Эроин

За окном такая же ночь, как вчера. Темнота окутала собой верхушки кустов во дворе, внизу, доползла до порога, ждет, когда погаснут фонари у двери, чтобы пробраться внутрь. В Юнги она поселилась сразу же, как только он услышал визг автомобильных шин по асфальту в ту злополучную ночь, и бояться ей нечего, ведь нет в омеге света, который бы ее остановил. Когда темнота подползает ближе, пробирается через щели, принято включать свет, отпугивать незваного гостя и греться у огня. Единственный свет, которым может обороняться Юнги — это если он спалит самого себя, потому что, в отличие от тех, кто смог ее избежать, его психика не дает ему за что-то ухватиться, а, напротив, тащит на самое дно, показывая, что выхода нет. Этим вечером, впервые с момента похищения, Юнги осознает так истерично бьющуюся о черепную коробку столько дней мысль — никто его не спасет. Эта святая вера в спасителя, привитая когда-то родителями, потом братом, потом книгами и любимыми фильмами — ничем, кроме пустых слов, не оказалась. Тот Юнги, который не был знаком с Эмиром Си, был убежден, что, попади он в беду, семья его из всего вытащит. Он верил, что его отцу все по силам, что нет никого, кто может ему противостоять, и омега навечно под его покровительством. Этот Юнги понимает, что спасти себя он должен сам, но не понимает, как это сделать, учитывая, что он к такому никогда не готовился. Он привык получать все готовое и сейчас, помимо судьбы, винит и своих родителей, не позволяющих ему самому ради чего-то бороться и исполняющих все его желания. Они не должны были читать ему перед сном сказки и утром их реализовывать, ведь из-за этого Юнги свято верил, что вся его жизнь и есть сказка, у которой обязательно будет счастливый конец. Сейчас Юнги сидит в комнате-тюрьме со сломанными костями и израненной душой и не знает, за что ухватиться, как за пару ночей взрастить в себе тот самый титановый стержень, для которого до этого момента в нем и места не было. И даже если он это сделает, если вынет свои кости и зальет вместо них расплавленную сталь, если выберется из этой пучины боли и унижений, он больше никогда не будет прежним, потому что в Юнги сломалась не просто вера в будущее, в нем сломалось то, после чего кардинально меняется личность — вера в человека. После визита в клинику и принятых мер палец почти не болит, только повязка напоминает Юнги о переломе. Зато у Юнги болит все остальное тело. Ему кажется, он весь покрыт одним сплошным синяком, и, коснись любого места — его моментально разорвет от боли. Эмир своего добился, Юнги не то чтобы сопротивляется, он даже не двигается, пока его готовят к выходу, смотрит в видимую только для него точку на стене и ничего не слышит. Ровно в десять охрана требует, чтобы он спустился вниз. С омегой закончили еще час назад, но он не подошел к зеркалу, ни разу не посмотрел на себя, ему и неинтересно. Для Юнги этот выход — возможность сбежать, и он старается не думать о том, какую пытку на этот раз подготовил для него Эмир, а концентрируется на надежде. Юнги с трудом поднимается на ноги и, уговаривая себя подчиниться, лишь бы избежать новой боли, идет за охраной на первый этаж. На омеге изумрудного цвета атласная рубашка с широкими рукавами, которые собраны в резинку на запястье. На рубашке застегивается только одна пуговица на уровне живота, она полностью обнажает ключицы и плечи, но Юнги придерживает ее рукой, не дает скользить ниже. Он безуспешно пытается заправить ее в черные узкие брюки, хотя Юнги, который прекрасно разбирается в одежде и имеет вкус, сразу про себя назвал их колготками. На шее у него тонкая цепочка с кулончиком, в котором хранится фото папы, и омега очень рад, что ее не тронули. Этот кулончик — его единственная связь с прошлым, в котором он был счастлив, и, только держась за него, он все еще не теряет надежду вернуть это счастье. Его волосы выпрямлены и зачесаны на бок, макияж он не видел, но, судя по тому, как долго его красили, уже уверен, что выглядит, как клоун. Юнги замедляет шаг у самой лестницы, заметив, кто именно стоит внизу, и только после легкого толчка в спину ставит ногу на ступеньку. Юнги точно не выглядит, как клоун, потому что вряд ли на клоунов так смотрят. Эмир последний час уже думал не ехать с омегой в Universe, отправить его с Кристианом, самому подойти позже, не искушать зверя, жаждущего то ли его крови, то ли плоти, но потом передумал и прямо сейчас понимает, что напрасно. Глубокий зеленый однозначно создан для этого омеги, и жаль, что времени больше нет, иначе бы Эмир купил для его образа и колье с крупным изумрудом, которое бы идеально оттеняло его красоту. Эмир смотрит на него и не может понять, почему его никогда не интересовали рыжие, ведь омега перед ним не просто красивый — он роскошный. Хотя, дело не в цвете волос, будь этот омега блондином или брюнетом — ничего бы не поменялось. Он просто напросто слеплен для Эмира, собран по его заказу, отправленному во вселенную, и одна только эта мысль альфу раздражает. Он скользит взглядом по застывшему у подножия лестницы парню, который и напуган, и смущен одновременно, отмечает про себя нежные губы идеального размера для кукольного личика, манящие прикоснуться ключицы, опускается ниже и больше не выдыхает, уставившись на обернутые черной материей стройные ноги. — Принесите плащ или накидку, больной подарок я никому дарить не буду, — раздраженно приказывает альфа, и охрана уносится наверх. На самом