Эроин

Его прекрасные в задумке желания на выходе принимают самую уродливую форму, потому что далекий от созидания Эмир Си умеет только разрушать.

— Значит, тебе не нравится этот замок? — спрашивает Эмир, опустившийся на толстый ковер на полу напротив играющего с разноцветными роботами ребенка. — Он маленький, — бурчит Дэмиан, не поднимая голову. — Маленький? — присвистывает мужчина, разглядывая расположившийся позади ребенка замок, который занимает почти всю стену огромной детской. — Хочешь еще больше? — Угу, — бурчит малыш. — Отец купит тебе самый большой замок в мире, только ты никогда не соглашайся на меньшее, — ерошит его волосы альфа, и счастливая улыбка озаряет лицо ребенка. Эмиру, в отличие от Дэмиана, не до улыбок, он бьется о каменную дверь прошлого, за которой он усиленно прячет все то, что никогда не должно всплывать и делать его уязвимым. Если бы маленький Эмир получил этот замок, то он светился бы от счастья, но он о прошлом не жалеет. Эмиру замков не дарили, может, именно поэтому он и построил свой. — Когда папа приедет, я обязательно покажу ему мой новый замок! — восклицает радостный Дэмиан. — Так и сделаем, — поднимается на ноги Эмир. — Позавтракаешь со мной? Дэмиан сразу же оставляет игрушки и, поднявшись на ноги, протягивает альфе руку, но Эмир поднимает его на руки и идет в коридор. — А можно мне тоже такие рисунки? — утыкается носом в покрытую татуировками шею мальчик. — Можно, только тебе сделаем переводные, — сажает его на детский стульчик за накрытым столом альфа и занимает свое место. — Они будут такие же красивые? — с восторгом смотрит на мужчину Дэмиан. — Нет, у тебя будут красивее, — усмехается Эмир и кивком сигнализирует прислуге приступать к обслуживанию. Эмир успевает сделать только глоток кофе, как ему докладывают о приезде Кристиана. — Как дела у самого сильного альфы города? — целует в макушку ребенка вошедший в особняк Кристиан и, сняв пиджак, передает прислуге. — Садись, поешь с нами, — кивает на пустой стул Эмир. — На самом деле, я тороплюсь, — поглядывая на свежеиспеченные круассаны, не решается сесть Кристиан, — думал, уточню у тебя кое-что и поеду проверить поставку. — Сядь, только о работе при моем сыне мы не говорим, — помогает Дэмиану справиться с омлетом Эмир. — Тогда я поем молча, — вздыхает Кристиан и опускается на стул. — Как там мой лисенок? — изогнув бровь, смотрит на разрезающего бейгел друга Эмир. — У тебя есть лисенок? — загораются глаза Дэмиана. — Есть, — улыбается ему Эмир. — Рыжий и очень красивый лисенок. — А можно на него посмотреть? Можно, пожалуйста! — хнычет ребенок. — Я хочу с ним поиграть. — Сейчас нельзя, потому что лисенок не умеет себя вести, — гладит его по голове Эмир. — Но обещаю, я вас познакомлю, только подточим ему коготки и научим прятать зубки. — А ему не будет больно? — широко раскрыв глаза, смотрит на него Дэмиан. — Будет, — не лжет Эмир, думая о лежащем на асфальте омеге, в глазах которого отражалось звездное небо. — Это он укусил тебя? — касается пальчиками лба альфы ребенок, и тот кивает, вспоминая об аварии. — Так как там мой лисенок? — вновь возвращает внимание Кристиану Эмир. — У него ментал брейкдаун, — косится на ребенка Кристиан и, густо намазав на бейгел творожный сыр, откусывает. — Ран и переломов нет, но ты бы приласкал его, что ли, так и до психушки не далеко. — Ты будешь мне указывать, как себя вести? — суживает глаза Эмир, и в комнате остывает воздух. — Ни в коем случае, — тушуется Кристиан. — Я не знаю, в чем твоя цель, но, если он нужен тебе живым и здоровым, а он нужен, учитывая, что автомобиль, из-за пулевого отверстия в котором ты в свое время половину картеля перестрелял, потерял для тебя значимость рядом с ним, я бы рекомендовал тебе быть поласковее. — Дяде Кристиану пора на работу, а ты не ешь, только играешь, — пересаживает ребенка к себе на колени Эмир и двигает ближе его тарелку. Кристиан покорно поднимается на ноги и, прихватив с собой круассан, идет на выход.

***

Юнги с ночи аварии из комнаты не выходит, сидит на кровати и с утра до вечера смотрит новости. Из новостей же омега и узнал, что сына министра ранили в ходе особой государственной миссии, и только потом выдохнул и впервые поел за полтора суток. К нему заходил только Кристиан, проверял палец, спрашивал о самочувствии, и периодически приходит прислуга прибираться и приносит еду. От самого Эмира ничего не слышно, и омега этому только рад, ведь даже его имя, услышанное от Кристиана, доводит его чуть ли не до припадка. Каждая минута рядом с Эмиром — это уничтоженная нервная система, которая восстановлению не подлежит, и Юнги еле держится. Эти два дня он только и делает, что пытается разобраться в себе, понять, где черпать силу, но у него это не особо получается. Одна рана не успевает затянуться, как на нем открывается новая, и желание сдаться возрастает в разы. Эмир Си не дал ему умереть, только облегчения омега от этого не чувствует. Он постоянно прокручивает в голове ту сцену, все не может понять действий альфы и в итоге решает, что Эмир сделал это, чтобы подарить ему ад на земле. У него это неплохо получается. Пока прислуга убирает комнату, Юнги стоит у окна, прилипнув к стеклу, смотрит на доступную ему картину мира, в которой уже наизусть знает каждый камешек. «Я тебя не отдам», звучит как приговор в голове голосом, который Юнги ненавидит каждой клеточкой своего тела. Ему постоянно снится авария, он даже засыпать боится, потому что каждую ночь слышит скрежет железа, удар и слова, отпечатанные на нем клеймом. Одно Юнги знает точно: до той ночи, когда он на эмоциях бросился на руль — он хотел умереть. Только взглянув в ее глаза цвета обсидиана, прошибающие холодом, он понял, что она всегда рядом, дышит в затылок, протяни руку и коснись. А если она верный путник, всегда за спиной, то зачем ему к ней тянуться? Зачем позволять другому решать