Эроин

Пять дней безумия, отсутствия кислорода и запертый в чертогах разума здравый смысл. Пять дней перед глазами огонь, в венах магма, в ушах стоны будто бы не его голосом. Пять дней Юнги распят на постели и приносит в дар свое тело. Эмир знает, что он у него первый, всегда знал, но осторожничать не в состоянии. Как осторожничать, если перед ним тот, кто ему сейчас все и всех заменяет? Эмир и так столько времени потерял, мучительно долго ждал. Он обрушивает на него всю жажду, копившуюся годы и так доселе никем не утоленную. Обрушивает свое дикое желание, которое родилось именно для этого омеги с запахом пороха и волосами цвета крови. Он вдавливает его в кровать, накрывает собой как куполом и знакомит с самым страшным чувством — с голодом. Эмир раздевает его сразу же, не медлит, не позволяет пока все еще уловимым отголоскам разума помешать ему выставить барьер, о который альфа и так бьется с того самого дня, как впервые посмотрел ему в глаза. Он рассматривает диковинную и единственную в своем роде красоту и убеждается, что никаких конкурентов у нее не будет, никаких даже намеков на них. Эмир ублажает свой взор, чувствует, как в нем одна за другой стены падают, знает, что его отныне уже ничто не удержит. Он увидел его, он прикоснулся, и он уже вкусил. Эмир испивает его как самое крепкое вино, языком спускается от лежащих на крепких плечах ног к бедрам, вылизывает, как и представлял — начинает с красивых пальцев, ими же заканчивает. Юнги с ума сходит, понятия не имеет, как на самом деле это должно быть, что именно он должен чувствовать, но с трепетом следит за его языком, умирает от каждого прикосновения. Эмир доводит омегу до первого оргазма своим языком, заставляет его дрожать и успокаивает своими объятиями. Эмиру не нужно трахнуть его, чтобы получить удовольствие, ему хватает вот так вот его рассматривать, смущать, пробовать его смазку, которая взрывается в его голове эйфорией вкусов. Он поднимается от живота к соскам, к тому, чего мучительно долго ждал и не мог заменить другими. Эмир лижет розовый сосок, а потом обхватывает его губами, всасывает, Юнги вскрикивает, вцепившись пальцами в его волосы, но альфа второй рукой вжимает его за горло в постель и продолжает сосать. Эмир повторяет это и со вторым соском, омега сдается, откинувшись на постель, только хнычет и сильнее сжимает его своими коленями. Альфа отрывается от груди, поднимает глаза, и Юнги видит на их дне ту самую точку невозврата, до которой Эмир дошел еще в тот вечер в казино, когда выставил его перед братом. Эмир знает то, о чем Юнги и не подозревает, также знает о последствиях, но поддается искушению и бросается в самый центр костра, в котором сгорят двое. Эмиру плевать на все законы и правила, когда дело касается Юнги, его даже смерти не остановить, альфа это всегда и сразу понимает, как жаль, что судьба вечно на поблажку рассчитывает. Им нельзя было встречаться, а теперь им никогда не расстаться. — Мне нравится тебя пробовать, сегодня это только начало, — шепчет Эмир, целуя его в веки, — я научу тебя, и ты всегда будешь готовым принять меня везде, где только я захочу. Где только ты захочешь, — небольно кусает его в подбородок. — Ты нечто невероятное, мне даже не нужно спать с тобой, чтобы получить ни с чем не сравнимый кайф, потому что ты и есть мой личный кайф. Эмиру кажется, он реально его пьет, плевать, что это его воображение, но он чувствует сладкий нектар на языке, пока сосет его грудь. Рука скользит вниз, он легко вводит пальцы по смазке в него, Юнги словно прошибает током, он выгибается в его руках, пытаясь насадиться глубже, бормочет несвязное «мне мало». Эмир проталкивает все три, а потом, присев на кровати, разводит его колени в стороны и, любуясь открывшейся перед ним картиной, на которой омега готов принять своего альфу, начинает раздеваться. Юнги следит за ним из-под полуопущенных ресниц, видит, как альфа оголяется, и облизывает губы в предвкушении. У Эмира мощное красивое тело, украшенное татуировками, и Юнги хочется почувствовать его в себе, его тяжесть на себе. Эмир, абсолютно голый, нависает сверху, Юнги завороженным взглядом скользит по татуировкам на груди к прессу, а потом еще ниже, и решает, что он, наверное, сегодня умрет. Эмир читает его мысли, грязно ухмыляется и, собрав его смазку, размазывает по своему члену. — Ты ведь создан для меня, а природа не ошибается, так что ты не просто меня примешь, ты еще и получишь удовольствие, — обещает альфа и, подтянув подушку, кладет под его спину, — но ты слишком