бы не потерял. Твой брат, к твоему сожалению, до меня не дорос. Поэтому открой свои очаровательные губки, аленький цветочек, не соблазняй, я и так очарован цветом твоей крови и не против пустить свежую, — повторяет. — Я тебя разгадал, ты готов к смерти, но я все еще могу подарить тебе ее безболезненной. Юнги даже обидно, что он принял его реакцию за смирение, но в то же время омега понимает, что лучше сдаться, лучше не давать ему повод терзать его плоть до того, как он навсегда закроет свои глаза. Юнги боится боли, он даже перед проколом ушей просил двойную дозу обезболивающего и представлять не хочет, как больно ему будет, если альфа сделает одно резкое движение и разобьет оружием не просто его губы, но и зубы — разбитого лба ему уже хватило. Он медленно размыкает губы, дуло толкается в рот, царапает зубы, Юнги расслабляет горло, позволяет Эмиру просунуть его глубже. Во рту отвратительный привкус железа, губы саднят, Эмир пушку не убирает и курок не нажимает, заставляет проживать ни с чем не сравнимое унижение, которое все тянется. Юнги закрывает глаза, жмурится и не может удержать снова покатившиеся вниз крупными каплями слезы, стоит представить, как его мозги забрызгают белую стену позади. — Не закрывай глаза. Эмир сам не знает, отчего эта картина так его завораживает, двигает пистолетом глубже, вытаскивает, повторяет. Все, о чем сейчас думается — как эти розовые губки красиво обхватили бы его член. У омеги миниатюрный ротик, и от этого картина становится еще желаннее, ведь как ему будет тяжело взять глубже и как горячо будет растягиваться его рот, пока Эмир будет вбивать в него этот огонь неподчинения, сверкающий в уже открытых глазах. Эмир сбрасывает неуместное наваждение, которое слишком даже для него, и Юнги слышит щелчок, с которым его сердце останавливается. Юнги поднимает руку, прикладывает к губам, поглаживает свое мокрое от слез лицо и понимает, что он жив. Эмир с усмешкой следит за его действиями, возвращает пистолет охраннику, нагнувшись, большим пальцем утирает слезы с кукольного личика и убирает назад волосы с пораненного лба. Омега словно соткан из серебристых нитей, одно резкое движение, и все они лопнут, оставив после себя хрустальную пыль, которую Эмир не отказался бы втереть в десны. Первую трещину на этой чарующей лисе уже оставили, но даже она и сотни других таких же трещин не способны скрыть его красоту. Эмир любит все красивое, а сейчас смотрит на него и сам себя называет лишенным вкуса, ведь что он знал о красоте до встречи с ним? Даже обидно, что истинная красота собралась в том, кто для Эмира как пламя для льда. Вот оно, значит, как бывает, когда ни один признак не отвечает твоим требованиям, а все вместе они становятся твоим идеалом. Юнги не понимает, что этот альфа делает, каким будет его следующий шаг, но ему уже легче, ведь он убрал пистолет. В глазах омеги мерцает надежда, доверчивость, и теперь Эмиру хочется самому приложить его лицом о мрамор, ведь он не тот, кто дарит надежду, а тот, кто ее лишает. — Уведите его, — делает шаг назад Эмир, отходит от того, кто, ничего не делая, пригвождает к себе, и охрана сразу двигается к омеге. — Куда? Ты сказал, что, если я выживу, ты меня не убьешь! — кричит омега, отползая от наступающей охраны, но Эмир его игнорирует, и из последних сил сопротивляющегося омегу выводят из комнаты. Эмир подходит к камину и, коснувшись пальцем капли крови, засыхающей на мраморе, подносит палец к губам. — Ты веришь в силу крови? — Эмир касается кончиком языка пальца и оборачивается к растерянному из-за его решения Кристиану, но тот молчит. — Пусть ему обработают лоб, покормят, а то одна кожа да кости, — приказывает альфа. — Хочу, чтобы в конце недели его нарядили, как самую дорогую куколку, я сам лично его выгуляю. — Так ты его не убьешь? — хлопает ресницами Кристиан. — Он избежал моей пули два раза. Третья его точно настигнет, а пока я не хочу его видеть, — разминает шею Эмир. — Интересно, я не почувствовал запах. Или он у него отсутствует, или он его скрывает, — задумчиво смотрит на огонь альфа.

