Эроин

Хочешь рассмешить Бога, расскажи ему о своих планах.

Насколько же непредсказуема жизнь, что человеческое существо, по сути, не может даже запланировать свою следующую минуту, ведь, как оказалось, чтобы все кардинально поменялось, достаточно и мгновенья. Эта аксиома работает всегда, ставит человека перед фактом, доказывает вновь и вновь ничтожность его попыток установить контроль над грядущим, но ничему не учит. Люди по-прежнему планируют, покупают заранее билеты, делают вложения, бронируют столик за четыре месяца в том самом ресторане, отдают сердце, закрепляя его клятвой, что навеки, и обжигаются. Слепая вера испепелила Юнги, только он, в отличие от мифической птицы, из пепла не восстанет. Во дворе шумит перетаскивающая садовую мебель прислуга, в доме убирают со стола, Исому капают сердечные капли, он, не умолкая, продолжает что-то говорить прибитому к креслу Юнги, который следит за его шевелящимися губами, но ничего не слышит. Звуки внешнего мира не доходят до Юнги, только один врезается в мозг, и это тиканье старинных настенных часов, висящих над камином. Тик-так-тик-так. Юнги им вторит. Он уверен, что его сердце бьется в такт и держится только за этот звук. Весь остальной мир для него умер. Умерла вера, надежда, шанс на другую жизнь. Умерло все, кроме его любви к тому, кто ядовитым плющом обвил его сердце. Никогда не умрет. Сейчас каждая мысль отдает резонирующей болью, со всех лиц на него смотрят его глаза, а вместо всех погибших желаний появилось только одно — исчезнуть. Как бы было замечательно, если бы при катастрофе, после которой не спасет никакая вентиляция легких и лучшие хирурги, человек бы мог выбрать исчезнуть. Не умереть, нет, потому что, что бы ни случилось, смерть — самая последняя опция, да и нет гарантии, что после нее все правда закончится. Откуда Юнги знать, может, после шага на ту сторону, его страдания удвоятся. Он бы выбрал никогда не рождаться. Юнги не мечтает о смерти, но, если и исчезнуть не вариант, он отдал бы все ради того, чтобы вернуться в прошлое. Он бы выбрал никогда его не встречать. Он не так силен, как герои его любимых книг, которые готовы переживать бесконечный ад ради двадцати четырех часов счастья с любимым. Юнги будет драться с любым, кто хотя бы заикнется, что это того стоило. Его ободранное сердце и осколки лопнувшей в одно мгновенье надежды, прямо сейчас раздирающей горло пока еще не выплаканными слезами, не должны были быть платой за короткое счастье в неведении. Юнги бы не открылся ему, ни разу бы глаза не поднял, не позволил бы ласкать себя, впитывать его каждое «за тебя» и верить в вечность, которую он провел бы с ним. Юнги бы погиб от его руки как враг и, умирая, знал бы, что он жертва войны между его семьей и Эмиром Си. Счастье в неведении, и оно слаще, чем эта разлагающаяся в нем правда, из-за которой ему хочется ногтями снять с себя кожу. Кожу, которая носит его отметины. — Я не хотел, чтобы все так получилось, но я не мог молчать, все бы зашло далеко. Юнги не знает, когда приехал Хосок, но именно этот голос кокон в его голове прорезает. — Далеко? — повторяет тихо Юнги, уставившись нечитаемым взглядом в свои колени. — Куда дальше? Дальше некуда. — Ты оправишься, все будет хорошо, — опускается на корточки перед ним Хосок, кладет руку на его колено, и омега не видит на его кисти горячо любимое тату. Юнги скидывает с себя его руку, жмется к спинке кресла и загнанным зверьком смотрит на альфу. Хосок не скрывает ухмылку, больше руку не тянет. — Я буду рядом, — говорит альфа, уверенный, что омега его больше не слышит. Хосок прав, Юнги снова в коконе, смотрит на то, как рука Эмира поглаживала его бедра, как, пока он крутил левой руль, правая сжимала его колени, разъезжающиеся в стороны из-за одного его прикосновения. — Все будет хорошо. Юнги аж передергивает. Он смотрит на Хосока непонимающим взглядом, недоумевает, как может быть все хорошо? Как вообще может что-то быть после Эмира, если даже одно его имя в Юнги все переворачивает. На почве, оставленной после Эмира, ничего не вырастет. Эта почва усеяна костями их никогда не сбывшегося счастья, там могильные ветры дуют, черные тучи к полотну неба прибиты, сюда умирать приходят, а где правит она — хорошо не бывает. Там бывает никак, и именно так отныне зовут красноволосого омегу, пустую оболочку которого даже отчаяние покинуло. — Скоро Джиен вернется, — подходит к ним Исом. — Мы заживем как семья… Дальше Юнги опять ничего не слышит, падает в пустоту, в которой он один на один с мыслями. Джиен его брат. Эмир его брат. Юнги вспоминает руки Эмира на своем голом теле, как клялся в любви, как извивался обнаженным под ним, сгорал в костре запретной страсти, и меняет лицо Эмира на Джиена. Омегу мутит, он даже нагибается, боясь, что его вывернет, но ничего. К сожалению, людей органами не тошнит, иначе бы он выплюнул этот сгусток крови, называемый сердцем. — Это он, — Юнги внезапно поднимает голову, вслушивается в звуки легкого ветерка, разгулявшегося во дворе, и расширившимися от ужаса глазами смотрит на дверь. — Кто? Где? — смотрит на него ничего не понимающий отец, а Хосок, выпрямившись, кивает своим людям у двери. Юнги почувствовал его приезд, услышал звук шин на брусчатке еще до того, как брабус остановился перед воротами их дома. — Впустите, — приказывает Хосок и, попросив Исома не вмешиваться, идет встречать незваного гостя. Во двор заезжает только брабус Эмира и бмв Кристиана, парней Си оставляет за воротами, прекрасно зная, что никто напасть не осмелится, иначе его люди похоронят всех обитателей особняка живьем. Всех, кроме одного, потому что Юнги будет жить и после смерти Эмира. У последнего со смертью сделка, и даже она слово, данное ему, нарушить не осмелится. Эмир выходит из автомобиля, поправляет идеально сидящий на нем синий пиджак от Ermenegildo Zegna и идет к стоящему на лестнице Хосоку. Кристиан тенью скользит за ним. Лицо Эмира непроницаемо, сурово, глаза сверлят душу, губы поджаты, но Тигра не напугать. — Зачем пожаловал? — скрещивает руки на груди Хосок, за которым возвышаются его лучшие убийцы. — За ним, — спокойно отвечает Эмир, еле держит в узде рвущегося в дом к своему омеге монстра. Он уже чувствует его запах, действующий на него как дурман, и всем естеством тянется к нему. — Он не хочет тебя видеть, братец, — ухмыляется Хосок, тянет последнее слово. — Мы, оказывается, родня, хотя постой, — чешет