крохотный, боюсь, не выдержишь. — Выдержу! — обижается Юнги, хотя, по идее, вообще должен уносить ноги. — Течка убеждает тебя, что ты можешь хоть на биту насадиться, но нет, лисенок, не можешь, — разводит его ягодицы альфа, вновь вводит в него пальцы, проверяет растянутость. — Для кого хранил себя? Для меня? — с издевкой спрашивает. — Это грех, — внезапно отодвигается омега. — То, что мы делаем — грех. И перед богом, и перед людьми. — Почему? — спрашивает Эмир после долгой паузы, за которую он боролся с ненавистным ему словом. — Ты враг моей семьи и мой похититель, — опускает глаза Юнги, который давно сдался, признал, что сам его хочет. — Это было то, как мы начали, но закончить мы можем по-другому, — приблизившись, целует его в колено альфа, а потом и вовсе подминает под себя. Юнги сам обнимает его и злится, когда Эмир, соединив его ноги, удерживает их за щиколотки в одной ладони и прижимает их к его груди. — Я не вижу тебя… — не успевает возмутиться Юнги, потому что слова застревают в горле, а все внимание и все чувства зацикливаются на члене, который не совсем нежно растягивает его стенки. Юнги кажется, что еще немного и его пронзят насквозь, потому что Эмир толкается и толкается, а омега не может выдохнуть. Эмир выходит не до конца, вновь погружается в него, Юнги ерзает, сам выбирает удобную для себя позу и понемногу расслабляется. Эмир отпускает его ноги, разводит их и, обхватив ладонями его за талию, начинает двигаться. Юнги лежит раскрытый перед ним, кусает губы, одна рука зарыта под подушку, вторая как смехотворный барьер на плече нагибающегося за поцелуем альфы. Юнги благодарен Эмиру, что тот не берет тараном, но все равно с каждым толчком ему кажется, что у него мозг в кашицу превращается, и он в ожидании сжимается. Альфа проталкивается медленно, вроде бы и вылизал его, и растянул, и смазка не перестает течь, но все равно тяжело, а вытянувшийся в струнку омега не помогает. — Расслабься, — шипит ему в губы Эмир. — Я не могу, — пищит Юнги, инстинктивно отодвигаясь. Он честно пытается, но страх боли ему не позволяет. — Ну же, — Эмир целует его в лоб, нос, губы, скулы, — давай, лисенок, иначе будет больно. — Хорошо, — бормочет ему в губы омега, держится за его плечи, — я стараюсь, только ты медленно, пожалуйста. — Я не хочу тебе навредить, я хочу, чтобы и тебе было хорошо, — Эмир снова толкается, в этот раз уже полегче, видимо, омега наконец-то начал расслабляться. Юнги падает на подушки, соединяет за его спиной щиколотки, но Эмир не позволяет, он держит его ноги разведенными и набирает темп. Он уже двигается в нем размашисто, с каждым толчком заставляет Юнги чувствовать разряды тока по всему телу. Омега стонет сладко и хрипло, он как сирена, манящая моряков и ведущая их к гибели, но Эмир бы все равно пошел, потому что даже мгновенье прикосновения к нему стоит вечности на земле. Его красные волосы светятся как ореол вокруг его лица, уступают алости его губ. Его белоснежная кожа долго хранит каждое прикосновение, даже самое нежное отпечатывает на себе, и Эмир разукрасил бы его всего, оставил бы свою подпись. Юнги как высшая награда за все страдания, и пусть Эмир причинил их больше, чем пережил сам, он все равно возьмет главный трофей, он умрет в борьбе за него. Второй оргазм настигает Юнги, когда Эмир, толкнувшись до упора, сует ему в рот свои пальцы. Омега смачно посасывает их, а потом, забившись в предоргазменной судороге, кусает их чуть ли не до крови. Эмир кончает следом, потому что и так долго продержался, а стоит посмотреть на Юнги в оргазме, как весь контроль летит к чертям. Он кончает ему на живот, заливает его своей спермой, будто бы метит свое, будто бы это вообще обсуждается. Юнги выдохся, он весь мокрый, не может даже говорить, язык заплетается, но огонь внутри только выше и выше. — Еще хочу, — обнимает его Юнги, вылизывает его шею, ломает всю напускную выдержку, — еще хочу, только хочу, чтобы ты кончил в меня, — бормочет, продолжая хаотично целовать его в горло. — Ты горишь, — Эмир касается губами его лба. — Я горю, потому что мне мало, — ноет омега, не понимая, почему Эмир его больше не ласкает. — Нет, у тебя температура, — хмурится альфа. — Нужно измерить и, если что, вызвать врача. — Я не хочу врачей, я тебя хочу, и это все из-за течки, — ноет Юнги. — У тебя всегда так? — Да, — кивает омега и обиженно дует губы, увидев, что альфа поднимается с постели. Эмир обнаженным идет за сигаретой, до того, как прикурить, сворачивает в ванную и открывает воду. Юнги так и лежит на