задержаться ему на этой земле или нет? Юнги не хочет умирать и не умрет даже из-за того, кого зовут повелителем смерти. У него нет сил бороться, но есть силы продержаться, не дать загореться триумфу в глазах альфы. Он в это верит, потому что пережитого им за пару недель хватило бы на несколько жизней, и он справился, он все равно выдержал. Это дает надежду, что он и дальше выстоит и сможет выбраться. Юнги залечит старые раны, не будет нарываться на новые, чтобы не дать себя покалечить, ведь он уже понимает, что не дождется помощи и спасать себя придется самому. Пока он стоит на ногах и имеет силы сопротивляться, он будет искать пути выхода и перепробует все. Юнги не учили бороться, но и сдаваться его не учили. Сейчас ему нужна безопасная зона, место, куда он будет мысленно уходить, когда почувствует, что не справляется, и он его уже нашел. У себя в мыслях Юнги сидит на холме, покрытом ромашками, в лицо дует теплый ветерок, глаза радует красота природы. Папа разгружает вещи для пикника, Джиен болтает по телефону, а отец возмущается, что лучше бы они отдыхали в городе. Юнги думал, что вся его жизнь — сказка, и грустно, что, копошась в ворохе воспоминаний, все, что он нашел — день пикника, когда они выехали отдыхать всей семьей. Он был уверен, что у него идеальная жизнь, наполненная теплыми воспоминаниями, но оказалось, что, если присмотреться, вспоминать особо и нечего. То, что он вырос в достатке и никогда не переживал за свое будущее, было навязанной ему обществом ценностью, которая якобы показывает уровень счастья человека. Оказалось, счастье — это холодные бутерброды на траве с семьей, и у Юнги его доза была мизерной. Прятаться в бывших деньгах и возможностях не выходит, а поиск сцен, где он по-настоящему испытывал это счастье, не приносит успеха. В любом случае, пока Юнги будет сидеть на этом холме, куда ни одно зло не просочится, и это место Эмир у него не отберет. Омега слышит скрип открывающейся двери, не оборачивается, но сразу напрягается. Прислуга ушла пару минут назад, значит, у него новый гость. Юнги еще и запах не чувствует, но знает, что это он, потому что даже листик на вишневом дереве за окном больше не колышется. Он подходит со спины, стекло перед Юнги перестает быть прозрачным, теперь омега не видит ни двор, ни гуляющую внизу охрану. Все, что видит Юнги — это расползающаяся по стеклу темнота, вмиг лишившая цвета всю картину мира. Его пальцы сперва проходят по плечам омеги, поднимаются выше, что-то холодное касается обнаженного горла, щелчок, и Юнги чувствует тяжесть на шее. Омега касается пальцами окутавшего змеей его шею ожерелья, потом медленно оборачивается к мужчине. — Что это? — опять взгляд зависает на его горле, изучает разрисованную черными чернилами кожу, все лучше, чем смотреть в глаза, которые хочется выковырять ногтями. — Зеленый создан для рыжих, и, увидев это колье с изумрудами, я сразу подумал о тебе, — любуется тонкими чертами его лица Эмир, восхищается совершенной красотой. — Сколько оно стоит? — кривит рот омега. — Полмиллиона? Два? Пять? — Могу себе позволить. — Смерть моего кузена, похищение, ранение Джиена, физическое и психологическое насилие, через которое я прохожу — это все стоит пару миллионов, по-твоему? — впивается злым взглядом в его лицо Юнги. — Ты думаешь, я купил подарок, чтобы сделать тебе приятное? — шаг вперед, и омега вжат в стекло. Юнги уже пожалел о выпаде, ведь каждая его попытка оттолкнуть альфу заканчивается тем, что он все ближе. — Я восхищаюсь твоей красотой и хочу наряжать тебя, как самую драгоценную куколку, которая будет радовать мой взгляд. Я делаю это для себя. — Лучше бы ты сдох в аварии, — выпаливает Юнги, боясь пошевелиться, лишь бы его не коснуться. — У тебя еще будет шанс, — ухмыляется Эмир, цепляет пальцами его подбородок, заставляя смотреть на себя, а Юнги с удовлетворением замечает пластырь на запястье мужчины, под которым скрываются следы его зубов. — Только учти, если сам в процессе не сдохнешь, я буду делать тебе очень больно. Больнее, чем твой пальчик, — схватив за руку, поднимает ее к лицу альфа, поглаживает его ладонью свою щеку, а потом касается губами повязки на пальце. — Я умирать не собираюсь, не переживай, — пытается оттолкнуть его Юнги, но альфа и с места не двигается. — Умница. Жертва вызывает во мне одно желание — добить, а такие, как ты, восхищают. Подарю тебе завтра корону с изумрудами, тебе подойдет, — довольно усмехается Эмир. — Рискни, — тянется к колье омега и, не сводя с альфы сощуренных глаз, резко дергает ожерелье вниз и разжимает пальцы, оставив изумруды под ногами. — Ничего от тебя на мне не будет. Десять секунд тишины и застывший холодной массой воздух между ними. Десять секунд, за которые Юнги даже моргнуть не успевает, следит за тем, как на скулах Эмира желваки дергаются, как в глазах, подобных зеркальной глади моря под беззвездным небом, на смену штилю буря собирается. — Как скажешь, — ядовито усмехается альфа, прикрывает веки, а когда открывает, Юнги чувствует себя в эпицентре цунами, и бежать уже бесполезно, его точно накроет. Эмир не дает ему опомниться, рывком разворачивает омегу лицом к окну, заставляя трещать по швам, стаскивает с него рубашку. Первые секунды Юнги врастает в пол, не может даже пошевелиться от шока, а потом, когда сознание начинает понемногу проясняться, он понимает, что его раздевают, пытается развернуться, но бесполезно. Рубашка уже на полу, альфа цепляется пальцами за пояс его свободных домашних штанов, Юнги вырывается, отскакивает, но Эмир ловит его прямо у двери и, швырнув на постель, вдавливает в нее своим телом. Именно тогда Юнги впервые осознает, насколько альфа силен. Эмир держит его за руки, не прилагает усилий, а там уже синяки наливаются, он вжимает его в постель, и омеге кажется, еще немного, и все его кости в пыль превратятся. Эмир не просто намного крупнее Юнги, он