подбородок, — нет, точно нет, ты мне не кузен. — Пусть он сам мне это скажет, я теряю терпение, — разминает шею готовящийся сорваться Эмир. — Ты довел моего маленького кузена, совратил его, поиздевался над чувствами крошки, — цокает языком Хосок, — но я обещаю, что хорошо о нем позабочусь, — проскользнувший огонек в глазах альфы и есть причина, по которой Эмир, схватив его за горло, прибивает к стене. Никто с места не двигается, потому что Хосок, несмотря на то, что задыхается, так же нагло скалится и приказа не отдает. — Тронешь его хоть пальцем, я их все раздроблю, — шипит ему в губы Эмир, который во вроде бы безобидном заявлении разглядел то, что только альфа в альфе поймет. — Как я могу? — поджимает губы якобы обиженный Хосок. — Я не извращенец, как ты. Он мой братик, и заботиться о нем я могу и за пределами постели, — снова ухмыляется и отталкивает Эмира. — Или он выйдет, или я зайду, и конфликта тогда не миновать, — сплевывает ему под ноги Эмир. — Мой трусливый папочка не переживет такого, он ведь не нашел смелости даже выйти ко мне. — Горит правда? Разрывает тебя, — щурит глаза Хосок. — Аж обидно, что ты никогда никому нужен не был, так вот сюрприз, Юнги ты тоже не нужен, так что, будь добр, уходи сам. Ты силен, но ты забываешь, что я тебе не уступаю ни в чем. — Я трахну и тебя, и твоих парней, ты это знаешь, — хлопает его по щеке усмехающийся Эмир, видит, как на самом деле зол Хосок. Эмоциональным называют Эмира из-за его любви к показательным казням и фейерверкам, уносящим жизни, на самом деле Эмир эмоции почти никогда не проявляет, их у него просто-напросто после стольких лет скитаний не осталось. Эмоциональный, вспыльчивый, со взрывным характером именно Хосок, еще мгновенье и он взорвется, Эмир это видит по его дергающемуся кадыку, по глазам, которые сверлят в нем отверстия от пуль, и еще больше его раззадоривает. — Юнги, — лишает внимания альфу Эмир и заглядывает за его спину, надеясь увидеть своего омегу, но не видит. — Юнги, выйди, прошу тебя, — громко зовет, и где-то в гостиной в кресле омега умирает. Будто бы Юнги может, будто он вообще в состоянии соскабливать себя с этого дивана, когда один его голос скручивает его в спираль, ломая все его кости. Господи, как же он им одержим, как тянется к греху, из-за которого вечность в аду гореть будет, хочется отвесить себе пощечину. Это настолько нездорово, что без диагноза, настолько грязно, что век не отмыться, и настолько маняще, что у Юнги на спине, раздирая плоть и деформируя кости, черные крылья прорезаются, только к нему его и доставят. — Юнги. Размозжить бы себе череп о ближайшую поверхность, лишь бы не слышать свое имя, произнесенное устами сатаны. Юнги знает, что Эмир как таран, что препятствий не видит, он войдет и все разнесет. Лучше Юнги сдаться сегодня, лучше самому выйти и скончаться у него на руках, чем продолжать слышать свое имя, которое, как и всю свою сущность, он ненавидит. Отец так и стоит у бара, его заметно потряхивает от страха, оно и понятно, учитывая, что он смелости выйти за порог и столкнуться с собственным сыном не нашел. Юнги поднимается с трудом, держась за спинку дивана, волочит себя к двери, с каждым новым шагом оставляет за собой невидимый кровавый след. Он выходит на крыльцо, останавливается слева от Хосока, не может глаза на Эмира поднять. — Лисенок. Нет, только не это распиливающее его надвое «лисенок», то, как Эмир произносит это слово, заставляет задохнуться от нежности. Эмир впивается в любимые черты, злится, что омега на него не смотрит, и сам себя пытает, заметив и следы от дорожек слез, и то, как парня ведет из стороны в сторону. — Почему? — это все, что в состоянии спросить Юнги. Он мажет мимолетным взглядом по альфе, прикусывает больно язык, потому что эта широкая грудь перед ним — его могильный камень, скрывающий от него солнце, и Юнги распадается на части от желания лечь под него. — Почему ты так со мной поступил? — снова смотрит, в этот раз прямо в глаза, они ведь никогда не лгут. Хотя не в случае Эмира, он молчал об их родстве, смотря прямо в душу. — Пойдем домой, я все объясню, — пытается встать ближе к источнику своей силы Эмир, но Юнги режет без ножа — делает шаг назад. Он совсем крохотный между двумя альфами, еле макушкой до плеча Эмира достает, и последнему ничего не стоит взять его в охапку и закрыть в своем брабусе, но нельзя. Нельзя, потому что вид у Юнги, как у поломанной куклы, ощущение, что, стоит Эмиру к нему прикоснуться, от совсем прозрачного омеги серебристая пыль на ладони останется. Эмир сам эту куклу сломал, конечности вывернул, он не смеет трогать того, от кого один прах остался. — Мой дом здесь, — Юнги говорит едва, стоит едва, дышит с трудом. — Прошу тебя, не пытай нас так. — Ты лгал мне! — Юнги думает, что он кричит, а выходит что-то вроде всхлипа. — Вы все лгали, но ты единственный, кто сделал больно. — Я боялся, — думает Эмир, но говорить при Хосоке такое не может. Он вообще не может показывать кому-либо, насколько болен, насколько им одержим, ведь ударят его туда же. Будут ковыряться в его смертельной ране. — Боялся, что ты уйдешь, что я тебя потеряю, и прямо сейчас теряю. — Твой дом рядом со мной, Юнги, — вместо всего этого твердо заявляет Эмир. — Потому что ты мой брат? — нервно смеется Юнги. — Я не могу тебя видеть, — губы омеги дрожат, он сам делает к нему шаг, но убивает только родившуюся надежду: — Когда я вижу тебя, я вижу все то, что мы делали. Бог меня не простит, я сам себя не прощу. Поэтому прошу, уходи. — Я не могу, — честно отвечает Эмир. — Я без тебя не могу, — злится, что Хосок висит над душой. — Ты мой брат и ты мой любимый. — Но ты мне не брат и не любимый, ты мне больше никто, — Юнги комкает подол рубашки, для уверенности последнее слово еще и повторяет. — Лисенок, прошу, ты сейчас на эмоциях, — протягивает руку Эмир, но Юнги резко заходит за Хосока, как за защиту, в Эмире весь каркас с треском распадается. Даже Кристиан этот треск слышит. — Уходи, ты же слышал его, — прячет за собой омегу Хосок. Эмир пару секунд так и стоит, смотря на красные волосы, выглядывающие из-за плеча его врага, и впервые в жизни не знает, что ему делать. Эмира о таком не предупреждали, не учили, но он точно знает, что он не хочет давить, делать больно, требовать свое, попутно ломая, и теряется. — Я верну тебя, лисенок, — Эмир, развернувшись, идет к брабусу, Кристиан следует за ним.