***

Юнги долго не может отойти от пережитого стресса. Он сидит опустошенным на кровати, ни на что не реагирует, пока осматривают его рану. Зашивать ничего не приходится, ее дезинфицируют и заклеивают пластырем. Юнги приносят огромный поднос еды и фруктов, он ни к чему не прикасается, забившись в угол кровати, до самого утра тихо плачет. Он понятия не имеет, почему его не убили, что вообще этот страшный альфа хочет от него, и после нескольких часов моральных пыток отрубается в слезах. Юнги просыпается только вечером следующего дня, жадно набрасывается на принесенную ему еду и радуется, что его больше не привязывают. Сбежать у него все равно не получится. Его комната на втором этаже, и окна выходят на каменный двор, полный охраны — он или разобьется, или получит пулю. Три дня Юнги никуда не выводят, на вопросы не отвечают, стабильно четыре раза в день приносят еду, притом кормят его отлично, а десерт вообще приносят в нескольких видах. Уже на второй день Юнги убрал пластырь с затянувшейся раны, на лбу теперь останется небольшой шрамик. В субботу днем к нему приходят двое хорошо одетых омег с парой чемоданчиков и сумок и, разложив все на кровати, отправляют Юнги в душ. — Куда вы меня поведете? — не решается зайти в ванную Юнги. — Туда, куда наш господин захочет, — оценивающе смотрит на него тот, что постарше. — Ты уже бриллиант, а огранкой мы займемся. — Мое воспитание не позволяет мне грубить незнакомым людям, поэтому я просто вас попрошу покинуть мою спальню, — Юнги старается не выдавать дрожь в голосе из-за страха перед грядущей неизвестностью. — Мальчик, — закатывает глаза омега, — нам поручили привести тебя в порядок к одиннадцати, и мы это сделаем, даже если придется тебя связать. Я не посмею сказать ему, что поручение не выполнил. — Иди тогда за веревками! Если хоть кто-то ко мне прикоснется, клянусь, я разобью окно и перережу себе артерию! — топает ногой Юнги и, проскользнув в ванную, захлопывает дверь. Дверь, конечно же, не запирается, он сидит на тумбе, свесив ноги, и не может придумать, как ему быть. Столько дней он ждал вестей от отца, прислушивался к улице в надежде услышать сирены, но все безуспешно. Юнги явно в столице, его держат не где-то на лесопилке, а в роскошном особняке в центре города, и его отец точно знает место проживания своего врага, так почему за ним никто не приходит? Юнги радовался эти дни каждому новому утру, ведь это означало еще день, который получают его отец и брат для его поисков, и теперь, судя по всему, завтрашнего утра омега не увидит. Все эти дни он старался не думать о своем мучителе, отгонял картины их встречи, потому что, стоило ему вспомнить альфу, противный липкий страх расползался по позвоночнику вниз, и омегу охватывала паника. Ничто так искусно не пытает человека, как собственный разум и воспоминания, и Юнги ему все равно проигрывал. И сейчас ему бы стоило подчиниться, прислушаться к словам омег и выполнять любые приказы своего мучителя, лишь бы не получать боль, которую тот щедро раздает. Но Юнги себя пересилить не может, подчинению его не учили, и он имя семьи в грязь не втопчет. Судя по всему, оставшиеся в спальне омеги его и не ищут, к двери никто не подходит, и это дает надежду на то, что его оставят в покое. Устав торчать в маленькой комнате, Юнги решает выйти и проверить обстановку. Он спрыгивает с тумбочки и, подойдя к двери, толкает ее. Лучше бы Юнги остался в ванной, потому что в спальне, на его кровати, облокотившись на свои колени, сидит Эмир и вертит меж пальцев небольшой кривой нож. Об омегах напоминает только оставшийся после них приторный запах ванили. — Угрожаешь порезать себя стеклом? — выгибает бровь Эмир, рассматривая омегу, путающегося в выданной на два размера больше пижаме. — Ты похож на застывшего в развитии подростка и умом, оказывается, не отличаешься. Лови, — швыряет в него нож альфа, Юнги еле успевает отскочить, и нож с глухим стуком падает на пол. Омега прекрасно осознает, что, если бы он промедлил, нож торчал бы из его живота, и шокированно смотрит на альфу. — Не хочу, чтобы ты разбил мне окно. Даже подсказать могу, как именно сделать надрез, чтобы ты долго не мучился, — поднимается на ноги Эмир, и парень липнет к стене. — Не подходи, — голос Юнги предательски дрожит, по мере того, как альфа приближается, он все больше вжимается в стену, пытается наглотаться кислорода. — Боишься меня? — усмехается Эмир, и улыбка сразу же превращается в дикий оскал. Он нарочно не оставляет между ними расстояние, наслаждается