крупнее всех альф, которых омега знал до него, и один на один ему с ним никогда не справиться. Эмир ловко стаскивает с брыкающегося парня штаны, его ладонь уже ложится на белье, но Юнги не дается, вцепляется зубами в его плечо и, молотя кулаками по спине, требует отпустить. Юнги знает, что еще немного, и он перестанет бороться, заплачет, не выдержит такого унижения, но показывать слезы именно этому альфе совсем не хочется. Он кусает губы, из последних сил старается удержать расплывающееся в уродливой гримасе лицо, лишь бы не прорвало плотину, лишь бы не утонуть в слезах, которые принесут его противнику удовлетворение. Эмир за горло вдавливает его в подушку, помутневшим взглядом скользит вниз по подбородку к ключицам, дальше к розовым соскам, которые омега пытается стыдливо прикрыть, и шумно сглатывает. Эмир любит секс, но к этому омеге у него не просто желание трахнуть — он хочет вылизать его с ног до головы. Его желания пугают его самого. Он боится его держать, надавливать, быть ближе, потому что каждое касание — это преумноженная жажда, из-за которой Эмир готов распороть себе кожу и вшить омегу в себя. Этим соскам он уделил бы все свое время, но даже прикоснуться к ним не смеет. Он нависает сверху, как скитающийся по пустыне оголодавший зверь, чуть ли слюной не давится, глаз от его маленьких острых сосков не отрывает. Они как лепестки чайной розы, небось, такие же нежные на ощупь, и Эмир припал бы к ним до конца своих дней. — Пожалуйста, — хрипит Юнги, ищет в его глазах намек на трезвость, не скрывает парализующий его животный страх. — Пожалуйста, не надо, — прикрывает веки омега, почувствовав соленый привкус в глотке. — Ты же сказал, что ничего моего на тебе не будет, значит, будет в тебе, — не дарит пощаду тот, кто с ней не знаком, и тянет вниз его белье. Слезы брызгают из глаз омеги, он впивается ногтями в недавно зашитую бровь альфы, Эмир сворачивает ему руку, Юнги готовится услышать хруст, но продолжения не следует. Эмир так и держит его за запястье, которое словно обвивают не пальцы, а огненные обручи, а потом отпускает и поднимается на ноги. Юнги сразу же поворачивается к окну, прижимает колени к груди и тянется к покрывалу. Эмир, который все еще удивляется своей острой реакции на омегу, еще пару секунд смотрит на поспешно кутающегося в покрывало парня и идет на выход. У самой двери он останавливается, вновь поворачивается, но больше не приближается, сам себя тормозит, сажает на цепь, потому что острые плечи омеги подрагивают, и он слышит так усиленно скрываемые всхлипы. Впервые на памяти Эмира Си он задумывается о том, что нужно поставить себе лимиты, ограничить выданную самим себе вседозволенность рядом с этим пареньком. Ломать его интересно, но сломать не хочется. Дверь за альфой захлопывается. Юнги долго трясет то ли от холода, то ли от нервов. Он сползает с кровати спустя час и, только убедившись, что внизу нет автомобилей, идет в ванную. После сорока минут в горячей ванне напряжение наконец-то отпускает, и вдоволь наревевшийся в одиночестве омега возвращается в постель.

***

— Моя охрана не должна была тебя пропускать, — даже не оборачивается к нежданному гостю стоящий с руками в карманах брюк у окна Ким Намджун. Под ногами альфы раскинулся город, который является центром страны, принадлежащей ему. — Они принимают правильные решения, в отличие от тебя, — Эмир подходит к столику, на котором стоит блюдо с нарезанными фруктами, в ведерке охлаждается бутылка шампанского, того самого, которое на памяти альфы любит один конкретный омега. — Я ждал не тебя, — наконец-то оборачивается к гостю явно не довольный визитом президент, — но раз ты здесь, поговорим, — кивает на кресло, и Эмир, прихватив яблоко, опускается в него. — Ты не закончил с Исомом. Я все пытаюсь понять две вещи: почему омега жив и почему он в таком случае не у себя дома. — Мои планы поменялись, — закидывает ногу на ногу Эмир и, откусив от яблока, медленно жует. — И ты не поставил меня в известность. — Я тебе не отчитываюсь, — хмыкает альфа. — Но я убираю за тобой, и ты об этом забываешь, — хмурится Намджун. — Ты делаешь это не по доброте душевной. — Будем выяснять отношения или придем к чему-нибудь? — теряет терпение Намджун, продолжая поглядывать на дверь, в которую должна войти его персональная одержимость. — Ты замял стрельбу в Universe, я благодарен, и за легенду, которую придумали твои люди, тоже, но омега останется у меня, — твердо заявляет Си. — Чонгук, ты понимаешь, что ты рискуешь, держа при себе того, кого… — Эмир. — Прости, забываюсь, — зачесывает назад платиновые волосы Намджун. — Я о том, что этот омега должен или умереть, или вернуться домой. Третьего не дано. Ты не можешь оставить его у себя. — Кто мне запретит? — кладет яблоко на блюдечко Эмир и облокачивается на колени. — Тебе никто не может ничего запретить, но есть определенные правила… — Он останется со мной, — резко поднимается на ноги Эмир. — Мне решать, что и как с ним будет, а ты, будь добр, занимайся страной и удержи кресло. Я не собираюсь тратить столько же ресурсов, как и тогда, чтобы удержать его для тебя. — Я нужен тебе так же, как и ты мне, — усмехается Намджун. — Ошибаешься, Намджун, мне никто не нужен, — Эмир, заметив, как озаряется лицо альфы, оборачивается к двери и видит вошедшего в комнату красивого омегу невысокого роста. На омеге сшитое специально для него розовое кимоно, расшитое дивными птицами, его иссиня-черные волосы красиво обрамляют словно бы нарисованное художниками личико. — Украшение любого цветника, — улыбается подошедшему омеге Эмир и касается губами его протянутой руки. — Что-то опять не поделили? — улыбается в ответ омега. — Если все нормально, оставь меня с моим альфой. Я и так делю его то с государством, то с его семьей. — Он весь твой, Чимин-и, наслаждайся, — подмигивает ему Эмир и, не скрывая плотоядную улыбку, идет на выход.