***

Юнги засыпает в старой постели, которой был лишен сперва из-за скитаний, а потом из-за того, что остался жить у Эмира. Благодаря успокоительным, которые принес ему помощник по дому, омега почти сразу же отрубается и хотя бы на время уходит из мучительной реальности. Хосок тем временем сидит в гостиной напротив Исома, медленно попивает коньяк и думает о дальнейших шагах. — Как мой дядя терпел такое? — ставит стакан на столик перед собой Хосок. — Как он смирился с тем, что у тебя есть ублюдочный сын? — Я не хочу о нем говорить, — хмурится Исом. — А придется, — зло отрезает Хосок. — Ты все-таки мерзкий старик, ведь ради кресла ты отказался от сына. Хотя, признаю, ты умен, раз так манипулировал моим дядей. — Этот ублюдок — ошибка молодости, — поджимает губы Исом. — Будь моя воля, он кормил бы червей, как и его папочка. Он с самого рождения создавал одни проблемы, и если бы я знал, кем он станет, то я бы сам придушил его еще в колыбели. В чем твой интерес? — прищурившись, смотрит на Хосока. — Только не говори мне, что ты так стараешься ради Юнги, я не вчера родился. — Говорю же, умен, — хищный оскал появляется на красивом лице альфы. — У меня с Эмиром свои счеты. Так уж вышло, что мой братик единственный в мире человек, который может подорвать этого альфу изнутри. Ты же сам знаешь, что Си непробиваем, к нему не подойти, никуда не ударить. Юнги сведет его с ума, расшатает его нервную систему, превратит хладнокровного расчетливого Эмира Си в эмоционально нестабильного и затуманит его разум, — довольно ухмыляется. — Это мой город и моя страна. Все, что сегодня принадлежит Эмиру, по праву мое. Все эти миллионы, которые текут в его карман — мои деньги. Я не вернусь больше в Европу, не буду ему уступать и верну свою корону, а мой братик мне поможет. И ты поможешь, ведь ты нищий старик в отставке. Ты потерял все и до сих пор живешь в этом доме, потому что я его выкупил. Поэтому отныне ты слушаешься только меня, а твой сын — мое лучшее оружие. — Как скажешь, — опускает голову поставленный перед фактом Исом. Все счета альфы заморожены до конца разбирательств, имущество перешло к государству, а то, что осталось, было продано, чтобы частично расплатиться с долгами Джиена. Вся семья на данный момент на обеспечении Хосока, и Исом прекрасно знает, что, если Тигр от него отвернется, ему будет некуда идти. — Только я все-таки не понял твою ненависть к Эмиру, — продолжает Хосок. — Почему ты не поддерживал его финансово, почему превратил в того, кто тебя так люто ненавидит? Если мы партнеры, то тайн больше быть не должно. — Ты знаешь, что я из самых низов, — прокашлявшись, начинает Исом. — Ты сам любил меня этим попрекать. После колледжа, в который я поступил только благодаря своему трудолюбию и упорству, максимум, на что я мог бы рассчитывать — это работа какого-то клерка. Я всегда хотел большего, стремился наверх, не смирялся с тем, что имею, и, как бы это ни было иронично, этот подонок взял эту черту именно у меня. Ты и так знаешь, что я познакомился с твоим дядей нарочно, спасибо твоим псам, которым ты поручил собрать на меня компромат. Он был не первый в списке. Я искал знакомство с омегой из высшего общества, потому что понял, что только благодаря внешности меня могут заметить. Твой дядя клюнул, но я не скажу, что не любил его, — массирует виски альфа. — У нас были прекрасные отношения, и все бы так же продолжалось, если бы сразу после нашей помолвки не объявился папа Эмира. Того омегу из моего прошлого звали Хан, с ним я коротал вечера в дешевых пабах, где раздумывал о следующих шагах. Я сразу сказал Хану избавиться от ребенка и даже заплатил. Я тогда готовился к первым выборам в местном собрании, мне пророчили политическую карьеру, благо, денег твоего дяди Ендже хватало, чтобы купить все это собрание. После свадьбы я узнал, что Хан не сделал аборт, а на те деньги купил ребенку вещи. Я был очень зол и напуган, на кону была вся моя карьера, поехал к нему, предложил денег, чтобы он уехал, исчез из моей жизни, но он был двинутым, все твердил о семье, говорил: «у тебя все равно нет детей, бросай его, заживем вместе». Я был готов взять на себя содержание ребенка при условии, что он не будет говорить о его отце никому, но не вышло. Ендже был беременным Джиеном, когда этот психопат взял своего сына и притащился сюда. Я еле все замял, откупался от прислуги. Дальше хуже. Он не хотел ничего слушать, тогда мне пришлось попугать его, — Исом, несмотря на принятые ранее лекарства, наливает себе немного коньяка. — Я послал к нему пару людей. У него и так были проблемы с психикой, он же танцором был в пабе, наркотики и алкоголь — его каждодневный рацион, даже сына родил психически нездорового. Вот он и окончательно с ума сошел. Дальше ты знаешь, он приходил в свадебном костюме, я прятал его в психушку, но все бесполезно. — Так значит, его смерть не твоих рук дело? — выгибает бровь Хосок. — Нет, я бы так не рискнул, — Исому не хватает воздуха, он, поднявшись, идет к окну. — Это не мой сын! Я никогда его не хотел! Я так ненавидел их из-за постоянного страха, что конкуренты или люди вокруг узнают, что мечтал, чтобы они сдохли, но приблизить это сам из-за риска не мог. Я бы не смог убить его, понимаешь? — пристально смотрит на него альфа. — Нет, ты его не убивал, это точно, — усмехается Хосок, — но ты сделал все, чтобы он умер, и Эмир это знает, мой дорогой дядя. — Сейчас мне уже нечего терять, он своего добился, и я все потерял, — пожимает плечами Исом и снова опускается на диван. — Хан наконец-то сдох, а ребенком я не интересовался, в глубине души я надеялся, что он тоже сдохнет, но это исчадие ада выжило. Хотя я до сих пор не понимаю как, ведь в тех условиях у него не было шансов, — бездумно смотрит на часы. — Потом пошли смерти. Он убил моих приближенных, следом твоих кузенов. Он платил тем, кто копал под меня, и ждал Юнги. Я был уверен, что Юнги тоже погибнет, потому что его жажда мести не утолялась, но все вышло по-другому. — Я очень рад, что все именно так сложилось, — улыбается Хосок и, поднявшись с места, подходит к нему. — Юнги и будет его смертью. Ты поможешь мне убрать Эмира Си и получить все, что сегодня принадлежит ему, а я верну тебе не просто твое кресло, но и удвою твое состояние. Договорились? — протягивает руку, которую Исом незамедлительно пожимает.

