Эроин

Очередной лист не задерживается на дереве, срывается вниз, в поисках только сам знает чего, и падает в реальность, в которой вместо обретения желанной свободы сперва пожелтеет, потом засохнет и окажется под метлой дворника. Эмир стоит у окон на всю стену, смотрит на дерево, которое было здесь, когда он купил особняк, и не знает, кому сочувствовать — тому, кто потерял или потерявшемуся. Хотя что очередная потеря привыкшему терять? Можно ли вообще привыкнуть к потерям? Можно настраивать себя на плохое, готовиться к худшему, стать пессимистом, но это все равно не помогает посмотреть в глаза случившемуся в тот самый момент осознания. Сколько бы человек не убеждал себя, что счастья он не заслуживает, что судьба подарков не делает, не втаптывал бы в землю ростки надежды, которой, чтобы родиться, обычно хватает и самообмана, она все равно сорняками забивает нутро — выдернешь один, на его месте еще десяток появится. Воевать с надеждой — самый тяжелый бой, и пока Эмир не примет, что не вернуть, не изменить, не воскресить, он будет комьями глотать горечь потери. Эмир потерял отца, не обретя, похоронил папу, не насытившись им, оставил и часть себя на кладбище, которое называет вторым домом, а к потере Юнги оказался не готов. Более того, он никогда и не готовился. Эмир и мысли не допускал, что у него отнимут того, кто стал его душой, и не думал, что он сам уйдет. Они вместе — это константа, они инь и ян, луна и солнце, воздух и все живое им порождаемое — как тут можно потерять. После таких потерь уже не выживают. Хотя Эмир и не терял, Юнги просто сошел с их общего пути, и вернуть его — цель номер один. Его воспаленный отчаянием мозг не воспринимает информацию до конца, не видит точку в их отношениях, все еще надеется и планирует способы вернуть омегу. Что же будет с ним, когда он все осознает, когда наконец-то поймет, что Юнги ушел, и придется разжать пальцы, до побеления вцепившиеся во вчерашнее прошлое. Юнги ушел по-настоящему. Он вышел за дверь, за которой остался его запах, его вещи, недопитый стакан воды на тумбе — оставил свои следы в этом доме и дыры на чужой, казалось бы, давно прогнившей душе, хлопнув дверью. Больнее всегда тем, кто остается, и пусть Эмир понимает, что Юнги тоже нелегко, но, пока он со своей болью не справится, он другому не поможет. Он возвращается в спальню, которая пережила на себе пресловутое от ненависти до любви, подходит к зеркалу, смотрит на себя, но не узнает. На Эмира из зеркала смотрит сломанный человек, а ведь он думал, что себя такого давно похоронил. Юнги воскресил в нем не просто человека, а того, кто умел чувствовать, и, выплюнув ему в лицо «тебе не может быть больно», оставил одного. Эмир не знает, что ему с новым собой делать и куда податься, потому что ему правда больно. Он смахивает с трюмо баночки, не справляется с поднявшейся в нем яростью, порождаемой чувством беспомощности, и цепляется взглядом за выпавшую из-за зеркала бумажку с собственным почерком. Эмир поднимает бумажку с неровными краями, читает «скучаю» и вторит. Когда он послал Юнги эту записку, он тоже скучал, но держался, потому что знал, что, закончив дела и встречи, помчится к своему мальчику и, прижав его к себе, поймет, что вернулся домой. Сейчас все по-другому. Сейчас это «скучаю» выскабливает его нутро, занимает собой все пространство и, не найдя выхода в объятиях его омеги, разрывает его изнутри. Это «скучаю» его палач, и Эмир сам ложится на плаху. Эмир готов воевать даже со смертью, но с ним не сможет. Ему казалось, что все, что он обрел свой Вавилон, припал к Святому Граалю, забрал свою главную награду, пришел к тому, о чем не мечтал, но, только вкусив, все потерял. Эмир обладает огромной властью и деньгами, на которые мог бы купить половину страны, но с ней торговаться не потянет. Вчера ночью он включил запись их секса, приблизил лицо Юнги и нажал на паузу. Кристиан нашел его утром в кресле со стаканом виски в руке, уставившимся в экран, на котором запечатлен раскрасневшийся после поцелуев омега. — Мы будем что-то делать? — прокашлявшись, чтобы босс его заметил, альфа подошел к креслу. — Семь дней, Кристиан, у меня горе, у меня должны быть эти семь дней, чтобы осознать его масштабы, но не смириться, — бесцветным голосом ответил Эмир, и Кристиан покинул особняк. Кристиан до конца этих семи дней в особняке не появлялся, но постоянно был на связи с прислугой, которая докладывала, что Эмир много пил и не покидал комнату. В среду утром, занимающийся делами босса Кристиан замер на пороге его кабинета, увидев приоткрытую дверь. Эмир сидел в своем кресле, немного осунувшимся, но, в целом, выглядящим, как и всегда, и отчитывал своего банкира. Повелитель смерти вернулся. Нет, Эмир не забыл Юнги и точно не отпустил, он взял перерыв и вернет свою лису, потому что по-другому никак. Первым делом, утром, приехав в офис, Эмир лично договорился с цветочным магазином и оплатил на ближайший месяц доставку маков, которые Юнги будет получать каждое утро. А пока он будет думать, чертить новые планы и ждать дня, когда голова Юнги будет лежать на его груди, иначе нет смысла.