***

В спальне в особняке министра горит один светильник. На кровати, прикрыв лицо ладонью, лежит только утром выписанный из больницы Джиен. Исом нервно ходит по комнате, вот уже пару минут как пытаясь подобрать слова. — Чего тебе не хватало? — наконец-то останавливается старший и пристально смотрит на изможденного и пока не восстановившегося сына. — Чего я тебе не дал? Почему ты потопил всю семью? — Отец, меня чуть не убили, а ты только о долгах говоришь… — Не убили же! — взрывается Исом. — Ты уже все сказал, теперь слушай меня. Ты вырос в достатке. Мы с твоим папой делали все, чтобы ты и Юнги ни в чем не нуждались. Там, за порогом нашего дома, есть дети, которые грызут сухой хлеб и спят в холодной постели, и их я бы оправдал, я бы понял их жажду легких денег, но ты… Как ты мог так поступить со мной? — Мне правда очень жаль, — не сдерживаясь, уродливо плачет альфа. — Я думал, остановлюсь, еще пара ставок и все, но… — Ты проиграл даже то, чего у тебя не было! — не может успокоиться Исом. — Как ты думал, мы все вернем? Как я вообще вылезу из-под такого долга, не говоря уже о том, что, если кто-то узнает, я вылечу из кабинета министров за секунду! — Я думал, все улажу, я бы уладил, но это была ловушка, Си выдавал и кредиты, и покрывал мои долги… — Замолчи уже, ради всего святого! Если бы этот подонок не взял тебя за яйца, все бы так и продолжалось, пока судебные приставы не постучались бы в нашу дверь! — кричит побагровевший от злости мужчина, которого до этого состояния может довести только одно имя врага. — Отец, он убьет Юнги, — утирает лицо Джиен. — Не убьет, — зачесывает волосы назад Исом и опускается в кресло. — Я думал, что убьет, но не убьет. — Почему ты так уверен? — удивленно смотрит на него альфа. — Я видел его, он выставил моего брата, как проститутку, мне кажется, он с ним… Я думаю, он его… — Быть такого не может! — отрезает Исом. — Даже не думай. Юнги вернется домой живым, здоровым и нетронутым. — Откуда ты знаешь? — восклицает Джиен. — Не твое дело, — отмахивается Исом. — Ты лучше подумай, как мы отмоемся от грязи, в которую нас окунул ты, потому что я не пойду к твоему кузену просить о помощи. — Но он же может помочь, — бурчит Джиен. — Эта помощь обойдется мне слишком дорого, — поднимается на ноги министр. — Если я узнаю, что тебя видели на улице, где казино, клянусь могилой твоего папы — ты в этот дом больше не войдешь.

***

— Почему в моем особняке включились датчики дыма? — удивленно смотрит на телефон Эмир, пока красивый белокурый омега наливает ему коньяк. Эмир только закончил переговоры с новым партнером и решил пропустить лишний стаканчик коньяка в любимом месте до того, как снова вернется к делам. — Я уже все решил, — прокашливается Кристиан, явно не желающий отвечать боссу, и рассматривает разбитые костяшки. — Такой бой вчера был, кайфанул по полной. — Я задал вопрос. — Да, блять, твой бешеный омега собрал все подарки посередине гостиной и спалил, — еле сдерживает смех Кристиан, боясь, что Эмиру это не понравится. — Какое он чудо, — довольная ухмылка расползается на лице альфы. — Ты не злишься? Я серьезно в шоке с тебя, я думал, ты особняк с ним вместе спалишь. Тот Эмир так бы и сделал, — хлопает ресницами удивленный Кристиан. — Интересно, что он наденет на ужин, учитывая, что именно туда я сегодня его заберу, — задумывается Эмир. — В занавеску замотается или повесится на ней. Он реально бешеный, — хохочет Кристиан, прикуривая. — Скорее всего, первое, вешаться он точно не будет, он меня довести хочет, — откидывается назад Эмир, смотрит сквозь красивых омег, которые поглядывают на столик альфы, но подойти не решаются. Эмиру никто не нужен. Даже любоваться чужой красотой с момента, как он встретил ее совершенную форму в лице рыжего омеги, ему не хочется. Все мысли альфы рядом с плюющимся ядом пареньком, один взмах ресниц которого будит в нем животное первобытное желание, не находящее выхода. Воспоминания о хрупком теле, бьющемся под ним, о губах, которые всегда блестят из-за долбанной привычки омеги постоянно их облизывать, о сосках, которых он не касался, но чувствует вкус на языке, не дают Эмиру сфокусироваться на делах и вернуться в колею. Его ноги — это отдельный фетиш альфы. Эмир нарочно взгляд ниже рядом с ним не опускает, не смотрит на ноги, на бедра и, тем более, на попку, которую хочется примерить к ладоням, потому что сорвется. Потому что Эмир встретил того, кто собрал в себе все, что его по отдельности никогда не привлекало, и стал его одержимостью. Эмиру приходится сменить позу, потому что от одних мыслей о рыжем омеге с лисьими глазами у него стоит так крепко, как никогда ни на кого не стояло. Эмир хочет только его. Он хочет купать его в люксовом шампанском, задаривать самыми редкими драгоценными камнями, вплетать в волосы цвета жидкой магмы жемчуга и расстилать под его ногами ковры из цветов. Как жаль, что его прекрасные в задумке желания на выходе принимают самую уродливую форму, потому что далекий от созидания Эмир Си умеет только разрушать.

***

— Что еще? — Юнги, подбоченившись, смотрит на пытающегося раствориться в воздухе шофера, который втащил в гостиную несколько пакетов с логотипами известных брендов. — Что бы это ни было, бросай в эту кучу! — топает ногой омега, указывая на горку подгоревших пакетов посередине комнаты. — Господин Си сказал, чтобы вы надели все, что в этих пакетах, и в восемь я отвезу вас на ужин, — прокашливается мужчина. Пусть огонь и потушили, вся гостиная провоняла запахом гари. — Господин Си сам может напялить эти тряпки, потому что я никуда не пойду! — скрещивает руки на груди Юнги. — Господин Си сказал, что, если вы будете возмущаться, он заберет вас на ужин голым, — пятится назад к двери шофер. Юнги моментально бросает в дрожь от воспоминаний о ночи, когда Эмир насильно раздел его, и, поняв, что снова такое он не переживет, омега, взяв пакеты, поднимается к себе. На самом деле, никто не может знать, чего стоило Юнги собраться с силами и объявить войну тому, от кого зависит его жизнь. Хотя Бог, как и всегда, все знает, но не помогает, и даже с этим омега смирился. Юнги решил, что он не заслуживает помощи высших сил, что грех, который он сам не совершал, слишком большой, и поэтому часть его придется нести и ему. Юнги даже Богу нашел оправдание, но