***

Юнги проснулся еще час назад, но из постели не вылезает, даже не собирается. Он лежит на спине, раскинув руки, и смотрит на потолке пленку с жизнью, которую у него отняли. Слезы омывают лицо, забиваются в ушную раковину, раздражают кожу, но не перестают течь. Юнги не может без Эмира. Он как выброшенный на обочину, забытый всеми слепой котенок, все ходит, тычется, а родную ладонь не находит. Тоска по любимому сжирает его живьем, заставляет чувствовать, как с каждым следующим выдохом из него крупицами жизнь выходит. Жизнь, которая ему не нужна. Жизнь, которая отныне бессмысленна, потому что все планы и цели омеги растворились в момент, когда он сел в такси и приехал в отцовский дом. Юнги отказался от Эмира, осталось вынуть его из себя и готовиться к смерти, ведь без сердца не живут. Он не видит смысла вставать, идти в душ, завтракать, ведь это все ритуалы, присущие живым людям, а Юнги, пусть и не похоронен, убит. У его убийцы глаза цвета ночи, прикосновения нежнее шелка, а на его голос и в преисподнюю спуститься не страшно. Юнги вздрагивает из-за короткого стука в дверь и видит идущего к кровати отца. — Сынок, ты себя погубишь, — опускается на постель Исом. — Тебе нужно встать, поесть что-нибудь. — Почему ты не рассказал мне правду? — смотрит в упор омега, который сливается с простынями. — Почему не сказал, что у меня есть брат? — Я оберегал тебя, — еле слышно говорит мужчина. — Ты толкнул меня к нему, отец. Ты это все сделал, — всхлипывает. — Юнги, ты сильный омега, ты оправишься. — Нет, не оправлюсь, — Юнги не сомневается в своих словах. — Он не стоит твоих слез, поверь мне, — кладет руку на его ладонь Исом. — Он запудрил тебе мозги, на самом деле он не тот, с кем бы ты мог быть, даже если отбросить в сторону ваше родство. — Почему, отец? Он ведь твой сын, — Юнги убирает свою руку. — Почему ты так поступил с его папой, почему не принял Эмира? Как ты мог оставить его? — Это я ужасный человек? — с горечью улыбается Исом. — Я любил его, Юнги. С самого его рождения я был с ним, помогал финансово, но его папа был безумен, он тратил деньги на наркотики и выпивку. Я этого всего тогда не знал, думал, мой сын в порядке и сыт, а оказалось, что ребенок остался сам по себе и голодал, — опускает глаза. — Когда я все это узнал, у нас был скандал. Твой папа уже знал об Эмире, и мы решили забрать его, дать ему семью, но его папа не захотел. Он вбил ему в голову, что зло здесь я, и теперь Эмир ненавидит меня. — Его ненависть к тебе настолько большая, что она чувствуется, даже когда он молчит, — внимательно смотрит на отца Юнги. — Я не верю, что Эмир зол на тебя только потому, что ты не был с ним. Что ты ему сделал, отец? — Ты готов верить тому, кого знаешь всего лишь пару месяцев, но не веришь отцу? — с обидой смотрит на сына Исом. — Я ничего ему не сделал, хотел помочь, даже его папе помогал финансово, но плохим оказался все равно я. Я виноват только в одном, что изначально не хотел этого ребенка и предложил его папе аборт, но, когда Эмир родился, я сразу его принял и назвал своим сыном. — Вы прогоняли его папу, обливали помоями, ты же не будешь это отрицать, — зло говорит омега. — Прогоняли, — тихо говорит альфа, — потому что он приходил к нам, находясь под действием наркотиков, бросался на охрану, собирал журналистов. Потом я ездил к нему, пытался положить его в лечебницу, но его интересовали только деньги, которые, как я узнал, все уходили на его зависимость, а мой бедный, — прикрывает ладонями лицо, — сынок голодал. — Отец, прости, я не хотел, — подползает к нему Юнги, расстроенный тем, что довел отца до слез. — Но я не понимаю, почему ты не нашел Эмира, почему после смерти его папы ты не заботился о сыне? Я просто уже не знаю, кому верить. — Потому что он пропал, — утирает глаза Исом. — Мне сказали, что его забрала соцслужба, я сразу же послал за ним людей, уже решил, в какую комнату его поселю, собрался отдать в школу, в которую ходил Джиен. Но оказалось, что Эмир сбежал. Я не сдался, долгие месяцы мои люди прочесывали столицу и соседние города, но его и след простыл. Так я и потерял его до момента, когда получил первый удар. — Так почему ты не поговорил с ним? Почему вы не решили ваши недоразумения, ведь тогда не было бы смертей и угроз, мы бы могли все зажить как семья, — осекается. Юнги передергивает от сказанных им самим же слов. — Я пытался, — глубоко вздыхает Исом. — Я сразу вышел на него, но он даже слушать не стал. Он пообещал мне ад на земле и обещание выполнил. Я до последнего верил в то, что он не навредит тебе, ведь он знает, что ты его младший брат. Он тебя не убил, он убил меня тем, как поступил с тобой. Он сделал это нарочно, и мне так жаль, что ты, мой маленький безобидный Юнги, стал жертвой его больной мести. — Нарочно? — стеклянным взглядом смотрит на него Юнги, а потом сворачивается калачиком и просит отца оставить его. Исом не спорит, идет к двери и, предупредив, что пришлет завтрак, закрывает ее за собой. Нет, отец не прав, их интрижка с Эмиром не была частью плана. Эмир просто влюбился в него, проигнорировал все законы и нормы, а Юнги взамен отдал ему сердце. Эмир не мог нарочно довести все до этой черты, Юнги в это верить не будет, да и в глазах альфы сомнения в его чувствах он ни разу не видел.