***

Кто-то ставит дедлайны, перерождается, придумывает новый путь, а кто-то Юнги. Юнги обрек себя на существование в четырех стенах и покидать их не собирается. Он открывает глаза на несколько часов, видит неменяющуюся реальность и вновь закрывает. Юнги знает, что смысл нужно придумать, если его нет, что нельзя умирать из-за разбитого сердца, что его жизнь — дар, и ее надо беречь, но он не понимает. Он не может найти ни одну причину, почему ему нужно встать с этой кровати. Что он вообще хочет от жизни? Как он будет ее строить на обломках старой? Стоит ли пытаться собирать эти руины? Нет. Юнги имел список планов и дел, расписал все по пунктам, но это все было до Эмира, до того, как один человек перевернул всю его жизнь и заменил все его желания только одним — быть с ним. У Юнги нет Эмира. У Юнги нет ничего. О маках Юнги узнает только через пять дней с начала доставки от прислуги, которая обмолвилась. Он отсылает парня с подносом обратно, заворачивается в одеяло и плачет. Юнги рыдает так громко, что на его вой врывается отец, который не разрешает вносить маки даже во двор. Приехавший вечером Хосок пытается растормошить омегу, но все тщетно, Юнги никого не пускает к себе, не слушает и отказывается жить. Не помогает даже угроза отца положить его в лечебницу, более того, кажется, даже радует, потому что омега говорит: — Я не болен, но только те, кто болен, меня поймут. Эмир знает, что Юнги цветы не получает, но доставку не прекращает. Ему важно, чтобы Юнги знал, что он помнит, потому что если он забудет о нем — Эмир умрет.