себе слабость не прощает. Юнги по-прежнему боится Эмира и в то же время понимает, что, продолжая трястись из-за каждого его взгляда и плакать, он ничего не добьется. Не добился ведь за все эти дни и ночи с ним. Юнги и плакал, и молил о пощаде, все ждал понимания и надеялся на лучшее, но ничего не сработало. Эмир не убивает его, но при этом и не возвращает отцу. Пусть Юнги мало лет и жизненного опыта у него толком нет, он понимает, что дело уже давно не в мести. Так, как смотрит на него этот альфа — на будущую жертву не смотрят. Может, Юнги еще пожалеет об этих мыслях, может, он сильно ошибается, но ему кажется, что Эмир не такой уж и гранитный, каким себя представляет, и первую трещину оставил на нем именно омега. Юнги красивый, он это знает. Также он знает, что редко кого он может оставить равнодушным. Так почему бы ему не зацепиться за мысль, что Эмир Си в нем заинтересован? Это, как минимум, гарантирует ему неприкосновенность до момента, пока он не вырвется из его лап. Хотелось бы в это верить. Раз уж слезы и мольбы Юнги не помогли, он решает довести альфу. Юнги уже немного изучил Эмира, понял, что он не отличается особым терпением и не терпит неповиновения, и никто в этом мире не может быть большей занозой в заднице, чем омега. Юнги всегда добивался своего, использовал чары, против которых не могли устоять ни отец с братом, ни его окружение. С Эмиром он пойдет от обратного. Юнги заставит его вернуть его домой. Эмир сам это сделает. Возьмет его под ручку и сдаст отцу. В этот раз омега будет умнее, он отключит эмоции и, если надо, даже гордость. На кону его жизнь и свобода. Юнги долго смотрит на разложенный на постели наряд и выбранные для него Эмиром украшения и, смирившись, приступает к приготовлениям. Уже в восемь вечера Юнги сидит на заднем сидении бмв, что уносит его на встречу с альфой. Омега не будет открыто воевать с ним, у него и сил не хватит, но он будет тем, кто дойдет до победы. То, что он устроил с его подарками, было большей частью сделано для самого себя, потому что Юнги нужно было доказать, что он может перешагнуть через страх получить наказание. Эмир на костер посередине особняка не среагировал, и Юнги этому не рад, ведь это означает, что его план может провалиться, не начавшись. Альфа на провокацию не поддается. Юнги бы найти способ вновь связаться с отцом, не только попросить о спасении, но и узнать, что случилось в ту ночь в казино, почему он остался один и до него никто не доехал. Ему необходим четкий ответ и объяснение, в которое он поверит, потому что это единственное, что может сломать его дух. В Юнги понемногу закрадывается пока еще усиленно отгоняемая мысль, что Эмир прав, что за него и бороться не хотят. Пока он от нее отбивается, убеждает себя, что это просто игры разума, и Эмир таким образом его ломает, но реальность, в которой от семьи ничего не слышно, омеге не помогает. В пакетах, присланных Си, была нежно-голубая блузка с длинными рукавами и черные брюки, сшитые будто бы специально для омеги. Юнги выглядит роскошно, только от мысли, для кого эта красота, блевать хочется. Каждый его взгляд, прикосновение, даже выдох, сделанный рядом с Эмиром, оставляют на Юнги пенящийся ожог. Юнги слышал и сам знаком с особым раздевающим взглядом альф, но Эмир смотрит так, будто бы ему и стараться не надо, будто он видит омегу голого сквозь его одежду. По телу вновь проходит дрожь от воспоминаний их близости, Юнги спускает стекло на палец, чтобы привести в порядок мысли. Дорога оказывается длинной, Юнги только по дорожным указателям понимает, что они покинули город и двигаются по шоссе на запад. Еще через час автомобиль паркуется во дворе какого-то комплекса. Юнги сразу видит так быстро отремонтированный или же, скорее, новый брабус. Все-таки новый, потому что, приглядевшись, омега замечает, что у этого сидения рыжие, в отличие от предыдущего с черными. Юнги видит, как вышедший наружу шофер болтает с подошедшими охранниками, решив воспользоваться идеальным моментом, он перелезает на переднее сидение и, не дав никому опомниться, дает назад и выруливает со двора. Он ни о чем не думает, не решает, он видит возможность и сразу пользуется. По-другому от Эмира не спастись, планы не придумать, вырваться можно, только воспользовавшись эффектом неожиданности, и омега его не упустит. Юнги видел мгновенно поднявшуюся суматоху позади в зеркале, но плевать, он давит на газ и вылетает на шоссе, чуть при этом не задев мимо проезжающий автомобиль. Он понятия не имеет, по какой ветке ему двигаться, поэтому просто едет обратно. Добраться бы до города, а там Юнги сориентируется. Он включает аварийку, заметив погоню, не снимает руку с сигнала, очищая себе путь, и разгоняется до ста шестидесяти. Сердце бешено стучит, он видит только цель и верит в победу, пока до ушей не доносится знакомый рык мотора. Он не ошибся, слева к нему стремительно подъезжает брабус, Юнги резко уходит вправо, вылетает на параллельную дорогу и двигается мимо кукурузных полей, решив вернуться на шоссе позже. Брабус, кажется, отстал, не успел сманеврировать. Юнги все равно не мешкает, уже видит впереди въезд обратно на шоссе и с трудом успевает затормозить, заметив, что дорогу ему перекрыли три поджидающих автомобиля. Юнги сразу собирается дать назад, но прощается с этой идеей, заметив моргающий ему брабус, заблокировавший путь назад. Он в ловушке, самое время сдаться, отпустить руль и приготовиться к наказанию. Брабус проезжает вперед, его место занимают два других автомобиля. Юнги продолжает оглядываться в надежде найти лазейку, слева он видит одноэтажную постройку, в которой, судя по всему, хранится техника для поля, но туда он точно добежать не успеет. Юнги убирает руки с руля и обреченно тянется к дверце. Пора бы ему уже смириться, а не бросаться на любую возможность, которая в итоге не приносит свободу, но сейчас надо замять этот инцидент, спасти себя от щедро выдаваемой этим альфой боли. Эмир свернет ему шею, хотя нет, скорее всего, изобьет, и, черт, как же страшно. Юнги так и стоит у бмв, пытаясь совладать с пришедшей на смену адреналину паникой, и смотрит на идущего к нему Эмира. Как ни странно, альфа не зол, он на ходу зачесывает пальцами назад волосы, поправляет воротник белоснежной рубашки и не тянется к глоку, торчащему из-за пояса