боку, положив ладони под голову, ждет, когда уже стоящий у окна альфа вернется в постель. Эмир стряхивает пепел в пепельницу и, подпирая плечом стену, любуется обнаженным парнем, кожа которого блестит от пота. Эмир успевает скурить две сигареты, вернувшись в ванную, выливает в ванну половину бутылки геля, а потом, подняв на руки омегу, у которого каждый участок тела — болячка, опускает в теплую воду. Юнги не успевает возмутиться, потому что следом альфа и сам садится в воду и, подтянув его к себе, массирует плечи. — Тебе полегчает, — размазывает по его груди пену Эмир. — Да, полегчает, — взбирается на его бедра Юнги и трется о него, открыто намекая, от чего именно. Эмира просить и не надо, он, удерживая член у основания, опускает омегу на него и, держа за талию, сам руководит процессом. Юнги скачет на нем, как полоумный, выплескивает из ванны всю пену и смешно рычит, когда Эмир замедляется. Альфа звонко шлепает его по заднице и, заставив перегнуться через бортик, жестко трахает, не давая открыть рот. Из ванной Юнги возвращается довольным, несмотря на синяки, сломанные ногти и ноющую задницу, из которой вниз по бедру вытекает семя альфы. Юнги своего добился. Утром Юнги, абсолютно не смущаясь прислуги, меняющей второпях белье, сидит обнаженным на бедрах Эмира в кресле, позволяет ему сосать свой язык и губы и параллельно трахать его пальцами. Прислуга уходит, обессиленный после секс-марафона омега валится лицом на простыни, Эмир сразу ложится сверху. На третий день Юнги лежит вниз головой на постели, рассматривает свои острые коленки, которые прижаты к груди, и громко стонет от грубых толчков. — Тебе будет больно, — разводит его ноги Эмир и, приблизившись к лицу, целует его в губы. — Почему? — не сразу отвечает омега, который все эти дни будто бы не в себе. Эмир ничего не говорит, спускается с губ к горлу, потом проходится языком по его ключицам, вновь впивается в соски. Вдоволь вкусив любимое лакомство, Эмир смыкает зубы на левой груди омеги, ниже соска. Юнги вцепляется пальцами в его волосы, истошно кричит, чувствуя, как под зубами альфы лопается кожа, и, как только Эмир отстраняется, с размаху бьет его по лицу. — Ненавижу! — Я мог бы прогрызть путь до твоего сердца и забрать его себе, — скалится Эмир и утирает кровь с губ. Пять дней и ночей, после которых Юнги должен учиться заново ходить и точно не сидеть. На пятый день они большей частью лежат вместе, Эмир кормит его десертами, Юнги часами лежит на его груди, играет с его волосами. На шестой день на постели сидит потерянный и почёсывающий метку омега, а альфа, закончив с запонками, подходит к нему, мажет губами по распухшим губам и выходит за дверь. Возвращается. — Не убивайся только, ты все равно был обречен быть моим, — говорит Эмир, коснувшись костяшками его щеки. Эмир уходит, а Юнги накрывается одеялом и, пихнув в рот кулак, так и лежит. Убиваться? Юнги думал, что, возможно, так и будет, он после того, как жар течки спадет, сам себя сожрет за то, что творил, но чувство вины к нему не торопится. Юнги вспоминает свои мечты, свадьбу с тем самым альфой, образ которого так тщательно для себя нарисовал, двух сыновей и голденов, бегающих по саду, который он посадил бы сам. Из воспоминаний омегу вырывает острый запах огня, окуная в реальность, в которой он переспал со своим похитителем, носит его метку, а в саду, где растут не посаженные им гортензии, бегает устрашающего вида питбуль. Бог Юнги не простит и в свой дом не пустит, но для омеги отныне есть место у самого Дьявола, прямо на его груди, уткнувшись носом в его горло. Что случилось, то случилось — глупо сейчас ныть и винить себя. Юнги впервые за долгое время хочется пустить все на самотек. Ему в этом бою не выиграть. Все эти сутки он не слезал с него, сам к нему тянулся, притом, что это не первая течка, и Юнги точно до этого не бросался на альф. Так именно с Эмиром, и Юнги почему-то знает, что больше так не будет. Прошлое не исправить, память не стереть, но теперь есть мизерный шанс, что все будет по-другому. Все будет так, как захочет Юнги. Потому что отныне на этой улице движение двустороннее. Потому что уходить от него Юнги сам не захочет. На каждую силу найдется ответная, Юнги никогда не считал себя слабым, но только с Эмиром он впервые познакомился с собственной силой. Эмир дает ему ощущение полноценности, заставляет верить в себя, то, как он буквально боготворит Юнги, стало наркотиком омеги. Юнги хочет смотреть на себя только его глазами, в них его отражение самое красивое и самое сильное.