***

— Повелитель Смерти вернулся? — Намджун обходит столик и, протянув Эмиру стакан виски, опускается в кресло. — Признаюсь, я скучал. — Он никуда и не уходил, — делает большой глоток Эмир. — Он бы узнал рано или поздно, Эмир, — Намджун не боится тяжелого взгляда своего собеседника. — Ты все-таки пересек черту. — Не смей. — Надеюсь, ты понимаешь, что заставить его будет… — Я не хочу его заставлять, — перебивает Эмир, — но сделаю и это, если он не вернется. — Развяжешь войну, — кривит рот Ким. — Ради него хоть сотни, — проводит пальцем по ободку стакана Эмир. — Пойми, Намджун, он не просто мой омега, он еще и моя семья. У меня достаточно причин воевать за него. — Даже если он не хочет? — лезет на рожон президент. — Ему сейчас страшно, и я понимаю его, ведь он верит в своего бога, зависим от мнения общества, но я нет, мне на все это наплевать, — твердо говорит Эмир. — И он это примет. — Ты спал с родным братом, Эмир, это даже для тебя слишком. — Знаю и не стыжусь этого, — усмехается Си. — Это ведь чувства, почему тогда их называют неконтролируемыми, если я должен свои чувства к нему контролировать? Меня в этом мире ничего, кроме него, не интересует, и лучше тебе это принять. Этот мудак, называемый моим отцом, лишил меня семьи один раз, второй раз я ему не позволю. Ты не представляешь, как сильно я ненавижу его. — Мне нравится твоя ярость, ты буквально выбил нам все ключевые контракты, но сейчас, ближе к выборам, прошу, умерь аппетит, не светись и не купайся в крови, — просит Намджун. — Утром я улетаю в Шанхай за задержанными кораблями с товаром, когда я вернусь, у нас будет новый рынок и мы снова купим тебе кресло, — поднимается на ноги Си. — Эмир, с китайцами мы действуем осторожно, — предупреждает его Ким. — Именно так нежно и осторожно я заберу у них два моих задержанных в порту судна, — подмигивает ему Эмир и выходит из кабинета.

***

Эмира задерживают местные власти сразу же при въезде в страну. Через полчаса одетого в шикарный костюм от Desmond Merrion нагло ухмыляющегося альфу отпускают, и он садится на заднее сидение поджидающего его Rolls Royce Phantom. Улыбка альфы сменяется на хищный оскал уже в салоне автомобиля — Эмир трюк, провернутый теперь уже бывшими партнерами, запоминает. Весь товар вместе с судном конкурентов, на которое перевели товар, который по договоренности должна была перевозить компания Си, Эмир топит. Месть Эмира приносит миллионные убытки, потому что товаром было новейшее оружие, которое китайцы продавали конфликтующим странам. Два покушения Эмир избегает на территории Китая, а потом, с помощью своего протектора — китайского чиновника, возвращается домой. Месть за потопленный корабль догоняет его и на родине. Сперва взлетает на воздух брабус альфы, потом квартира Кристиана. Только парни слишком давно в этом бизнесе, чтобы действовать неаккуратно. Новый брабус готовится прибывать, Кристиан переезжает в тайную квартиру. Очередь Эмира заставить платить по счетам. В городе начинается бойня. Намджун молчит, переключает новости, собирает заседания с заученным текстом и обещаниями, но Эмир только подливает бензин в огонь, пожирающий столицу. Этот огонь горит в Эмире пару месяцев, и он добровольно в нем сгорает. Он веки не смыкает, потому что под ними Юнги в золоте на красных простынях выгибается, потому что он видит, как он, сидя на его коленях, поедает панкейки, как оттягивает назад его волосы тонкими пальцами, чтобы поцеловать и обязательно в лоб. У огня жизни Эмира глаза лисьи, и потухнет он только с остановкой его сердца. А пока Эмир сгорает от любви к нему и сжигает всех остальных. Во время вечеринки в его честь в Шанхае, где были порошок и лучшие модели континента, Эмир с места не двинулся и обидел хозяев. Он ничего не комментировал, ни в чем не участвовал, попивал коньяк за несколько тысяч долларов и думал о том, кто его поцелуями дурманил. Вот и сейчас, пока его новые партнеры вовсю празднуют удачную сделку, он сидит на диване в углу, смотрит сквозь устроившегося напротив Кристиана и думает о Юнги. У его омеги самая сладкая улыбка из всех, она была способна исцелять душу того, кто о ее наличии и не подозревал. Без Юнги в Эмире тьма торжествует, возвращает его во все, что было «до», и ему это не нравится. Люди вокруг видят в Эмире машину для убийств, расчетливого и умного бизнесмена, славящегося своей жестокостью, и только Юнги видел, что внутри. Юнги залез в него, устроился в этой покрытой копотью обители мрака, и понемногу этот мрак рассеивался. Юнги своими прикосновениями затягивал раны, усмирял его ярость, натягивал поводок одним взмахом ресниц. Юнги ушел, и Эмир, брошенный в пучину отчаяния раненый зверь, собирает армию, точит оружие, пьет кровь и не напивается, потому что тот, кто мог бы обнять весь мир — учился только отрубать протянутые к нему руки. Он протянул свои только к Юнги, но его у него отобрали. Эмир без Юнги уничтожит себя, он это знает, Намджун это знает, только Юнги этого не понимает, и альфу это убивает. К нему подходят, кто-то что-то говорит, предлагает, подливает в стакан, кокетничает, Эмир на ладони мягкость его прядей чувствует, задыхается. Эмир встает на ноги, кивает Кристиану и идет в сторону туалета. Его охрана останавливается за дверью, альфа проходит внутрь в кабинку, справляет нужду и, выйдя, открывает воду. Он моет руки, мажет взглядом по устроившемуся на тумбочке с одноразовыми полотенцами рыжему омеге, которого в момент, когда он вошел, здесь не было. Омега глаз с альфы не сводит, а когда Эмир подходит за полотенцем, протягивает ему его и одновременно разводит ноги. Эмир отбрасывает полотенце в урну, кладет ладонь на голое бедро, выглядывающее из-под ультра коротких шортов, поднимает выше, обхватывает запястье, приближается. — Любишь жестко? — проводит языком по ярко накрашенным губам омега, пока пальцы Эмира скользят по его горлу. — Люблю до последнего вдоха, — отвечает на чистом мандарине Эмир, гасит вспыхнувшую в глазах омеги панику пальцами, сомкнувшимися на его горле. Хватка у Эмира железная, омега тоже боец, но куда ему до того, кто привык убивать голыми руками, теми самыми, которыми до последнего за жизнь цеплялся, и так и не сдох, как планировал Исом. Вбежавшая охрана оттаскивает в сторону труп омеги, которого проверяли до того, как впустить к боссу, и не понимает, как альфа понял, что он наемник. — Игла, — кивает в сторону тумбы Эмир и снова моет руки, а прислонившийся к косяку Кристиан закуривает. — Нажили мы себе врагов, — выпускает дым в воздух Кристиан. — Отныне я лично тебя сопровождаю, и никто к тебе, не побывав у меня, не пройдет. — Тебе самому защита нужна, — вытирает руки Эмир и в окружении парней идет на выход. — Китайцы пиявки, нет бы отпустить ситуацию, смириться, они же изведутся, в процессе же сдохнут, но будут дальше идти, — ругается Кристиан, садясь за руль бронированного внедорожника, пока Эмир устраивается рядом. — Мое уважение к этому народу поэтому и безгранично, — усмехается Эмир. — Сегодняшнее покушение подтвердило мои опасения. Мне нужно вернуть Юнги, чем быстрее, тем лучше. — Опять Юнги, — бурчит Кристиан. — Тебя чуть не убили, а ты только о нем и думаешь, нам бы это все разгрести… — Омега был рыжеволосым, Кристиан, — перебивает его Эмир и внимательно смотрит на друга, который начинает понимать. — Они знают мое слабое место, а значит, моему лисенку грозит опасность. Только я могу его защитить, и, пусть он будет против, я его заберу.