темно-синих брюк. — Я тебя поймал. Снова, — останавливается в шаге Эмир, откровенно наслаждаясь внешностью омеги. — И я очень недоволен, ведь на мне столько дел, а я играю в догонялки с омегой, которого могу прихлопнуть одной рукой. — Так отпусти меня, избавимся друг от друга, — с вызовом смотрит на него Юнги, не замечает вздувшиеся вены на шее того, в чьих глазах штиль. — Я очень голоден, иди в мой автомобиль, поедем, поужинаем, — без эмоций отвечает альфа, и Юнги внезапно думает, что работает, что Эмир наконец-то устал от него и даже спорить с ним не имеет желания. Один-ноль в пользу омеги. — Я и с места не… — В автомобиль, я сказал, — рычит альфа, сворачивая рукава рубашки, и Юнги, у которого волосы дыбом встали от тона, пискнув ругательство, семенит к брабусу. Юнги садится в машину, не поворачивается туда, где остался Эмир, боится встретиться с разъяренным взглядом, вертит браслет на руке, который был среди одежды, и нервно ждет альфу, попутно решая пока оставить свои попытки его довести. Даже темное небо над головой в момент рыка альфы покрылось черной густой краской. Сегодня лучше больше его не провоцировать, ведь Юнги хочет вернуться домой не инвалидом. Когда он, устав ждать, все-таки поворачивается посмотреть, что там происходит, то видит двух альф у постройки, остальных нет, как и Эмира. Видимо, они зашли в постройку или стоят за трактором. Юнги снова ждет, переключает радио, думает даже в бардачке порыться, найти что-нибудь полезное для себя, но рука замирает в воздухе, потому что внезапно он все понимает. Юнги открывает дверцу и, не реагируя на выкрикивающих ему что-то охранников Эмира, бежит к постройке. Юнги ловко уворачивается от пытающегося его поймать бугая и, толкнув тяжелую дверь, оказывается внутри. Сперва он ничего не видит из-за темноты, но в нос сразу бьет отчетливый запах теплой крови, а секундой позже Юнги понимает, что лучше бы он ослеп. Когда глаза привыкают к тусклому свету от желтой лампочки на стене, у него подкашиваются ноги, и в итоге он, повиснув на руке подошедшего Кристиана, оседает на землю. Эмир держит в руке снятый со стены огнетушитель, на котором видны вмятины, один из охранников лежит на земле, и вместо лица у него кровавая кашица, еще двое, прикрывая окровавленными руками головы, стоят на коленях. Глаза альфы горят огнем, есть в его образе нечто демоническое, и даже не разбрызганная вокруг кровь и жертвы, а именно его жуткий взгляд хищника вселяет в омегу животный ужас, из-за которого сводит мышцы лица. Эмир снова замахивается. Юнги не знает, откуда в нем силы, учитывая, что он мгновение назад чуть сознание от запаха теплой крови не потерял, но он срывается с земли и, подбежав, становится напротив. Огнетушитель замирает в паре сантиметров от его лица. — Чудовище, — выплевывает ему в лицо Юнги, у которого от нервов дрожит подбородок. — В следующий раз я ударю тебя, — опускает руку с огнетушителем Эмир, жажда крови в его глазах сразу гаснет, уступает место другой, которая поднимает голову, как только омега появляется в поле зрения. — Не ударишь, — Юнги несмело делает шаг ближе. Его трясет от страха, но он все равно держится, не дает никому из находящихся внутри понять, как он разрушается изнутри из-за одного взгляда стоящего напротив альфы. — Иначе уже бы ударил. Ну же, давай, — вплотную, запахи смешиваются, дыхание колышет его челку. — Почувствовал власть? — Эмир проводит забрызганной кровью рукой по его щеке, скользит к горлу, снова поднимается наверх. — Это я виноват, — Юнги накрывает ладонью его вторую руку, огнетушитель с глухим стуком бьется о покрытый слоем грязи бетонный пол. — Я сбежал, — кладет голову на его грудь, и, черт, оно бьется. — Поехали, поужинаем, пожалуйста. Зверь под ним абсолютно спокоен, убрав когти, поглаживает его спину, вжимает в себя. Юнги ластится, лишь бы вывести его отсюда, спасти раненых, а у самого горло от слез дерет, ведь омега и правда виноват. Но он еще успеет винить себя, сейчас его поражает то, как моментально успокоилось кровожадное чудовище, как он чутко реагирует на его ласки, подчиняется, и омега понимает, что бежать и не надо было, надо было научиться управлять, потому что ничто человеческое Эмиру не чуждо. Как бы Юнги ни отрицал и ни боялся этой мысли, он уже понял, что Эмир его хочет, что во взгляде альфы есть явный интерес и что не наказывает он его не просто так. В Юнги просыпается новая надежда, наполняет его светом, он прячет улыбку на его груди, планируя новое спасение, но она трескается на губах и осыпается под ноги Эмира, когда тот, схватив его за горло, вжимает в пропахшую сыростью стену. — Омежьи чары применить решил? — загораются глаза альфы во тьме, Юнги подрагивает под его рукой, ведь, надави он чуток сильнее, и его шея хрустнет. — Думаешь, мной так легко управлять? То, что я не наказал тебя, говорит о моем интересе? Я знал еще одного такого омегу, как ты, и знаешь, где он? — Я не хочу знать, — хрипит Юнги, стараясь отодрать от себя его руку. — В могиле, — водит носом по его щеке Эмир, упивается запахом страха. Он спускается ниже, к оголенным ключицам, прихватывает зубами кожу, и Юнги думает, это конец, он ему глотку раздерет, а он даже двинуться не может, он впечатан в стену. Эмир разжимает зубы, отпускает кожу, снова прихватывает, посасывает, оставляя следы, и в омеге на смену страха смерти приходит другой, куда более чудовищный. Если Юнги умрет, все потеряет значимость, он не будет чувствовать, страдать, отвечать за последствия. Если зубы на его ключицах сомкнутся, он будет жить и все оставшиеся дни носить в себе того, кого ненавидит всей душой. — Что ты делаешь? — страх из-за будущего ответа парализует омегу. — Что, если я поставлю тебе метку? — Эмир проводит языком по следам своих зубов, подтверждает опасения. — Буду находить тебя на другом уровне. — Нет, пожалуйста, — испуганно выпаливает Юнги, — не делай этого, — он зарывается пальцами в его волосы, стараясь удержать на расстоянии, и снова чувствует зубы, царапающие ключицы. — Я не буду ставить метку только потому, что боюсь, что не смогу остановиться, захочу тебя сожрать, — отпускает его Эмир и нагло ухмыляется. — С завтрашнего дня будешь носить ошейник с моими инициалами, знай, кому ты принадлежишь и подчиняешься, и больше не смей думать, что можешь мной управлять.