испугом в лисьих глазах. — Если ты передумал кончать жизнь самоубийством, мои омеги вернутся, и ты дашь им привести тебя в порядок, а потом я подарю тебя своему хорошему знакомому, ты будешь в восторге, — его голос просачивается в каждую пору, Юнги боится двинуться, так и стоит, пригвожденный к стене, со взглядом, устремленным на ключицы и кадык альфы. Выше глаза поднять омега не осмеливается. То, как Эмир смотрит на него, пугает больше, чем его непредсказуемость в действиях. Он смотрит с превосходством, с леденящим нутро холодом, и в этом пугающем своей дикостью взгляде Юнги удается разглядеть первобытный голод. По чему именно — омега не понимает. Ему, наверное, кажется. Его воспалившийся мозг готов цепляться за что угодно, лишь бы найти просвет и облегчить себе страдания. — Я умер в той комнате, — рвано отвечает Юнги, который уже в этом убежден, потому что живой омега до такого бы не дожил. Юнги — не игрушка, не чей-то товар, который можно продавать, дарить. Он точно мертв, и все, что происходило с момента, как он покинул комнату с камином — чей-то плохой сон. Реальность, которую он видит перед собой — выдумка. — Я умер, это все неправда, — часто-часто моргает, убеждает себя, альфу, уверен, что, если сильно верить, даже выдумка превратится в правду. — Если думаешь, что, изображая психа, ты вызовешь у меня жалость — ошибаешься, — усмехается альфа. — Ты не представляешь, на что способна человеческая психика и что она может выдержать. Не испытывай мое терпение, не заставляй доказывать тебе это на твоем же примере, — темнота в глазах мужчины сгущается, но в этот раз у истощенного играми разума Юнги инстинкт самосохранения не срабатывает. Он толкает его в грудь и, задрав подбородок, выпаливает: — Я уже мертв, мне больше не страшно. — Знаю этот метод, но он нерабочий, — кривая ухмылка расползается по вмиг заострившемуся лицу альфы. — Уверен, ты можешь лучше. Постарайся, — он внимательно разглядывает впившегося в него колючим взглядом паренька, потом снова приближается, берет его руку и подносит к своему лицу. — Тонкие, длинные, красивые, — касается губами по очереди подушечек пальцев шокированного его действиями омеги. Юнги чувствует его губы, легкую щетину, горячее дыхание, которое оставляет на каждом пальце ожог. — Выбирай какой. — Зачем мне… — не договаривает Юнги и, издав истошный вопль, из-за которого поднимаются с подоконника присевшие отдохнуть птицы, сползает по стене на пол. Крик переходит в жалобный скулеж, который прорезает концентрированной в нем болью тяжелый воздух. Эмир так и возвышается над ним, удерживая в руке ладонь марионетки, которой сломал мизинец, и Юнги кажется, если он отпустит его руку, боль взорвется в нем с удвоенной силой и оставит после себя горстку пепла. Это слишком даже для мертвеца, которым, как оказалось, Юнги не является. Его боль в крохотном теле не умещается, вываливается наружу, смывает все вокруг, кроме того, кто ее ему в огромных дозах доставляет. Боль расползается от пальца к плечу, окутывает как паутиной, и омеге кажется, что всю его левую сторону опустили в кипящий свинец. Все должно было закончиться на лужайке, на рассеченном лбе, потом Юнги обещал себе избавление, взяв в рот дуло пистолета, но, оказалось, все только начинается. Эмир поставляет боль изысканную, самую чистую, и ломает безбожно. Треск кости в ушах — первый треск всего каркаса. — Мертвые боли не чувствуют, — резонирует в ушах омеги голосом самого Сатаны. Эмир отпускает руку, которую Юнги сразу прижимает к груди, и делает шаг назад. Омега, поскуливая, убаюкивает покалеченную руку, покачивается, задыхается от боли, никак не задохнется. Эмир жадно впитывает каждый взмах мокрых от слез ресниц, тень отчаяния на кукольном искаженном лице и, унося с собой память о красоте рыжего омеги, медленно покрывающегося трещинами, выходит из спальни. — Куда едем? — Кристиан догоняет идущего к брабусу Эмира, который на ходу натягивает пиджак и прикуривает. — Ты никуда, оставайся здесь, а я заеду к Дэмиану и вернусь за омегой к одиннадцати, — открывает дверцу железного зверя Эмир. — Я поручаю тебе лично следить за ним, если я не убил эту суку, то и он не смеет убивать себя. Пусть займутся пальцем, подарок должен быть в идеальном состоянии. — Ты его подаришь? — восклицает шокированный Кристиан. — Может, лучше продать? Он безумно красивый! — Красивый, — не спешит садиться за руль Эмир, поглядывает на ночное небо, где среди сотни звезд одна горит ярче всех. — Он очень красивый, и сгорит он красиво.