***

Чимин с ума сходит от переживаний за Кристиана, особенно после взрыва. Хотя Кристиан первым делом позвонил ему, когда узнал о взрыве, ведь альфа испугался, что омега может быть там. Теперь Кристиан запрещает Чимину приезжать к нему и встречается с ним в забытых богом отелях, боится навлечь беду. Не меньше, чем за него, Чимин переживает за Намджуна, против которого уже выступает народ, потому что ситуация вышла из-под контроля, будто бы Эмира когда-то можно было контролировать. И все из-за омеги. Из-за одного омеги с волосами цвета греха. Этот омега не ест, не встает, не живет. Он лежит, свернувшись калачиком на кровати, где вынимает из себя пинцетом осколки того, кто в нем разорвался, в ванне, где соскребает его следы с кожи, на балконе, где закуривает, выбивая его запах. Юнги потерял в весе, цвет волос потускнел, он напоминает подобие человека и никак не восстанет из пепла, в котором сгорела его любовь. Он не знает, что за порогом его любимый объявил кровавый пир, что слетел с катушек, сбился с пути. Эмир кровоточит сам, но и из других кровь выкачивает. А Юнги так и лежит в комнате, где не разрешает включать свет или открывать шторы, и все не может определиться, жив он или мертв. — Хочешь, я убью его? — вырывает омегу из мыслей сидящий все это время рядом Хосок. — Его невозможно убить, — Юнги безумно улыбается, обнажает десны. — Я смогу, — без уверенности заявляет альфа. — Я плакать буду, — морщит нос омега, — он так сказал. — Я не хочу, чтобы ты плакал, — звучит искренне Хосок. — Выйдем в сад, Юнги, подышишь свежим воздухом. Он не стоит того, чтобы ты себя живьем замуровывал. — Откуда тебе знать, стоит он этого или нет? — обиженно смотрит на него омега. — Все-таки ты ребенок, — мягко улыбается Хосок. — Ты думаешь, что это любовь, что ты потерял своего альфу, на самом деле любви нет, Юнги. Это привычка, и она пройдет. Лучше скажи, чего ты хочешь? Что тебе подарить? Что угодно, я для тебя это найду. — Мне ничего не надо, Хосок, мне это не поможет, — поворачивается на бок омега и кладет ладони под щеку. — Ты и так платишь за врачей и лекарства, содержишь нас троих. Спасибо. — Перестань, ты мой кузен, память о моем дяде, — говорит альфа. — Твое благополучие — мой долг. — Я не знаю, какие цели ты преследуешь, но мне ничего, кроме одиночества, не нужно, — не смотрит на него омега. — Хорошо, я понял, — поднимается на ноги Хосок. — Я ухожу, но я буду приходить еще и еще. Я понимаю, что ты меня сторонишься, может, даже и не доверяешь, но я устал быть одиночкой, а вы с Джиеном моя семья, и я буду заботиться о вас.