***

Чимин допивает шампанское и кивает шоферу, чтобы тот начал спускать на парковку пакеты, которые набиты одеждой любимого дизайнерского дома. Чимин является одним из немногих в городе, кто получает приглашение приобрести что-то из коллекции за пару дней до того, как она будет выставлена в бутике. Он собирается уже выходить, как видит вошедшего в бутик Милана — супруга его любовника. Омега, о чем-то общаясь с другом, проходит мимо, а потом, обернувшись, задумчиво смотрит на Чимина. Чимин виду не подает, не верит, что глупый Милан что-то узнал, и легонько улыбается в ответ. Мужчина сразу же смеривает его холодным взглядом и идет дальше, но Чимин успевает заметить на его запястье точно такой же браслет, который Намджун дарил и ему, и все настроение летит к чертям. Намджун говорил, что этот браслет эксклюзивный, он заказал его именно для него, а что тогда обвивает запястье Милана? Чимин, громко хлопнув дверью, садится в автомобиль и набирает Намджуна. — Почему у твоего мужа такой же браслет, как и у меня? Неужели он сам додумался до этого дизайна? Я бы поверил, если бы знал, что у него есть вкус! — зло выпаливает омега. Чимин не злится на Милана, он зол на альфу, и его даже самого коробит, что в итоге он плюется ядовитыми словами в адрес омеги. — Я на совещании, — после паузы отвечает президент. — Да, и я тебе почти никогда не звоню, но раз позвонил, значит, мне это очень важно, — раздраженно говорит Чимин. — Из всех браслетов мира почему ты подарил ему такой же? Или это ты мне подарил копию браслета мужа? — Я заказал ему такой же, — тихо говорит альфа. — Хотел успокоить совесть. Чимин, ты же понимаешь, как ты мне важен, и как мне тяжело… — Спасибо, что напоминаешь, что у меня совести нет, — Чимин вешает трубку и сразу же отключает телефон. Он, прислонившись головой к стеклу, следит за быстро меняющимся пейзажем за окном и ложками глотает обиду, раздирающую горло. Каждый гребаный раз одно и то же. Чимин может хоть сотню раз в день повторять себе, что он не его альфа, что он женат, что если он подписался на такие отношения, то должен знать и о последствиях, но не работает. Чертов разум прямо сейчас повторяет, что ничего страшного не случилось, что, подумаешь, у Милана такой же браслет, так ведь и должно быть, он ведь его муж, но сердце ноет и кровоточит. Сердце убеждено, что произошла немыслимая трагедия, и остается или плакать, или напиться, чтобы забыться, хотя с алкоголем из Чимина обычно выходят не просто слезы, но и осколки его такой неправильной, душащей троих любви. Омега отсылает шофера с вещами домой, а сам заходит в первый попавшийся на пути ресторан и просит бокал просекко. Это Милана должно задевать, что любовник его мужа носит такой же браслет, как и у него, но задевает Чимина. Повторив бокал, Чимин в очередной раз понимает, что все-таки он сделал самую большую глупость, что согласился на предложение Эмира и познакомился с Намджуном. И плевать, что от предложений Эмира не отказываются. Чимин красивый и умный, он бы один не остался, а влюбиться — это последняя глупость, которую может совершить любой уважающий себя омега, потому что альфы просто мышечная масса, которая должна их обслуживать и ухаживать. Они не заслуживают любви. На третьем бокале Чимин окончательно смиряется с тем, что он себя не уважает. Уже девять вечера, и хотя Чимин включил телефон час назад, Намджун не перезвонил. Это значит, что или альфа дает ему время остыть, или же у него сегодня очередной семейный вечер, от мысли о котором омегу тянет блевать. Чимин вызывает такси, называет адрес, где ему не дадут утонуть в пучине боли и ненависти к себе, и курит в окно. Чимин открывает дверь своим ключом, проходит в холл и не удивляется, что роскошная квартира на тринадцатом этаже пуста. Он проходит к холодильнику, ставит шампанское в ведро со льдом охлаждаться и набирает ванну. Полежав в воде полчаса, Чимин натягивает рубашку, пахнущую хозяином дома, и с бокалом идет к окну, смотреть на город. Через минут десять он слышит щелчок, шаги, но не оборачивается. Ключи от квартиры только у двоих — Чимин