деле, иначе Эмир будет смотреть только на эти ноги, которые вытесняют все мысли, а это может закончиться плачевно для них обоих. Омега смешно кутается в длинную меховую накидку, словно прячется — у Эмира руки чешутся распаковать его, как подарок, снять не только накидку. Эмир выходит первым, Юнги, оглядываясь на двинувшуюся на него охрану, с трудом отлепляя подошвы от пола, двигается за альфой во двор. Прислонившийся к брабусу Кристиан сразу указывает Юнги взглядом на БМВ, но его перебивает Эмир: — Он поедет со мной. Кажется, Юнги поранился о собственный ноготь, впившийся в ладонь. Он не может даже дышать рядом с этим грозным альфой, принесшим ему столько боли, а сидеть с ним в машине его сердце не выдержит, но кто он такой, чтобы спорить. Омега знает, что лучше подчиниться, пока играть роль послушного, ведь у него все еще есть целые пальцы, и молча идет к брабусу. Как назло, для него открывают переднюю дверцу автомобиля, и Юнги, бормоча про себя ругательства, взбирается на сидение. Он захлопывает подол накидки, прячется под воротником, оставив открытым только нос-кнопку, и не представляет, как альфа, севший за руль, ему за это благодарен. Эмир снимает пиджак, швыряет его на заднее сидение и не торопится заводить автомобиль. Он расстегивает рукава черной рубашки, подворачивает их до локтей, не реагирует на копошащегося справа паренька. Эмир не хочет на него смотреть, не хочет его запоминать, не хочет, чтобы он становился тем, с чьей красотой он будет сравнивать всех остальных, кто был и будет, и знает, что проигрывает. Этот омега пригвождает к себе взгляд, не дает концентрироваться на чем-то другом, и даже выдрессированный годами зверь альфы при нем не рыпается, смирно сидит на задних лапах, вдыхая воздух, которым он дышит, и урчит от эстетического удовольствия. Эмир рад, что ему придется смотреть на дорогу, чтобы не убиться, и заводит автомобиль. Мотор издает рык, и брабус вместе с сорвавшимся следом сопровождением покидает двор. Юнги нервно играет с подолом накидки, расчесывает и разглаживает мех, глаз от своих колен не поднимает. Весь салон пропитан запахом альфы, от которого на легких остается ожог, потому что Эмир Си все-таки пахнет костром. «Отвратительное сочетание», думает Юнги, вспоминая свой запах, и, не удержавшись, издает смешок, поняв, что было бы, если бы их запахи смешались. — Ничего не хочешь спросить? В первую нашу встречу ты не умолкал, — выруливает на трассу альфа, бросает на него мимолетный взгляд и отворачивается. Даже профиль у него идеальный. — Хочу, — после небольшой паузы набирается храбрости и говорит Юнги. — Хочу узнать, откуда в тебе столько злости и ненависти ко мне. Что моя семья тебе сделала? — Это надо было спрашивать у отца, — кривит рот Эмир. — Я спрашивал, но он молчал, как и ты, впрочем, а я в итоге отвечаю за чью-ту провинность, — обиженно отвечает омега, считающий фонарные столбы. — Всему свое время, может, если доживешь, ты узнаешь, — усмехается Эмир. — Ты необычайно спокоен сегодня, после перелома поумнел? — смотрит на его раненую руку. — Все скоро закончится, и я тебя больше не увижу, — прислоняется к стеклу омега, мечтая оказаться по ту сторону дверцы. Расстояние между ними мизерное, и Юнги даже дышит через раз, боясь, что, стоит альфе немного двинуться, он его коснется. Его взгляды оставляют на Юнги раны, его прикосновения сдирают с них только успевшую затянуться пленку. — А ты хитрец, — недобро усмехается Эмир, Юнги кажется, стекло под его щекой, не выдержав напора, трескается. — Рыжие бывают хитрыми, хотя, чтобы проверить, правда ли ты рыжий, мне нужно снять с тебя штаны. — Ты отвратителен, — давится возмущением Юнги и даже смотрит на него, сразу же убрав взгляд. — Их и без меня снимут, — цокает языком Эмир и останавливается на светофоре. Он смотрит на прилипшего к дверце омегу, который усиленно старается не реагировать на проделанную чужим темным взглядом дыру на своей щеке. — Ты боишься меня, — приближается к нему альфа, нарочно играет с ним, заставляя Юнги издать нечленораздельный писк и сжаться в комочек. — Правильно делаешь. Через полчаса автомобили останавливаются перед казино Universe, которое одновременно работает и как кабаре и занимает огромную площадь. Universe состоит из нескольких невысоких зданий, само казино в центральной одноэтажной постройке. На территории объекта отдельная большая парковка, два ресторана и два бара. В Universe отдыхают не просто состоятельные горожане и приезжие гости, а те, у кого есть членская карточка, которая выдается не каждому. Эмир выходит первым, за ним, путаясь в собственных конечностях, идет Юнги. Они входят не через главный вход, а обходят здание. Все сотрудники в поклоне встречают альфу, а Юнги усиленно прячет лицо, боясь, что его узнают. Омега и подумать не мог, что когда-то окажется в таком злосчастном месте, один проезд мимо которого уже накладывает отпечаток на репутацию примерного омеги, которую после не отмыть. Миновав длинный коридор с приглушенным светом, они проходят через большой, пока еще готовящийся принять гостей, полупустой зал и оказываются в просторном кабинете. Внутри два длинных кожаных дивана, низкий столик, бар у стены. Юнги, который запарился в накидке в жарком помещении, сразу скидывает ее на диван и, разинув рот, смотрит на многочисленные экраны, занимающие одну стену. Вторая стена полностью черная, омега подходит к ней и сразу же отскакивает, потому что та внезапно становится