***

— Он все повторяет, что вернет Юнги, что они одно целое, и никого не слушает, — рассказывает лежащий головой на коленях Чимина Кристиан. Омега приехал час назад, они распили по бокалу вина, занялись любовью, а сейчас лежат обнаженными посередине разворошенной постели, и, пока Чимин перебирает его волосы, Кристиан делится новостями. Чимину и делиться нечем, его альфа пропал с радаров, на звонки не отвечает, пишет короткие смс, что сильно занят, и омега его не осуждает. Чимин все понимает, пусть это понимание и не помогает ему не обижаться. Чимин безумно сильно скучает по Намджуну, снова курит дурь, много плачет и бежит за успокоением в руки, которые всегда найдут для него время. — Он совсем одичал, — поворачивается на бок Кристиан и легонько целует омегу в бедро, на котором выбит череп с венком из разноцветных цветов. — Я переживаю за него, — вздыхает Чимин. — И за тебя тоже. Что бы с ним ни случилось — это касается и тебя. — Мы живучие, — усмехается Кристиан. — Войну за омегу тоже переживем. — Он собирается воевать за него? — отодвигается Чимин. — Намджун ведь не позволит. Он будет и против Намджуна воевать? — широко раскрыв глаза, смотрит на альфу. — Не знаю, — мрачнеет Кристиан и, приподнявшись, целует омегу в губы. Целует снова и снова, будто бы поцелуи сотрут произнесенное этими губами имя другого альфы. — Ты делаешь мне больно, — отстраняется Чимин. — Прости, — прячет лицо на его груди Кристиан. — Представь, любить кого-то так сильно, что объявить войну всем, — зарывается пальцами в его волосы Чимин. — Мне представлять не надо.