знает, кто пришел. Он чувствует его руки на талии, как они забираются под рубашку, задирают ее до пояса и поглаживают крепкие ягодицы. Чимин подается назад, прислоняется к груди, позволяет альфе снять с него единственный предмет одежды. — Я хотел сделать тебе ванну, приготовил бы ужин, но ты уже принял ее и надел мою рубашку, — шепчет ему на ухо альфа, покрывает поцелуями его висок. — Не нужно за мной ухаживать, Кристиан, — оборачивается к нему лицом омега и обвивает руками его шею, — просто согрей меня, — становится на цыпочки Чимин и глубоко целует его. Их связь с Кристианом началась еще задолго до Намджуна, но так и не закончилась. Кристиан всегда был тем, кто поддерживал и защищал Чимина даже от самого Эмира, жаль, от того судьбоносного решения Си он его уберечь не смог. Эмир знает про их неоднозначные отношения и в ходе единственного разговора об этом сказал, что ему они неинтересны, если только не испортят отношения омеги с Намджуном. Чимин интрижку с Кристианом отношениями и не называет, они, скорее, старые друзья, которым хорошо вместе, и омега пока не готов отказываться от того, к кому бежит, чтобы погреться и забыть об обидах. Чимин уверен, что любит он только Намджуна, и только в такие ночи, когда обиду на альфу глушат шлепки обнаженных тел друг о друга, он совсем немного сомневается.

***

Кристиан выходит на тротуар, разминает шею и, достав сигарету, прикуривает. Вокруг суетятся его парни, впереди много дел, ведь Эмир и подышать свободно не дает, но Кристиан не торопится. В нем прямо сейчас абсолютный покой и умиротворение. Кристиан провел прекрасную ночь с тем, чье имя называет первым в коротком списке тех, за кого бы умер, и он счастлив. Внезапно прямо по лбу альфы пролегает глубокая морщина, а от былого спокойствия ничего не остается. Мимо пролетают бронированные внедорожники, а тот, кого они прикрывают, и является причиной вмиг испортившегося настроения. Кристиан достает телефон и набирает Эмира. — Тигр объявился, — выпаливает альфа, стоит Эмиру поднять трубку. — С чего ты взял? Ты видел его? — Кто еще, по-твоему, будет ездить на ламборгини в окружении бронированных бэх? Моветон, — сплевывает на тротуар Кристиан. — Приезжай. Кристиан убирает телефон и, кивнув своим парням, садится в автомобиль.

***

Следующие два дня Юнги набирается сил, много ест и много спит. Эмир в особняке не появляется, но омега решил, что течка течкой, но, если альфа придет, он с ним спать, пока они не выяснят отношения, не будет. Как бы Юнги самому ни хотелось вновь испытать обрушившуюся на него бурю чувств, он будет придерживаться плана и, пока не вытащит из Эмира все, что ему нужно, не сдастся. И вообще Юнги хочет нормальных отношений в их ненормальных чувствах друг к другу. От одной мысли об этом он прыскает в кулак. Юнги взрослый парень, он прекрасно понимает, что у него есть два варианта развития событий: он или продолжит бороться, в первую очередь, с собой, а потом и с Эмиром, или примет, что их тяге гравитация позавидует, сотрет все свои прежние и точно уже ошибочные мечты и напишет новую реальность с тем, кого зовут повелителем смерти. Альфы в дом не заходят, даже та прислуга, которая до этого была в особняке, сменилась на омег. На вопрос Юнги, почему он не видит старый персонал, повар ответил, что Эмир запретил альфам вход в дом. Два дня от Эмира нет новостей, но весь дом снова заставлен цветами, маки среди них преобладают, а на кухонном столе из-за всевозможных пирожных из лучших кондитерских нет места. Юнги забирает в спальню букет голубых гортензий и маков, съедает с кофе пирожное исфахан и читает письмо, переданное ему вместе с коробкой, в которой лежит красивый браслет, инкрустированный бриллиантами круглой огранки. «Не могу найти камень, который был бы достоин твоей красоты, поэтому пока прими этот скромный подарок, а я продолжу искать. Скучаю. Эмир». Юнги прикусывает губу, чтобы не дать непрошенной улыбке выдать его истинные чувства, а потом, взяв кухонные ножницы, режет бумагу. Через пару минут Юнги бросает остатки бумаги в мусорное ведро и, забрав написанное от руки «Скучаю», идет к себе. Он понятия не имеет, зачем вырезал это слово, но внезапному желанию не противится. Юнги убирает бумагу за зеркало и, услышав лай Джаса, идет вниз. Только Юнги спускается в гостиную, как видит стоящего у дивана красивого омегу. Омеге на вид лет двадцать, у него очень красивые черты лица, шелковистые волосы и одет он со вкусом. Он замечает Юнги и, смерив его изучающим взглядом, заявляет: — Мне нужен твой альфа. — Он не мой альфа, — говорит остановившийся напротив Юнги, — и я понятия не имею, где он. — Ты не лиса Эмира? — выгибает брови Чимин. — Ты кто такой? — злится Юнги на его утверждение. — Меня Чимин зовут, я работаю на твоего альфу, — усмехается омега. — И кем же? — Юнги не может перестать рассматривать парня и в глубине души даже ревнует Эмира к нему. Если он сам так на него реагирует, то неудивительно, что Эмир бы тоже был в восторге. — Понимаю, куда ты клонишь, — громко хохочет Чимин, — не сплю я с ним, — идет к бару, — спал, но это было давно. — Меня это не беспокоит, — Юнги глотает это так просто брошенное омегой «спал» и двигает к нему стакан. — И правильно, Эмиру никто, кроме тебя, не нужен, — чокается с его носом Чимин. — Это неудивительно, ты необычный. Необычайно красив, я бы сказал. Ладно, не тухни здесь, заходи в казино, пообщаемся. Может, в загул вместе уйдем, — двигается к двери Чимин, оставив недоумевающего омегу одного.

***

Эмир приезжает вечером субботы. Юнги сидит на диване, собрав ноги под себя, уставившись на камин, и слышит лай Джаса и рев брабуса. Эмир проходит в гостиную, бросает пиджак в кресло и, подойдя к омеге, без слов берет его в охапку и оставляет поцелуй на губах. — Поставь меня на место, — шипит недовольный Юнги, хотя сам за эти несколько дней разрывался между злостью на альфу и тем, что скучал по нему. Последнее выиграло. — Я скучал, — целует его в нос альфа. — Я не скучал, но ждал тебя, — заявляет омега. — Классика, — опускает его на диван Эмир и, пройдя к бару, наливает себе коньяк. — Где слуги? Где мой садовник? — увидев прошмыгнувшего на кухню повара, вспоминает об отсутствующем персонале омега. — Почему ты их уволил? — Твой садовник? — хмурится альфа. — Я их не увольнял, они переведены, не хотел делиться твоим запахом. Я тебе говорил, я ревнивый. — И гордишься этим, — хмыкает недовольный омега. — Тут нечем гордиться, — ерошит волосы Эмир. — Расскажи, чем занимался. Не хочешь со мной в зал походить? Научу тебя паре приемов в боксе. — Ты думаешь, мне нужно ходить в зал? — хмурится Юнги. — Нет же, — улыбается Эмир, поняв, что не так выразился, — я просто не хочу, чтобы ты скучал, и потом, я буду тренироваться эффективнее, если передо мной будет маячить твоя очаровательная попка. — Не хочешь, чтобы я скучал, отпусти меня домой, — останавливается за ним омега. — Я хочу увидеть брата и отца. — Началось, — залпом опустошает стакан альфа. — Мы переспали, мы фактически живем вместе, что тебе еще надо? Почему ты не дашь мне свободу? — спрашивает Юнги, исподтишка вдыхая запах, который затмевает даже его собственный. — А тебе ничего не надо? — со стуком ставит стакан на стойку альфа и наступает на парня. — Ты ничего, кроме своей подлой семейки, не хочешь? Юнги пятится назад и опускается на диван. Эмир загоняет его в угол, не дает поменять место, опирается о руки и нависает сверху. — Мне надо домой, — бормочет Юнги, стараясь не смотреть в его глаза. — Надо, потому что хочешь или потому что именно такой поступок от тебя ожидают твой бог и общество? — вдыхает его запах Эмир, касается губами скул. — Уверен, что хочешь? Уверен, что там тебе будет лучше? Они будут тебя оберегать, как я, защищать, баловать? — вкрадчиво спрашивает, Юнги его голосом заслушивается. Омеге приходится прикусить щеку изнутри, чтобы вырваться из-под этого странного гипноза. — Я хочу, чтобы ты отпустил меня домой, — выдыхает ему в губы Юнги, ломает пальцы о подлокотник дивана. — Ты этого не хочешь, — поглаживает собственную метку Эмир. — Тебе хорошо со мной. Ты знаешь, что я готов на все ради тебя, но не слушаешь себя, а слушаешь их, тех, кто за пределами