прозрачной, и Юнги видит весь зал перед ним как на ладони. Лицо Юнги вспыхивает, он сразу ищет глазами накидку, боясь, что гости увидят его, облаченного в такие откровенные тряпки, но не успевает за ней двинуться, как подошедший Эмир хватает его за локоть и, вжав грудью в стекло, удерживает на месте. — Они тебя не видят, — широкие ладони альфы ложатся на его тонкую талию, Юнги боится выдохнуть, ведь, если не дышать, при каждом вдохе-выдохе он к нему ближе не будет. Юнги чувствует, как на затылке по одному встают волосы, как вытягиваются в струнку все сосуды, готовящиеся лопнуть от напряжения в любой момент. — Отсюда я иногда наблюдаю за вакханалией, которую творят интересные мне клиенты, — опаляет дыханием его ухо Эмир, будто бы читает его мысли и вжимает теперь в себя, а не в стекло. Юнги чувствует, как по его коже ползут змеи, и внутренне давит истерику. — Хочешь посмотреть, что тебя ждет? — ладонь Эмира теперь на его голом животе, он поглаживает его бархатную кожу, заставляет Юнги умирать от контраста холодного стекла и обжигающего лавой тела позади, из захвата которого не вырваться. В зале становится все больше людей. Юнги смотрит на отдыхающих альф, оставивших дома мужей и возлюбленных и, не стесняясь, балующихся наркотиками и выпивкой. За столиками сидят полуголые омеги, на некоторых из них надеты маски. — Те, кто в масках — главный товар, их еще не покупали, — знакомит его с правилами гнезда разврата Эмир, чьи руки, кажется, проверили уже каждый сантиметр тела омеги, вернулись обратно к животу. Эмир млеет от прикосновений к его коже, он легонько царапает ее, обводит пальцем пупок, еле сдерживается, чтобы не сжать его бедра и не развернуть лицом к себе. Разворачивать нельзя, ведь его маленькие губы — главный соблазн, а Эмиру не нужна одержимость тем, кто под запретом. — Купленные омеги снимают маски и садятся за столик тех, с кем уйдут, некоторые альфы занимают кабинеты наверху, боятся быть узнанными, — убирает руки Эмир, сам себя тормозит. Касаться его — это как примерить все смертные грехи разом, но Эмир — дитя тьмы, ему Ад как лучшие покои во дворце его отца Сатаны. — Ты удивишься, узнав, сколько альф, которых считают оплотами нашего общества, тонут здесь в похоти и порошке, а потом возвращаются в постели к своим мужьям и этими губами, в которых сейчас зажат косяк, целуют в лоб своих драгоценных деток, — не удержавшись, зарывается носом в огненные волосы Эмир и вдыхает полной грудью. Омега пахнет смесью нарциссов и райских роз, дурманит, но альфа знает, что это не его истинный запах — ему он не подходит. Этот омега должен пахнуть гашишем, вином, костром, в конце концов, а не цветами — слишком предсказуемо, слишком просто. Хотя, с такой внешностью и запах не нужен, она уже покоряет. Юнги в ужасе от происходящего перед его глазами и того, что он слышит. Он даже смирился с прикосновениями, настолько его поглотила картина, которую бы век не видеть, но и глаз оторвать невозможно. Это так унизительно, что тот, на кого даже смотреть не смели, вынужден находиться в таком месте и выступать игрушкой нарядившего его в эти тряпки альфы. Юнги с этим ничего не может поделать, зато он может закрыть глаза и не видеть то, что, если выживет, никогда не забудет. Юнги вздрагивает, вновь почувствовав на плече его руки, стекло становится абсолютно черным, и теперь в отражении омега видит его глаза. Эмир касается губами его затылка, опускает руки на его бедра и, не сводя глаз с его отражения, заводит одну руку назад и сжимает в ладони его ягодицу. Идеально. Снова. — Нет, — выпаливает Юнги и, не успев подумать, резко разворачивается лицом к нему. — Тебе нечего бояться, — убирает прядь за ухо омеги Эмир, разглядывающий его лицо, — я ведь подарил тебе жизнь, и я слово не нарушу, — нависает сверху, доводит до предела обостренные чувства. — Ты пробуждаешь во мне странные чувства, они мне не нравятся, — делает шаг назад и с наглой ухмылкой ловит каждый взмах ресницами. — Твой клиент еще не прибыл, а я хочу зрелищ, поэтому выйди туда, покажи мне, сколько ты стоишь, — он обхватывает пальцами его подбородок, поглаживает большим пальцем полураскрытые губы, наслаждается полным ужаса взглядом. — Я не хочу, — прилипает лопатками к стеклу Юнги, лишь бы уйти от прикосновений. — Я очень хочу, — оскал портит красивое лицо альфы. — Если хоть кто-то из присутствующих за тебя заплатит, я отпущу тебя с ним. — Ты лжешь, — отказывается верить омега, пытаясь угадать, что в этот раз замышляет альфа. — Никогда не лгу, — Эмир отходит от омеги, который, кажется, только задышал, и кивает застывшему у двери мужчине, который с момента, как альфа прибыл, не отходил от него. — Он слишком одет, — прокашливается подошедший мужчина, поглядывая на Юнги. — Ему не нужно раздеваться, — опускается на диван Эмир и перекидывает ногу через ногу. — Тот, кто ценит истинную красоту, сможет разглядеть ее даже под одеждой. — И с места не сдвинусь! — Юнги скользит по стеклу влево по мере того, как мужчина подходит к нему. — Я это место вместе со всеми вами спалю, я не мясо, которое вы бросите тем псам, — шипит омега. — Но меня раздражает его высокомерие, поэтому разденьте, хочу посмотреть, как этот цветочек вспыхнет, — внезапно объявляет Эмир, наслаждается тем, как секундная агрессия сменяется на мольбу в лисьих глазах. — Я не выйду, — замирает в углу Юнги, психика которого такое точно не поднимет. — Пусть меня изобьют, сломают кости, но я не выйду. Я