***

Они ужинают у искусственного родника, вокруг нет ни души, слышно только журчанье воды. Юнги почти не ест, ковыряется в еде, зато Эмир себе не отказывает, вызывает в омеге отвращение тем, как жестоко он избил своих подчиненных и с каким аппетитом ест после этого. Всю дорогу до ресторана Юнги сидел, прислонившись к дверце, а Эмир молча вел автомобиль. Омегу подташнивало из-за запаха крови, заляпавшего манжеты рубашки альфы и пропитавшего салон автомобиля. Он несколько раз думал, что его точно стошнит, но Эмир, который явно заметил состояние омеги, ни разу не притормозил. — Нравится родник? — альфа замечает, как безотрывно омега смотрит на воду, и наливает ему вина. — Я бы тебя в нем утопил, — бесцветным голосом отвечает Юнги, не удостоив его и взгляда. — Расскажи о себе, чем занимался, кем хотел быть, кроме как подстилкой выбранного тебе папочкой альфы, — отодвигает тарелку Эмир. — По-твоему, омеги могут быть только подстилками альф? — со злостью смотрит на него Юнги. — О нет, но такие омеги, как ты, да, — цокает языком Эмир. — Ты думаешь, ты меня знаешь? — Сынок богатых родителей, икона, пример для подражания. За что тебе бороться? Чего добиваться тому, у кого все есть? Любой мой омега даст тебе фору, — усмехается Эмир, которого, кажется, только забавляет злить Юнги. — Но хочешь ты только меня, — принимает удар с достоинством Юнги. Оскал портит красивое лицо альфы. — Жизнь была ко мне благосклонна, у меня всегда все было, но это не значит, что мне было не за что бороться, — продолжает омега. — И за что ты боролся? За лимитированную коллекцию дизайнера? — выгибает бровь Эмир и тянется за стаканом. Юнги обидно от его слов и в то же время он понимает, что они не должны его задевать. Возможно, в чем-то Эмир и прав, но Юнги не думает, что тяжелая жизнь делает человека личностью, и он не позволит ему называть себя ничтожеством. — Почему ты так озлоблен и жесток? Я знаю, что ты болен, здоровый человек таким не будет, но ведь есть что-то еще, — переводит тему омега. — Здоровых людей нет. — Кто тебя так обидел? — с издевкой улыбается омега, не представляет, в насколько опасное болото лезет. — Почему не ешь? — спасает его от своего гнева альфа. — Не хочу. — Здесь очень вкусно готовят рыбу, ты ни к чему не притронулся, и ты меня расстраиваешь, — смотрит на нетронутое блюдо перед ним Эмир. — Ты держишь меня в заложниках, можешь заставить ходить в этих нарядах и сидеть с тобой за одним столом, но есть ты меня не заставишь, — демонстративно отставляет в сторону тарелку Юнги. — Давай проверим, — щурится Эмир. — Иди ко мне, — убирает с колен салфетку и хлопает себя по бедру. — Тебе ведь было очень больно осознать, что ты на меня не влияешь, но я на тебя влияю. Я тебе это покажу. — Заставь меня, — цедит сквозь зубы омега, не реагируя на закатившего глаза Кристиана, сидящего за столиком позади Эмира. — Палец зажил? — отпивает виски Эмир, поглядывая на руку омеги. — Давай другую руку. Положи ее на стол. — Ты не сделаешь этого, — кровь отливает от лица омеги. — Потому что спас тебя от балки? Потому что не наказываю? Потому что я тебя хочу, и ты это знаешь? — проверяет языком клыки Эмир. — Не сделаешь, — Юнги убеждает скорее себя, чем его. — Положи руку на стол, и мы проверим, — берет нож для стейка со стола Эмир, внимательно рассматривает зубчатое лезвие, а Кристиан, поднявшись на ноги, выходит наружу. Глупый омега, который никак не поймет, с кем имеет дело. Кристиан слушать его крики не будет. Юнги хочется плакать, стоит представить, как этот нож пронзит его руку. Он четко понимает, что Эмир это сделает, это видно в его глазах, в том, как он примеряет нож к руке, и омега сдается. Он, держась за столик, поднимается, на ватных ногах подходит к альфе и опускается на его бедра. Эмир сразу убирает нож и, обхватив его за талию, сажает удобнее. Он касается губами его виска, прикрывает веки от удовольствия и играет с отливающими огнем волосами. Эмир чувствует, как сильно напряжен омега, как застыл на его коленях боком, не смотрит, не двигается, возможно, и не дышит. Рука Эмира скользит выше, по его бедру. Когда он касается внутренней стороны, Юнги обхватывает пальцами его ладонь, зажимает, альфа дальше не двигается. — Иногда мы придаем себе слишком много значимости, я постоянно на этом горел, учись на моем примере, — цепляет вилкой кусок филе альфа и подносит к его губам. — Открой ротик. — Я не люблю рыбу, — бурчит омега, отодвигаясь. Мало того, что он сидит на нем, так Эмир еще его и вжимает в себя, заставляет чувствовать его каждой клеточкой организма. Слишком интимно, слишком неправильно. — Чего же не сказал, — хмурится Эмир и требует повара, который вырастает перед столиком через секунду. — Скажи ему, что ты хочешь. — Хочу макароны с сыром, — на самом деле, Юнги ничего не хочет, он даже не думает о еде, но этот ужин должен закончиться и, главное, без крови. — Вы его слышали, и плевать, что я проехал пятьдесят километров, чтобы поужинать в рыбном ресторане, — заявляет Эмир, и повар бежит на кухню. Пока паста готовится, Эмир подносит к губам Юнги запеченный на гриле перчик. Омега жует его мучительно долго. — Я думал, ты какую-то зелень закажешь, а ты пасту выбрал, умничка, — одобрительно улыбается альфа. — Я бы заказал салат в той жизни, где я был бы идеальным омегой идеального альфы, но пришел ты, и моя жизнь закончилась, мне плевать, — тихо отвечает Юнги. — Может, она только началась? — усмехается Эмир. — Вряд ли ты жил, если даже ел, чтобы соответствовать. Перед ними ставят глубокую тарелку с пастой, посыпанной пармезаном и украшенной базиликом. Эмир накалывает ригатони на вилку, дует и подносит ко рту Юнги, второй рукой продолжая удерживать норовящего соскользнуть омегу на себе. — Можно, я вернусь на свое место и буду есть там? — жует пасту Юнги, которому очень некомфортно сидеть на мужчине. — Нельзя, мне очень понравилось, так что отныне сидеть будешь только на моих коленях, — выносит приговор альфа. — Что тебе заказать на десерт? Отказ не принимается. — Панакоту с малиновым соусом, — вздыхает Юнги, поняв, что он обречен. — К сожалению, такого десерта нет в меню ресторана Аура, но мы можем… — не договаривает опустивший голову официант. — Я передумал, я буду фисташковое мороженое, — перебивает его Юнги, который просто хочет завершить этот вечер. — Они бы тебе панакоту из-под земли достали, почему не позволил? — Эмир явно недоволен