нашего дома и кого заботит только лживая «правильность», а не твое состояние. — Я хочу! — восклицает Юнги и, оттолкнув его, пытается встать, но Эмир вжимает его в диван, ловит руки и заламывает. — Не трогай меня, — рычит омега, пытаясь освободиться. — Буду, — альфа зарывается ладонью под футболку, обхватывает его грудь. — Не смей! — молотит его по плечам Юнги. — Посмею. — Ты издеваешься, — прекращает сопротивляться Юнги и со злостью смотрит на мужчину. — Я хочу тебя, — рука Эмира спускается к его животу. — Я чертовски сильно хочу тебя. — Ты не слушаешь меня! — все-таки отползает Юнги. — Ты игнорируешь все мои просьбы, так с чего ты взял, что я не буду игнорировать твои? Ах, простите, повелитель смерти, вы же не просите, вы идете тараном. — Ничего, еще рано, — усмехается Эмир. — Ты еще научишься, ты будешь ждать меня на этом диване с задранной попкой. Ты будешь сам взбираться на меня и не отпускать, потому что я стану для тебя тем, кем являешься для меня ты. — Кем? — зависает на его губах Юнги. — Всем. — Больные у тебя фантазии. — Я хочу тебя так же, как и ты хочешь меня, — легонько давит коленом на пах омеги альфа. — Неправда, — все чувства Юнги сконцентрированы внизу, где Эмир так грубо его ласкает. — Правда, — альфа проводит языком по его щеке, — ты скучал по мне, и твое тело говорит правду, в отличие от твоего ротика. — Не смей, — вырывает руку Юнги, но Эмир уже в его штанах, мнет его задницу и поглаживает дырочку. Он разворачивает его спиной к себе, вдавливает в обивку и резко стягивает его штаны до колен. Юнги под ним брыкается, пытается поднять голову, но бесполезно — Эмир держит его в железных тисках. Альфа поглаживает молочные половинки, а потом оставляет на них следы своих ладоней. Юнги швыряет в него подушку, которую вытащил из-под себя, но получает очередной звонкий шлепок по заднице. Альфа расстегивает свои брюки, Юнги не сдается, он выкрикивает ему весь мат, который знает, грозится прирезать его во сне, пока он его растягивает, и мычит в диван, когда Эмир, толкнувшись сразу до упора, не дав ему привыкнуть, начинает двигаться. Альфа даже не разделся, свесившаяся пряжка его ремня бьется о задницу при каждом толчке, и Юнги уже сам готов стащить с него брюки. Юнги кусает свои пальцы, чтобы не кричать уже от дикого удовольствия, которое ему доставляет альфа, так грубо тараня его задницу. Юнги не хочет сдаваться, не хочет показывать ему, насколько ему хорошо и насколько он был прав, но стоны все равно срываются с губ, и подмахивает альфе уже он сам. Эмир поднимается ладонями к лопаткам, опускается к тонкой талии и, обхватив ее, насаживает на свой член. Это все неправильно, унизительно и до выворачивающего хорошо. Юнги захлебывается от двух абсолютно противоположных чувств к Эмиру и понятия не имеет, как со всем этим справиться. Он кончает первым, зарывается мокрым от эйфории лицом в диван, и его трясет от эмоций, потому что сразу за оргазмом следует огромное желание разрыдаться. Такое ощущение, что Эмир управляет не только его телом, но еще он расплющил и его психику. Хотя, так оно и есть, и омеге кажется, она восстановлению не подлежит. Эмир кончает в него, выходит, оставляет поцелуй прямо меж лопаток и, встав, заправляет рубашку в брюки. Омега так и лежит пару минут, пытаясь понять, что с его эмоциональным фоном и почему его швыряет из одного состояния в другое. Юнги с трудом приподнимается, натягивает обратно штаны и идет к лестнице. — Что заказать на ужин? — спрашивает собирающийся закурить Эмир. — Отраву себе закажи, — не оборачиваясь, огрызается Юнги и поднимается наверх. — Ты же плакать будешь, если я умру. Эмир допивает коньяк, закуривает сигарету, наливает второй, когда видит спускающегося Юнги. Альфа сминает сигарету и быстрыми шагами идет к парню. — Какого черта? — со злостью спрашивает Эмир, во взгляде которого лютая стужа. Омега в белом. Белая рубашка заправлена в белые брюки, при этом он босой, в глазах разгораются огоньки, доказывая, что он сделал это преднамеренно. — Не нравится? — с вызовом спрашивает Юнги, задрав подбородок. — Хочешь, чтобы я тебя