тебя боюсь, но позора я боюсь больше, — переходит на крик омега и демонстративно садится на пол, всем своим видом показывая, что сам он никуда не пойдет. — Значит, останешься со мной навсегда, лисенок, — ухмыляется альфа и, подавшись вперед, облокачивается на свои колени. — Будешь спать в моей постели, есть, сидя на моих коленях, и гулять на поводке. Или ты выйдешь туда, найдешь клиента и уедешь с ним. Выбери меня, я не против, — подмигивает и благодарит полуголого омегу с розовыми волосами, налившего ему виски. — Поклянись мне, что отпустишь и больше никогда не вспомнишь, — поднимается на ноги Юнги, все еще не понимая, где подвох. — Если тебя купят — отпущу. То, что никогда не вспомню — сложно обещать, ты запоминающийся, — пригубив виски, ставит на столик стакан Эмир, снизу вверх внимательно рассматривает остановившегося напротив паренька. — В таком случае я пойду. Я переживу этот позор, если мне не придется больше тебя видеть, — Юнги скидывает с себя руку управляющего, пытающегося поправить его блузку, и, задрав подбородок, гордой походкой идет на выход. Он останавливается у небольшой лестницы вниз, смотрит на разгуливающих по залу омег, копирует их поведение и сперва двигается к первому столику, где сидят двое альф, но они слишком поглощены вниманием белокурого омеги. Юнги топчется рядом и, не получив реакции, идет дальше. Он пытается вспомнить уроки соблазна из фильмов, которые смотрел, потому что в реальности ему просто нужно было появиться рядом, и альфы уже купали его в своем внимании. Юнги понимает, что его одногруппники и друзья сильно отличаются от собравшегося здесь и видавшего виды контингента, но сдаваться не собирается. Приз слишком соблазнительный, чтобы омега его упустил. Если Эмир не лжет, то у Юнги есть все шансы положить конец этому аду и вернуться домой. Он игриво проводит пальцами по столику, за которым сидит полный мужчина лет сорока, и, поймав интерес в его глазах, подходит ближе и опускается на его колени. Он видел, что все омеги здесь выбирали альф именно так, да и ему надо не просто соблазнить, но и успеть поговорить. — Пожалуйста, выберите меня, — еле двигает губами омега, боясь, что его заметит разгуливающая по залу охрана или даже сам Эмир, который, вполне возможно, смотрит через стекло. Пьяный мужчина смотрит сквозь омегу и, кажется, даже не понимает, что тот говорит. Двадцать минут Юнги ходит по залу безуспешно, вертит бедрами, даже опускает плечи блузки, но бесполезно, он будто бы невидимка. В обители похоти, кишащей голыми предлагающими себя омегами, он ничем не выделяется, и хочется уже сдаться, сесть на пол в углу и расплакаться. Юнги даже сам за себя деньги предлагает тем, в чьих глазах все еще мелькает сознание, шепчет, что в десятикратном размере все вернет, но на него или смотрят как на умалишенного, или просто игнорируют. Этим вечером умирает не только надежда, но и достоинство Юнги. Он полностью ушел в себя, но чувствует, как один взгляд прилип к нему, не упускает ни одного движения, ползет за ним шлейфом, оставляющим царапины на полу. Эмир по ту сторону стекла наслаждается его унижением, упивается его жалкими попытками флиртовать, видит, как тонкие пальчики поглаживают по плечу очередного альфу, и объявляет, что время закончено. — Так нечестно, у меня не было шансов, — влетает в кабинет подгоняемый охраной Юнги, на ходу приводя в порядок соскальзывающую с него блузку. — Дай мне еще немного времени, я уже почти смог. — У тебя шансов больше, чем у кого-либо, но ты зажат, а эти альфы зажравшиеся. Они не хотят стараться, бороться, привлекать, это все у них там, в жизни, за порогом моего заведения, здесь они хотят все готовое и именно за это платят, — рубит на корню все надежды Эмир. — Еще пара минут, и меня кто-то выберет, я сделаю что угодно, даже разденусь, — в панике объявляет Юнги. — Кто-то точно заплатит. — Уже заплатили, — вспыхивают языки пламени на дне зрачков Эмира. — Кто? — с надеждой спрашивает Юнги. Эмир не отвечает, но грязная ухмылка говорит за него. — Ты? — отшатывается Юнги. — Я выбрал тебя сразу же, как ты бросил свой первый томный взгляд, значит, ты пойдешь со мной. — Это нечестно! — топает ногой разъяренный омега. — С тобой только в преисподнюю. — Я могу это устроить, — усмехается альфа. — Все по уговору, я слово не нарушил, это ты не справился. Хочешь узнать, сколько ты стоишь? — У тебя денег не хватит, — впервые Юнги делает шаг к нему, а не от него, высоко задирает подбородок и, пусть он намного меньше его ростом, испепеляет альфу взглядом. — Хватит со мной играть. — Мне нравится твоя дерзость, но не будь безрассудным, — как завороженный наблюдает за выпустившим колючки омегой Эмир. — Сильных ломать куда интереснее, а тебе лучше не представлять для меня интерес, поверь на слово, — усмехается. — Твой главный клиент прибыл. Он всегда вовремя, — кивает на стекло позади парня альфа, и Юнги боится обернуться, потому что есть во взгляде Эмира нечто, что предвещает для него конец света. Юнги все-таки медленно оборачивается к вновь прозрачному стеклу, бегает взглядом по накуренному залу буквально две секунды, а потом на ватных ногах подходит ближе и липнет к нему. По ту сторону стекла находится тот, кого он и не мечтал встретить, но секундное счастье разлетается на осколки из-за осознания, что все не может быть так просто. Джиен ведь здесь по прихоти чудовища, вновь подошедшего к нему, и он явно что-то подготовил. — Твой братец обожает