***

Эмир тянется за шкатулкой с запонками, открывает крышку и, достав оттуда запонки от Jacob & Co из белого золота с бриллиантами, пристегивает. Он осматривает образ, зачесывает пальцами волосы назад, поправляет воротник черной рубашки и, прихватив пиджак, спускается вниз. Эмир выглядит потрясающе, заставляет работающих во дворе омег смутиться, тянется к дверце нового брабуса цвета мокрого асфальта. Так тщательно готовятся и шикарно выглядят перед свиданием, но Эмир Си идет на войну. Впервые на памяти преступного мира региона главный криминальный босс отправляется на войну не за расширение территорий, не за новым контрактом, сулящим миллионы, даже не за кровавой местью, которая будет показателем его мощи и вселит во врагов лучшее оружие — страх. Эмир Си идет на войну за омегу. Он идет за омегой с волосами цвета свежей пенящейся крови и прольет за него как свою, так и чужую. Брабус выезжает из вымощенного камнем двора, охраняемого лучше, чем президентский дворец, особняка, и по мере его приближения к дороге к нему присоединяется все больше и больше автомобилей. Юнги сидит на подоконнике второго этажа и, прижав колени к груди, смотрит на вымощенный камнем двор, где видит очертания себя. Если падать без препятствий, то вокруг себя можно нарисовать крылья черными брызгами, только Юнги не мученик, он грешник. Он оставит свое тело на камне, а душа просочится ниже, в саму преисподнюю, где на его голову заслуженно водрузят терновый венок. Юнги слезает с подоконника, держась за стену, двигается к ванной, но истощенный организм наконец-то сдается, и покачнувшийся омега падает лицом на ковер и так и остается лежать без сознания. Кортеж из черных автомобилей, принадлежащих Эмиру Си, ползет змеей по длинным улицам города, вселяет в горожан страх, заставляет разбегаться по домам, затягивать шторы. В воздухе пахнет кровью, и еще немного и по вымощенным брусчаткой тротуарам, волоча тяжелое, увешанное высохшими цветами платье, по следам своего протеже пройдется его прародительница. Эмир достает телефон из кармана брюк, подносит к уху: — Ты переходишь черту. — Я ее давно перешел, господин президент. — Эмир, ты рискуешь. Я рискую. Весь наш труд и столько лет полетят к чертям, не делай этого, я буду вынужден вмешаться. — Вмешайся, я и тебя уничтожу, потому что, Намджун, я тебе уже говорил, между ним и мной ничего не встанет. Я выведу оттуда свою лису и сравняю с землей его берлогу. — Это навлечет возмущение людей, приедет полиция и спецназ, Эмир, прошу… — Не вставай у меня на пути. — Я пытаюсь тебя образумить, насильно ты ничего не добьешься! Он не твой, смирись уже! Эмир не помнит, чтобы Намджун после получения должности повышал голос. — Он мой. Эмир вешает трубку и смотрит на небо, которое в преддверии заката цвета волос его любимого омеги: Я выжил ради него. Он родился для меня. Офис министра и его дом Эмир окружает с темнотой и сразу высылает к Исому посла с требованием вывести Юнги. Человек Эмира возвращается обратно со словами, что хозяев дома нет, более того, Юнги отвезли в больницу. Весь пыл Эмира улетучивается за одно мгновенье. Нет ни ярости, ни желания сравнять все с землей, и даже щекочущий ноздри запах крови рассеивается. Юнги в больнице, значит, ему плохо, он болеет, что-то угрожает его мальчику, и даже война на фоне здоровья самого главного человека в жизни Эмира теряет свое значение. Она стоит за его спиной, постукивает костлявыми пальцами по капоту и, поняв, что Эмир ее сестру остановил, а значит, и ей здесь делать нечего, рассеивается в сумерках. Эмир возвращается в автомобиль, ждет, пока ему доложат, в какой больнице Юнги, и отправляется туда. Намджун, узнав, что Эмир поехал в больницу с двумя автомобилями, остальных бойцов распустил, отзывает готовый вмешаться спецназ. Эмиру сейчас важно увидеть Юнги, узнать, как он, а все остальное он решит потом. Он подъезжает прямо к каменным лестницам, сразу идет к ним. На ступеньках его уже ждет Хосок и его парни. — Отойди или я тебя подвину, — смотрит в упор на врага Эмир, уже решает вырвать ему гортань за первое же «нет». — Ему плохо, Эмир, — бьет под дых, заставляет почувствовать вкус железа на языке. — И что, будем стреляться? Устроим побоище здесь, пусть мой и так еле держащийся кузен помрет от страха. — Ему нечего бояться, я здесь, и я его защищу, — слышит сирены внизу улицы Эмир. — Если бы тебя не было, то и Юнги был бы в порядке… — Я теряю время, — достает глок Эмир, вокруг моментально начинается суматоха, все разбегаются кто куда, а друг против друга направлен десяток пистолетов. — Я вижу дырку, вот здесь, — альфа тычет дулом в лоб с виду абсолютно спокойного Хосока, сам стоит под прицелом. Они стоят друг против друга, два зверя, способных накрыть пеплом весь город, утопить в крови не только друг друга, но и всю улицу, и ни один не уступает. Один тут забрать, второй не отдать. Юнги, которого обнаружила на полу его спальни прислуга, не нашел сил сопротивляться Хосоку, и его доставили в больницу час назад. Омега истощен, поэтому ему прописали капельницы, первую из которых он проходит прямо сейчас. К больнице подъезжает полиция, никто из альф и бровью не ведет. Полиция требует опустить оружие, Эмир, поняв, что, если его повяжут, омегу не увидит, снимает Хосока с прицела, медленно поднимает обе руки, парни Хосока следуют его примеру, а Тигр делает шаг назад, и дверь между ними закрывается. Первая пуля застревает в бмв Кристиана, который сам бросается к Эмиру, но последний быстро сориентировался и, оставив два трупа на лестнице, скрылся за внедорожником. Улицу оглушают выстрелы и крики напуганных людей. Хосок и его люди отстреливаются изнутри, Эмир использует автомобили как щит. Полицейскую машину сносит подъехавший внедорожник парней Эмира, сирены все нарастают, из-за запаха пороха и дыма дышать невозможно. Юнги сидит на кушетке, бледный как полотно, слушает крики и выстрелы. За его окном разверзлась земля, выпустила наружу чертей, а правит всем этим хаосом его первая и, Юнги уже точно знает, единственная любовь. Он смотрит на отца, который мечется по палате, а потом, соскользнув вниз, на еле держащихся ногах двигается к выходу. Его пытаются остановить, делают больно, затаскивая обратно в палату, но он срывает иглы и трубки и вновь двигается в коридор. Люди Хосока по приказу альфы не пускают омегу, но Юнги не сдается и слышит, как кричит кузен: — Не стреляй, ты чуть не убил его. Вмиг все прекращается. Нет ни выстрелов, ни криков, ни звона разбивающегося стекла. Можно было бы решить, что ничего и не было, если бы не запах, который несет смерть. Юнги плевать, будут ли снова стрелять, он толкает дверь, выходит на ступеньки, ежится от вечернего холода и смотрит на внедорожник, бок которого изрешечен. Никто на ногах, кроме одетого в больничный халат омеги, не стоит. Вокруг дым, под ногами гильзы, следы крови — на трупы Юнги не смотрит. Он возвращаться не торопится, он стоит и ждет. А еще молит небеса не дать ему снова потерять сознание, помочь ему выстоять перед своей силой и самой главной слабостью, потому что только он и сможет. Эмир кладет оружие на капот и двигается к ступенькам, а Кристиан матерится, что тот подвергает себя опасности, его люди держат на прицеле появившегося позади Юнги Хосока. — Как ты мог? — у Юнги перед глазами все плывет, но на Эмире взгляд фиксируется. — Ты же обещал. Ты обещал, говорил, вреда не нанесешь, а все вокруг разрушаешь. Ты не повелитель смерти, Эмир, ты повелитель хаоса. — Я приехал за тобой, лисенок, — всматривается в любимые черты Эмир, планирует, как ухаживать будет, как откормит, в любви утопит. — Не слушай никого, вернемся домой. — Я не вернусь, Эмир, умоляю, пойми уже, — губы Юнги дрожат, он чувствует, что плотину вот-вот прорвет. — Я не могу к тебе вернуться, я не вернусь. — Я тебя люблю. Вот так вот резко, без предупреждений выпаливает, так же, как стреляет — четко и прямо в цель. Юнги пошатывается, даже не сразу отвечает. — Оставь себе эту любовь, — омега прислоняется лопатками к покрытой свежими дырками двери, — не пачкай меня этой грязью, я больше не выдерживаю. — Не говори так, не надо, — тучи над головой Эмира сгущаются. Кристиан смотрит на перевернутый полицейский автомобиль, рассчитывает в уме, когда Намджун основных псов запустит. — Я не могу тебя больше любить, — челюсть омеги дрожит, лицо искажает гримаса боли, первая соленая капля разбивается о пол. — Я не хочу тебя больше любить, — дальше говорить не может, всхлипывает. — Не плачь только, не надо, — у Эмира кадык дергается, он протягивает руку, но она в воздухе замирает. Эмир теряется, не знает, пойти ли тараном, как всегда, на колени ли пасть, что сделать, лишь бы тот, ради кого он умереть готов, не плакал из-за него. — Я ведь обещал, что ты не будешь плакать из-за меня. — А я плачу! — кричит Юнги, размазывая по лицу слезы. — И буду плакать, пока ты меня не отпустишь, пока не оставишь в покое. Ты и только ты причина моих слез. — То, что ты решил, что больше не любишь меня, не значит, что и я не люблю. Лисенок, прошу… — Ничто не вечно, Эмир, все проходит, и это пройдет, — утирает тыльной стороной ладони нос Юнги и пытается смотреть прямо в глаза, в которых собственными руками душит надежду на другую жизнь. — Моя любовь к тебе вечная, — тихо говорит Эмир, игнорирует Хосока, место, время, все, Юнги должен его услышать, должен это знать. — Твои слова делают мне больно, и мне не нравится это чувство, — честно добавляет. — Ты не человек, Эмир, тебе не может быть больно, — разбито улыбается Юнги, смотря в глаза, в которых обида на режущую боль сменяется. — Ты правда так думаешь? — у Эмира челюсть сводит, он не понимает, от обиды или ярости. — Посмотри на меня, — отступает Юнги, показывая себя. — Это все твоя любовь, такая же кровавая, как и ты сам. Твоя любовь умеет убивать, и убивает она меня. Уходи из моей жизни, Эмир, или добей уже. Пусти последнюю пулю в меня. — Она только для меня, — криво улыбается Эмир и, мазнув по любимому лицу взглядом последний раз, спускается вниз. Юнги смотрит ему в спину, не видит, как торжествующе за ним Хосок улыбается. Не видит, как под роскошным костюмом Эмира выкованная из его же кожи и костей броня трескается, на рубашке пятна алой крови расплываются. Улица пустеет, запах рассеивается, раненых и трупы забрали сами стороны, полиция до завтра будет держать закрытыми въезды на улицу. Дворники подобрали гильзы, подмели стекло, смыли кровь с лестниц. Стелющийся по земле туман, который пришел под утро, пробрался в окно к замершему на койке под действием успокоительных омеге со стеклянным взглядом, а потом отправился в особняк, к сидящему у потухшего камина альфе, в глазах которого жизни не больше, чем под костяным каркасом его покровительницы. Туман накрыл собой все, кроме их будущего. Его никогда и не было.