отсутствием десерта. — Значит, так надо было, не судьба, — пожимает плечами Юнги. — В следующей жизни поем. — Я использую все связи, чтобы она у тебя там была, — улыбка расползается на губах Эмира, Юнги даже от сказанной в шутку перспективы оказаться с ним и там бледнеет. Эмир скармливает ему всю тарелку пасты, Юнги дышать трудно, но он все равно открывает рот и проглатывает первую ложечку мороженого, косится на нож с зубчиками на столе. Юнги ест, а Эмир «ест» его, касается губами виска, шеи, волос, ни на секунду от него не отлипает. — Больше не хочу, я наелся, — отодвигается омега, стараясь удержать его на расстоянии. — Отпусти меня. Пожалуйста. — Я не наелся, — кладет вилку на стол Эмир, обхватывает пальцами его подбородок, и Юнги, поняв, что он его поцелует, забывает о новой модели поведения, которую придумал, но так и не реализовал, и изо всей силы толкает его в грудь. Следующее, что чувствует Юнги — это невесомость, и омега чуть не глохнет от звона разбившейся о пол посуды, которую смахнул со стола Эмир. Юнги оказывается лежащим лопатками на столе, в поясницу впивается перевернутое блюдечко, он все пытается освободиться, но безуспешно. — Мой десерт будет вкуснее твоего, — зловеще усмехается нависший сверху альфа и, как бы Юнги не брыкался и не пинался, вжимает его в стол и обездвиживает. Он смотрит прямо в глаза, гипнотизирует въедающимся под кожу взглядом, Юнги оставляет попытки вырваться. Он так и лежит на спине на столе, вокруг разбитая посуда, капающее вниз с перевернутого бокала вино, под ним свесившаяся скатерть, перед глазами только темнота — густая, манящая, обещающая избавление. Глаза, смотрящие на него, как залитый черной водой котлован, никогда не угадаешь глубину, только нырнув, своими костями проверить можно. Юнги его только собой и проверяет, но Эмиру одних его костей мало, он повышает температуры, доводит до предела, обжигает, охлаждает. Он невыносимо близко, Юнги задыхается от запаха его парфюма, табака, но альфа не отпускает, шрамирует взглядом, в каждом шраме память о себе оставляет. Юнги после Эмира никаких ошейников, меток, гравировок и не нужно. Он проходит по нему как стихийное бедствие, обнуляет все достижения, сравнивает с землей, и если после катастрофы последствия убираются, на старом новое строится и жизнь возрождается, то после Эмира одни руины, не подлежащие восстановлению. Каждое его слово, действие, даже взгляд — это не просто история, и в ней не останется. Все, что этот альфа с ним делает, на изнанке сердца вдоль и поперек капроновыми нитками вышивается, никогда не забудется. Его большой палец подбородка касается, надавливает, Юнги к себе прислушивается, но в ответ одна пустота. У него вмиг все идеи иссякают, планы, не родившись, сгорают, и уставший от постоянного напряжения мозг сам сдаться молит. В конце концов, зачем бороться с тем, кому все равно проиграешь? Он раскрывает губы, соглашается, ведь, что на дне черной пропасти, не узнать, не проверив. Юнги проверит, нырнет туда, куда его, зацепив, альфа тащит, и обретет долгожданный покой на останках старого себя, которого, может, и правда стоит уже отпустить. Только когда чужие губы его губ касаются, в Юнги то, что затуманено, проясняется, он распахивает глаза, сбрасывает с себя сковавшее его наваждение, но чужие руки сбросить не получается. Юнги мычит в болючий поцелуй с привкусом крови, не позволяет его углубить, сжимает зубы, озаряет огнем злости в своих глазах темноту в чужих. Эмир отрывается от его губ с усмешкой, больно давит пальцами на его щеки, Юнги кажется, под ними у него кожа стирается. — Пусти, — шипит омега, отчаянно мотая головой, но ее вновь фиксируют, не дают пошевелиться. — Открой рот, — приказывает Эмир, впиваясь в него леденящим душу взглядом, в котором Юнги все свое ближайшее будущее, полное крови и боли, открыто читает. Пальцы на щеке омеги давят с новой силой, рвут ее о его же зубы, и Юнги сдается. Он делает рваный вдох, медленно разжимает зубы под пристальным взглядом и раскрывает губы. Стоит Юнги это сделать, как Эмир плюет ему прямо в рот и, оттолкнувшись, отпускает. — Возвращаю, — толкается языком за щекой Эмир, смеривает омегу презрительным взглядом и, прихватив пиджак со спинки стула, идет к замершей у дверей охране. Юнги, соскользнув со стола, падает на пол, утирает рукавом губы до покраснения и смотрит со злостью на остановившегося у дверей альфу. Он не замечает впившиеся в ладонь осколки стекла, он давится осколками чужой незаслуженной ненависти, смешанными со слюной и раздирающими глотку. — Клянусь ненавидеть тебя вечность, — притягивает к груди колени сидящий на полу Юнги, исподлобья смотрит на альфу. Эмир все слышит, каждое слово, что пропустил — по губам читает. — Я в Universe, доставьте сучку домой, пусть остынет, — приказывает альфа, Юнги сам встает, увидев идущую на него охрану. Эмир подходит к брабусу во дворе, уже скурив ровно половину сигареты, и бросает на заднее сидение пиджак. — Я знаю, что такое ненависть, могу тебя ей научить, мастер-класс дам, — злобно усмехается альфа и садится за руль. А знает ли? Эмир наконец-то к себе прислушивается, забывает на мгновенье обо всем, что себе повторял на протяжении стольких лет, и задумывается. Омега все еще жив и здоров, играет с ним, нервирует. Эмир другому бы голову за любой из последних поступков этого рыжего открутил, а с ним он бездействует. О какой ненависти тогда он говорит? Эмира прошибает холодный пот от последней мысли, а на спидометре уже за двести. Брабус пролетает мимо магазинов, в которых гаснут витрины, беспокоит готовящийся уснуть город ревом мотора. Эмир машет вытянутой из окна рукой охране, чтобы объехала, и заворачивает к кладбищу. Он оставляет автомобиль у калитки, мысленно здоровается с усопшими и идет по протоптанной дорожке вглубь. Она двигается следом, шуршит пышной юбкой, взмахом костлявой ладони расчищает путь для альфы, радуется дорогому гостю, посетившему ее обитель. — Я без цветов, прости, — убирает веточки с серого камня Эмир и опускается на корточки. — Я нарушил клятву, пап. Я не смог ненавидеть вечность. Последнее слово разносится эхом по колыбели тишины, кажется, что это не ветки деревьев колышутся, а те, чьи души по кладбищу скитаются, шепчутся. Им точно известно значение слова «вечность», жаль, что посмертно. Она подпирает ладонью подбородок, грустно улыбается, потому что вечные на этой земле только она и ее сестра.