мой бордель, — цокает языком Эмир, стоя позади с руками в карманах брюк. — И я решил сделать ему как постоянному клиенту подарок. Тебя. — Я не понимаю, — Юнги запрещает себе радоваться, не уводит взгляда от брата. Джиен так близок, буквально в десяти шагах. Джиен недосягаем, потому что между ними Эмир Си. — Он снимает у меня омег, сегодня снимет тебя, — добивает Эмир. — Ты сам понимаешь, что несешь? — резко оборачивается к нему Юнги, который сомневается, что услышал все правильно. — Ты не посмеешь, я не пойду. Давай, приложи свою пушку к моей груди, я не пойду, — омега ни на секунду не лукавит. Он точно этого не сделает, и он готов пройти пытки и даже смерть, чем так низко пасть. Он не позволит этому чудовищу опозорить свою семью. Смерть Юнги забудут, но этот город не забудет то, что, по мнению альфы, должен сделать омега, и плевать на город — Юнги сам пустит пулю себе в лоб, лишь бы никогда это снова, пусть и мысленно, не переживать. — Если ты будешь себя плохо вести, обещаю, я возьму кровь за кровь, — вытаскивает из-за пояса глок альфа и, подойдя к столику, кладет на него. — Я не буду тебя убивать, я обещал, но я убью его. Ты вернешься к своему дорогому папочке с руками в крови его сына-наркомана. — Прошу тебя, — еле двигает губами потерявший последнюю надежду Юнги, поглядывая на оружие, — не поступай так. Тебе хватит моей крови, дай ему уйти. — Не думаю, что он сильно страдает по потерянному братику, а ты тут убиваешься, — с презрением говорит альфа. — Он мой брат, — смотрит через стекло на окруженного омегами и пьющего Джиена Юнги. Ему обидно, что брат не занят поисками, не грустит о нем, а вовсю развлекается, но омега успокаивает себя, что, может быть, так альфа и держится. Он уверен, что Эмир нарочно это говорит, сеет сомнения, ищет слабые места и давит туда. Юнги ему подыгрывать не будет. Он отворачивается, потому что смотреть на то, как старшего брата седлает полуголый омега, с ключиц которого он нюхает порошок, не хочется. — Я бы тоже хотел брата омегу, я бы его баловал, — берет стоящий рядом с глоком стакан виски Эмир. — Тебя никто никогда не полюбит, — выплевывает слова ему в лицо Юнги. — Я переживу, главное, чтобы тебя любили, и хоть какой-то сукин сын пришел бы со мной драться за тебя, но, как видишь, нет, брат укуривается, отец трясется за свое кресло, и только я у тебя остался, — чокается с его носом подошедший альфа и делает глоток. — Если бы ты знал, что такое любовь, ты бы не поступал так с людьми, со мной… — пытается оттянуть время омега, чтобы найти выход из этой ситуации. — Я знаю, ты заговариваешь мне зубы, подыграю, мы немного поболтаем, как раз твой братец будет нужной кондиции, — усмехается Эмир. — Как тебя звали дома? Уверен, папочка дал тебе тошнотворно-миленькое прозвище. — Твоя смерть, — цедит сквозь зубы Юнги. — Если у нее твои глаза, то я не против умереть, — убирает прядку за его ухо Эмир. — Так вот, моя смерть, посмотри, куда меня привела моя злость. Моя любовь оставила бы меня умирать от голода под забором… — осекается. — Твой дорогой братец должен мне состояние. Он долбанный наркоман. Твой отец лгал тебе всю жизнь. И я все равно самый плохой? Я тебе не лгал и не собираюсь. — Так зачем ты хотел меня убить? — оттягивает время омега. — Если ты такой честный и правильный, то скажи мне правду! — Я все еще хочу убить тебя, поэтому иди к очередному представителю своей лживой семейки и перестань смотреть на мою пушку, второй раз я дам ее тебе не просто пососать, — скалится, и Юнги передергивает от воспоминаний об их знакомстве. — Ты лжешь, моя семья любит меня, и Джиен не наркоман, но, даже если это не так, я прощу его, он мой брат, у нас одна кровь, и я люблю его! — все равно не торопится идти к двери Юнги. — Значит, и меня простишь. Он почти готов, — Эмир смотрит через стекло на Джиена, которого, подхватив под руки, ведут к узкой лестнице наверх двое омег. — Тебе пора, и, если ты снимешь маску или скажешь ему кто ты, пока я так не решу, я убью его, помни об этом, — альфа опускается в кресло перед камерами и больше не оборачивается к омеге, которого волокут на выход. Юнги сперва сбрасывает маску, прикрывающую верхнюю половину лица, но второй раз уже к ней не прикасается, цепляется за перила, молит Эмира передумать и все равно оказывается за порогом кабинета в окружении двух громил. Он вместе с альфами минует зал и, поднявшись на второй этаж с открытым коридорчиком, останавливается у двери. — Жемчужина этой ночи специально для вас от заведения, — объявляет один из мужчин, и Юнги толкают в небольшую комнату для уединений, в которой на диване в окружении омег сидит Джиен. — Я не вижу подарок, — заплетающимся языком выдает Джиен, у Юнги сердце сжимается от желания наброситься на него и обнять, но он боится. Он как вошел, искал камеры, и пусть их не видно, он уверен, что они есть, и боится, что Эмир реализует угрозу, поэтому все истинные желания душит. — Сними эти тряпки, детка, присоединяйся к нам, — требует Джиен и тянется к бутылке. Юнги не противится, когда один из омег, подойдя к нему, берет его за руку и ведет к дивану. — Подойди ближе, посмотрим, что за подарок сделало заведение, учитывая, сколько я им плачу, — хлопает себя по бедрам альфа, и Юнги делает первый неуверенный шаг к брату. Теряющий терпение Джиен цепляется пальцами за пояс его брюк, Юнги забывается, скидывает его руки и отскакивает. — Хочешь поиграть? — снова тянет его на себя Джиен, сажает уже не