наказал? — становится вплотную Эмир. — Переоденься сам или я заставлю. — И не подумаю! — восклицает Юнги и визжит, когда Эмир, схватив его за ворот рубашки, притягивает к себе и буквально срывает с него одежду. — Пусти, больной ублюдок! — кричит на весь дом Юнги, пытаясь отбиться, но Эмир сдирает с него всю одежду и швыряет ее в камин. Юнги знал, что Эмиру не нравится белый, еще в тот раз это запомнил и хотел его позлить, отомстить хотя бы так. Но Юнги не ожидал, что для Эмира белый, как красный для быка, и точно не ожидал, что это настолько сильно разозлит альфу. В какой-то момент, пока одежда трещала на Юнги по швам, а пальцы альфы оставляли на его плечах отпечатки, он решил, что следом в камин полетит он сам. Юнги опускается на ковер абсолютно голым и, прижав колени к груди, все-таки срывается и горько плачет от обиды. — Не плачь, — Эмир стоит за спиной, Юнги его не видит, но чувствует его взгляд, обжигающий лопатки. — Ты не можешь и это запретить! — утирает нос всхлипывающий омега. — Иногда я думаю, что могу тебя не ненавидеть, но ты… ты… — Мой папа надевал белое. Юнги умолкает, вслушивается. — Он надевал белый свадебный костюм, который на свою свадьбу так и не примерил, но хранил до самой смерти, — опускается в кресло позади омеги Эмир. — Потом он перелезал через железное ограждение в соседний двор и срезал розы в их саду. Соседи даже собаку завели, чтобы он не портил их цветы, она моего папу разок тяпнула, но он все равно ходил туда за цветами, — усмехается. Юнги оборачивается и смотрит на застывшую на лице альфы кривую усмешку, от которой отчего-то хочется вскрыться. В глазах Эмира словно вековая печаль, он смотрит сквозь него, барабанит пальцами по подлокотнику и продолжает говорить. — Его пальцы, они вечно кровоточили из-за колючек, но он этого не замечал. Он ничего не замечал и меня тоже. Собрав кое-как сорванные цветы, он шел к его дому. Снова пауза, Юнги видит, как дергается его кадык. Будто бы Эмиру физически тяжело говорить, и эта борьба с самим собой видна на его лице. — Изо дня в день на протяжении стольких лет я наблюдал за тем, как он уходил в белом и возвращался обратно в изодранном и грязном костюме, потому что его прогоняли, обливали помоями, пару раз даже забирала полиция. Моего папу называли безумцем, проституткой, который пропил свой мозг, но знаешь, что самое ироничное? — снова эта улыбка, от которой хочется спрятаться. — Он никогда не пил. Он просто любил. Всю свою жизнь он любил его, а мне оставалось только мечтать о толике его любви. Мечтать и ненавидеть. Я ненавидел всех: тебя, твоего брата, таких, как вы, у кого были родители, которые их принимали, любили, заботились, — кривит рот альфа. — Поэтому твое «ненавижу» для меня так же сладко, как было бы «люблю». Как думаешь, могут ли полюбить человека, если его не любили собственные родители? А может ли такой человек сам полюбить? Вот я и выбрал ненавидеть и делал это всю жизнь. Теперь я ненавижу всех, кроме тебя. Ты моя ахиллесова пята, мое проклятие и моя вечность, и, знал бы я тебя раньше, ты бы научил меня любить, но мне не позволили. Юнги шумно сглатывает и, сам не замечая, подползает ближе, остается сидеть у его ног и не знает, что сделать. Ему по-прежнему хочется плакать, но теперь не только из-за обиды на альфу, а еще из-за его папы. — Они говорили, что шлюха недостойна белого, но это ведь просто цвет? Они даже цвет ему запрещали. Мой папа был достоин белого, и на его могиле растут белые цветы. Если ты еще раз наденешь белое, — нагнувшись, обхватывает ладонями его лицо Эмир, — я сделаю тебе больно, я не хочу, правда, делать больно тебе — это делать больно себе, но я могу. Прошу, не делай так больше, не дави на мои раны, — поднимает его Эмир и сажает на колени. — Я надену белое в день, когда перестану верить в любовь и по-настоящему захочу умереть, — пытается пошутить Юнги и кладет голову на его плечо. — У любви самые красивые цветы, лисенок, но у ненависти они бессмертные. Любовь проходит, а ненависть умирает с человеком, — целует его в лоб Эмир. — Клянусь, я буду ненавидеть тебя вечность.