сопротивляющегося омегу на бедра и кладет руку на его пах. Юнги еле сдерживает рвотный позыв, он соскальзывает с колен альфы на пол, лишь бы уйти от интимных прикосновений, о которых пожалеют оба, и косится в сторону двери. Он ждет, что Джиен снимет уже с него маску, правда раскроется, и все закончится. В то же время он прекрасно понимает, что, даже если альфа узнает его, в этом зловонном месте один король, и Джиен с ним не справится. Надо показать ему правду, надо в то же время успеть вызвать помощь, обрушить на голову этого проклятого короля всю мощь государства. Он так и сидит на полу, перед альфой, который снова переключился на других омег, лихорадочно придумывает план и ищет глазами телефон брата. Юнги находит, что искал, опираясь о колени мужчины, поднимается, обхватывает ладонями его лицо и впивается в его губы. Ему мерзко настолько, что он чувствует, как скручиваются в узлы внутренние органы, но отступать нельзя. Параллельно он шарит по телу альфы, чувствует руки брата, мнущие его ягодицы, и понимает, что это выше него, он не справляется. Юнги резко прерывает поцелуй и шепчет прямо в губы: — Это я, Джиен-и. — Сучка, — усмехается все это время не сводящий глаз с экрана Эмир, залпом опустошает бокал и, прихватив глок, поднимается на ноги. Помутневший взгляд Джиена долго не проясняется, он смотрит на омегу, который все еще не осмеливается снять маску, тянет к ней руку, и дверь распахивается. Следующее, что Юнги чувствует, как его, грубо схватив за руку, отшвыривают в сторону. Он слышит выстрел и сразу же глохнет от собственного крика. Крик Юнги тонет в визге омег, которых поспешно выводят, и он, стянув маску, ползком добирается до держащегося за покрывающуюся красным грудь и воющего от боли Джиена. Альфа с искаженным от боли лицом медленно сползает на пол, под ноги Эмира. — Нет, нет, нет, — пытается ухватиться за брата омега, не смотрит на рану, не верит, что это правда. — На меня смотри, — шлепает по лицу с трудом фокусирующего взгляд Джиена Эмир, отталкивает повисшего на его руке Юнги и приставляет дуло ко лбу альфы. — Ты должен мне целое состояние, все, что ты просрал в казино — все мое, все проценты тебе давал я, один мой щелчок, и эта страна узнает о сыне министра, у которого долгов больше состояния отца, а еще о том, что ты, наркоман, был настолько обдолбан, что чуть не трахнул собственного брата. Ты должен поблагодарить меня, что я дарю тебе избавление. — Не трогай его! — вновь бросается на Эмира Юнги и зубами обхватывает запястье руки, в которой зажат пистолет. Омегу трясет, он ничего кроме цели не видит, вкладывает все остатки своей мизерной силы в укус и четко понимает, что готов этими же зубами выгрызть сердце чудовища, поднявшего пистолет на его брата. Он и выгрызет, он сожрет его плоть и выпьет всю кровь до последней капли, потому что никакого завтра у Юнги больше нет, ему оно больше не нужно, потому что терять больше нечего, и жажда чужой смерти переплюнула мечту о вечном покое для себя. — Отцепись, — пытается отодрать руку Эмир, но Юнги прокусывает запястье до крови, дальше давит и не думает расслаблять челюсть. Юнги не плачет, он не понимает, что течет из его глаз вниз, прокладывая черные дорожки, но знает, что по подбородку стекает мерзкая кровь его палача, и не сдается. Больше никакой мольбы, никаких слез, он будет бороться, он умрет, но заберет с собой и эту тварь, поднявшуюся на землю из преисподней. Эмир никак не может оторвать его от себя, он четко видит, что омега не в себе, что безумие в его глазах достигло апогея, и назад он может уже не вернуться. Эмир тянет его больно за волосы, он уже и про распластавшегося на полу Джиена забыл, но Юнги все не сдается. Эмир охрану не подпускает, он с рукой меж его зубов, залитых кровью, впечатывает омегу в стену и дуреет от ударившего в ноздри резкого запаха пороха. У Эмира был любимый парфюм с имитацией запаха пороха, в котором смешивались нотки кардамона, кориандра, белого перца, ананаса и дыни, но он и представить не мог, что когда-то встретит того, кто настолько умопомрачительно пахнет, и это будет его природный запах. Запах омеги раскрылся именно в момент, когда его эмоции достигли своего пика, и Эмир теперь понимает, почему парень так усиленно его скрывал от него. Есть союзы, созданные на небесах, а есть те, которые были выкованы в самой преисподней. — Ты не цветочек, ты огонь, моя рыжая бестия, — снова прикладывает его затылком о стену Эмир. Юнги не может дать отпор, у него сил на него не хватит, но даже одним своим взглядом, уставившимся прямо в его душу, он выжигает на ней уродливые дыры. — Нравится моя кровь? Только я взамен твою попью, учти это, — приближает лицо вплотную альфа, не выставляет оборону, напротив, будто бы впитывает его источающий живую пульсирующую ненависть взгляд, упивается, просит еще. — Ты, блять, ярче залпового огня, так сильно мной обожаемого, и пока ты не поранился, или, что хуже, я тебя не поранил, отпусти мою руку, разожми зубки, или я выдерну ее с ними. Юнги крепче их смыкает, мычит что-то несвязное, смотрит на него со злостью, которая прет из всех его пор, накрывает вуалью обоих. — Ну же, маленький мой, если я тебя ударю, от тебя мокрое место на стене останется, и, видит дьявол, я очень не хочу это делать, — шепчет, с нежностью проводит свободной рукой по его щеке, сам руку в рот вдавливает. Эмир не чувствует боли, она отупела под натиском чужой ненависти. Таких чистых, ничем не прикрытых чувств к нему еще никто не испытывал, и альфу накрывает получше всего, что он пробовал и еще попробует. Юнги ничего не слышит, он давно не в себе, он так и остался на коленях брата, все еще чувствует его объятия и бьющееся сердце под своей ладонью. Горло жжет чужая кровь, перемешанная с собственными не выплаканными слезами, в глазах застыла картина пятиминутной давности, и, кажется, он чувствует ласкающий лицо могильный ветер, каждое дуновение которого шепчет «отпусти», но что Юнги отпускать, если он ничего не держит? — Значит, ты выбираешь насилие, — сверкает глазами Эмир, зажимает второй рукой его горло, перекрывает путь кислороду. — Я могу подарить тебе ультранасилие, — скривив рот, смотрит на задыхающегося омегу, который наконец-то приходит в себя и расслабляет зубы. Эмир резко отпускает сразу же осевшего на пол, залитого его кровью парня. Юнги не мешкает, он не позволяет отчаянию вновь накрыть его и оставить прибитым к полу, он ползет к брату, кричит, требуя скорую, и чувствует невесомость. Отбивающегося из последних сил омегу несут по длинному коридору, сворачивают два раза, Юнги собирает конечностями и даже головой все углы, не успокаивается, сверлит взглядом широкую спину впереди и выкрикивает проклятия. Как только они оказываются на улице, крики Юнги переходят в громкие рыдания, он цепляется пальцами в волосы пытающегося запихнуть его в автомобиль телохранителя, даже вырывает клок, и слышит: — Альфа, который снимает блядей, когда его брат не спит сладко в постели в собственном доме, не заслуживает твоих слез. Омега поворачивается к стоящему у капота и выпускающему в небо дым Эмиру, манжет рубашки которого почернел от крови, и, сбросив с себя руки телохранителя, пошатываясь, подходит к нему. Он останавливается напротив, теребит грязную повязку на пальце, ничего не говорит, смотрит пару секунд, а потом плюет ему в лицо. Охрана не успевает двинуться, Эмир резко хватает омегу за волосы, Юнги жмурится, представляя, какой глубины будет вмятина на капоте от его головы, но альфа, к его удивлению, так же резко разжимает пальцы и, сделав шаг назад, утирает рукавом плевок с щеки. — Так сильно любишь его? — цедит со злостью Эмир. — Так же сильно, как ненавижу тебя, — Юнги, держась за автомобиль, возвращается к дверце и взбирается на сидение. Обессиленный после истерики Юнги снова сидит, прислонившись к стеклу, Эмир за рулем, с кем-то переговаривается по телефону, курит, носится по ночным улицам с бешеной скоростью, от которой омегу подташнивает. Юнги смотрит на улицу, мысленно убеждает себя, что Джиен просто ранен и ему обязательно скоро помогут. Джиена спасут, а Юнги больше не мечтает о спасении, сегодня он осознал еще одну истину, что, даже если Эмир Си прямо сейчас отвезет его к отцу и отдаст ему, ничто не будет как прежде. Прежнего Юнги больше нет. Они говорят, человеческая психика может выдержать многое, но они ошибаются. На самом деле, человеческая психика ничего не выдерживает — она или приспосабливается, уже меняясь под обстоятельства, или ломается. Вернувшись домой, Юнги бы обязательно посещал специалистов, проходил бы долгое восстановление, но не восстановился бы. Он бы придумал безопасную зону в собственном сознании, прятался бы там, отрицал бы реальность, в которой успел познакомиться с Эмиром Си, но от прошлого бы не избавился. Тот, кого пугали выстрелы в фильмах, уже стал свидетелем смерти и сам чуть не получил пулю. Он прошел через перелом, рассеченный лоб, но, оказывается, ломает человека не боль, а страх. Юнги боится Эмира до клокочущего в глотке изодранного сердца, боится до дрожи, все время, пока тот рядом, ему кажется, что его организм застывает, не функционирует. Он боится не его ударов и пыток, он боится каждого его следующего слова и решения, потому что Эмир один раз сломал ему палец, но сто раз разорвал душу. Эмир Си — синоним слова «вседозволенность», и это пугает пострашнее всего остального. Юнги теперь точно знает, что у него нет предела, каких-то моральных принципов, той самой грани, через которую он никогда не переступит. Также Юнги знает, что все его действия по отношению к нему оставят глубокий след. Юнги не представляет, как он вернется домой, начнет ходить на занятия, общаться с друзьями и, уж тем более, продолжать мечтать о той жизни, которую сам расписал и которая сейчас вызывает истерический смех. Юнги вырос в коконе, который спалил сидящий рядом с ним альфа, и новый он себе не создаст, потому что, увидев, что снаружи, внутрь уже не вернуться. Потому что у Юнги деформировался каркас его убеждений, все, на чем он выстроил свое будущее и на чем держалось его настоящее, подверглось сомнению, а он все еще пытается вызвать помощь, которая приведет его в никуда. Юнги, может, и вернет свободу, но прежнюю жизнь ему не вернуть никогда. Очередной светофор, Эмир барабанит пальцами по рулю, Юнги впервые с момента, как они оказались в автомобиле, смотрит на него. — Я хочу, чтобы тебе причинили столько же боли, сколько мне дал ты, — монотонно шепчет омега как молитву, вновь вслушивается в шум за окном. Эмир молчит, давит на педаль на зеленый и увеличивает звук песни словно показывая, что ему безразличны слова омеги. Юнги продолжает гипнотизировать взглядом его профиль, поражается тому, как можно состоять из плоти и крови, иметь под грудиной бьющееся сердце, называться человеком, но не быть им. Эмир словно его не замечает, по его лицу ничего не прочитать, Юнги слышит отдаленно сирены, вновь липнет к стеклу. — Они не приедут, — бросает на него мимолетный взгляд Эмир. — Я чувствовал, что ты знаешь, но все равно ждал, — устало отвечает Юнги, продолжая всматриваться в улицу. — Дай сюда свою игрушку, — притормозив, тянется к нему Эмир. Юнги визжит, царапается, пока руки альфы шарят по его телу и наконец-то находят телефон Джиена, который сразу летит на заднее сидение. Юнги забрал телефон в момент поцелуя, а уже в машине написал отцу и место, где брат, и дорогу к особняку, где его держат. Отец ему даже успел ответить. Не может быть, что они не выехали. Не может быть, что один человек посмел выступить против целого ведомства. — Что ты с ними сделал? Где отец? — прикрывает ладонями лицо Юнги, в голове которого никак не складывается картинка произошедшего. — Дома или в офисе, откуда я знаю, чем обычно в это время занимается твой отец, — вновь давит на педаль газа Эмир. — Они не придут, потому что им не разрешили. Помощь нужно просить у правильных людей, лисенок. Попроси у меня, помогу, чем могу. — Попросить у тебя избавить меня от себя? — истерически смеется омега. — У всего должен быть предел. Пусть у боли, которую ты мне даришь, ее нет, но у моего терпения он есть. Я лучше себя попрошу о помощи, — выкрикивает Юнги, и не успевает альфа среагировать, как он подается вперед и бросается на руль. Он цепляется за него обеими руками, изо всей силы тянет на себя, и несущийся на скорости автомобиль заносит. Эмир обхватывает омегу за шею, пытаясь контролировать машину, тормозит, но брабус бьется об ограждение, разворачивается вокруг своей оси, снова удар, и Юнги расширенными от ужаса глазами смотрит на летящую прямо на него оторванную от ограждения балку. Весь ее полет омега уже не видит, потому что Эмир резко толкает его к дверце, и ударившийся о нее омега вскрикивает от боли и притихает. Юнги чувствует крошки стекла на губах, плечо, ударившееся о дверцу, ноет, у него не сразу получается сфокусировать взгляд, но, когда ему это все-таки удается, он видит расплющенные и местами сломанные железные балки перед собой и ту, которая должна была пронзить его, торчащую между ними. Даже смерть подчиняется ему. — На меня смотри, — перегнувшись через балку, за подбородок поднимает его лицо Эмир, и Юнги видит, как лицо альфы заливает кровь из-за осколков стекла, впившихся в лоб и бровь. Рассмотрев его лицо, Эмир его отпускает и, с трудом открыв помятую снаружи дверь, покидает салон. — Эмир, — подбегает Кристиан, с ужасом наблюдавший за тем, как несущийся впереди брабус резко занесло. — Как ты? — сразу начинает осматривать альфу, охрана ходит вокруг покореженного автомобиля, не зная, что делать. — Проверь его, — грубо сбрасывает с себя его руку Эмир. — Вытащите его и проверьте, если я вернусь туда, я его убью, мне надо остыть, — ходит по кругу альфа, нервно поглядывая на изуродованный автомобиль. — Он в порядке, ничего серьезного, а тебе бы бровь зашить, — возвращается к нему Кристиан, поговорив с Юнги. — Я сказал, пусть его проверят нормально в больнице, — рычит Эмир, вцепившись пальцами в его воротник, Кристиан разводит руки, показывая альфе, что готов подчиниться, и его сразу отпускают. Эмир злится, что покореженный любимый брабус отошел на второй план, и его интересует, как там омега. Эта злость закипает с новой силой, стоит вспомнить, как он чуть не лишился руки, спасая долбанного паренька от участи быть пронзенным насквозь. Юнги сползает с сидения на землю, даже не прилагает усилий, чтобы устоять на ногах, ложится спиной на пахнущий машинным маслом асфальт и раскидывает руки. У него ничего не болит, или он уже не различает боль, так как соткан из нее. Плевать, такое ему все равно не простят, поэтому, пока она не присела рядом поглаживать его по волосам, он будет любоваться звездным небом и мечтать, что после смерти нет ада или рая, а есть усеянное мириадами звезд небо, под которым омега будет долго-долго лежать. Внезапно все звезды испаряются, уступают темноте, которая пробирается все ближе, и Юнги вместо них теперь видит лицо того, кто является ее средоточием. — Отчаянный был поступок, — опускается на корточки Эмир, разглядывает бледное лицо. — Я не хочу умирать, но я очень хочу, чтобы умер ты, — улыбается омега, в глазах которого отражаются звезды. Эмир знает, что это не просто слова, даже не угроза — это чистое, поднимающееся из самых глубин желание, и альфа чувствует, как его очерствевшее сердце пробуждается. Никто никогда не испытывал к Эмиру таких ярких чувств, и не важно, что это чувство самое страшное из всех, что из ненависти, которой его щедро одаряет крохотный омега, можно сковать самое прочное оружие, он чувствует удары собственного сердца. Сердца, что он однажды вырезал из груди и похоронил рядом с другим омегой. Этот паренек, кажется, взрастил в нем новое, и если он — источник его питания, то ничего, пусть ненавидит, пусть хотя бы что-нибудь чувствует, потому что Эмир устал не чувствовать. — Она не хочет забирать тебя, но она хотела забрать меня, а ты меня не отдал, — нервно усмехается Юнги, поглядывая на остановившуюся позади альфы вооруженную охрану. — И не отдам, — Эмир, нагнувшись, убирает блестящий, как драгоценный камень, осколок, запутанный в волосах омеги. — Никому. Никогда. Ни за что. Улыбка медленно сползает с губ Юнги. Не отдаст ведь, ни разу сказанное слово не нарушил, дозу изначально выделяемой для омеги боли не уменьшил. Не отдаст. Даже ей не уступит.