***

Эмир смиренно лежит, пока Дэмиан, устроившись на нем, показывает собранный из лего пистолет. Эмир очень рад, что когда-то повстречал этого малыша, который, как оказалось, сейчас его единственное утешение. Дэмиан растет хмурым, неразговорчивым ребенком, об этом говорят все его воспитатели, но с отцом он совершенно другой. Дэмиан обожает, когда Эмир приезжает, сразу обкладывает его игрушками и не умолкая рассказывает про себя, словно боясь не успеть. Эмир старается видеться с ним каждый день, но порой их расставания затягиваются. — Тебе рано собирать оружие, — отобрав у него пистолет, шуточно целится в потолок альфа. — Я Дракон, мне можно, — бурчит ребенок, пытаясь забрать пистолет, у которого уже отвалилось «дуло». — Это еще откуда? — хмурится Эмир. — Ты Дэмиан. — В моем мультике есть Рю, он очень сильный, и учитель сказал, что так в японском называют Драконов, и они ничего не боятся, — объясняет ребенок. — Так зовут тех, у кого из пасти огонь валит, — щекочет его Эмир. — Собери отцу новый дом, кто знает, может, архитектором станешь, не играй с оружием. — Мы будем там жить? — загораются глаза Дэмиана. — Сразу же переедем, — присаживается Эмир и берет его на руки. — А он не будет с нами жить? — опускает глаза Дэмиан. — Будет, — Эмиру не нужно уточнять, о ком именно говорит мальчик. Дэмиан сразу же грустнеет, кусает губы и слезает с отца. — Ты не должен плакать из-за этого, Дэмиан, — серьезно говорит альфа, заставляя его смотреть на себя. — Ты ребенок, и капризы это нормально, но плакать или истерить каждый раз, когда я говорю о Юнги, ты больше не будешь. У тебя есть дом, еда, наследство, которого хватит еще на несколько жизней, ты не живешь на улице, не спишь под снегом и не пьешь горячую воду, что заменяет тебе и еду, и тепло. Ты понимаешь меня? Дэмиан всхлипывает и кивает. — Ты не будешь больше плакать. Когда меня похоронишь, я разрешаю. — Нет, — бросается ему на шею Дэмиан. — Ты никогда не умрешь. Я никогда-никогда больше не буду плакать. — Хорошо, — поглаживает его по волосам альфа и крепче обнимает.

***

Эмир идет к брабусу, когда к нему подходит пропущенный охраной шофер его хорошего знакомого. Эмир кивает своим парням, делая знак оставаться на месте, и идет следом за мужчиной за угол, где его поджидает бронированный Пулман. Альфа садится на заднее сидение и берет протянутый ему бокал шампанского. — Молодец, китайцы сдались, — Намджун поправляет ремешок дорогих часов и смотрит на альфу. — Рано праздновать, господин президент, — все равно отпивает из бокала Эмир. — Ты правда молодец, но твои люди тебя не слушаются, и меня это расстраивает, — задумчиво тянет Намджун. — Дисциплина в нашем деле — основа основ. Я думал, ты четко дал им понять, что у меня воровать не стоит. — Никто у тебя не ворует, — напрягается Эмир. — Даже он? — Намджун кивает в сторону окна, за которым стоит курящий Кристиан. — Он же не думает, что я не замечаю, как он вертится вокруг Чимина. Предупреждаю первый и последний раз: или он уберет от него когти, или я их ему спилю. — Ты смеешь угрожать моему человеку? — цедит сквозь зубы Эмир. — Я предупреждаю, — усмехается президент. — Кристиан — моя правая рука, угрожая ему — ты угрожаешь мне. — Тем более займись им сам, или я займусь, — кивает шоферу Намджун. — Рискни, — выходит из автомобиля Эмир.

***

Вечером Эмир, закончив еженедельное совещание со своими управляющими, сидит в любимом казино, которому обеспечивает защиту, попивает виски, думает о следующих шагах. Вокруг альфы вьются красивые омеги, все хотят урвать внимание, Эмир никого не видит — что ему красота, если он видел ее колыбель. Внезапно в казино начинается суматоха, люди разбегаются кто куда, а Эмир подносит стакан с виски к губам, следит за заполнившим помещение отрядом по борьбе с наркотиками. Кого успели поймать, сразу же провожают в машины, Эмир и бровью не ведет, допивает виски до дна, а потом, поднявшись, тянется за пиджаком. Он надевает пиджак, поправляет запонки на рукавах рубашки и медленно двигается к главному выходу. Он беспрепятственно выходит наружу, обходит автомобили со включенными сиренами и садится в брабус, за рулем которого уже ждет Кристиан. — Как это понимать? — выезжает с парковки Кристиан. — Как он посмел пустить своих псов в защищенную точку! — Он унизил меня перед партнёром, которому я обещал защиту, — щелкает зажигалкой Эмир. — Но зачем ему делать это? — удивленно смотрит на него Кристиан. — Ты скоро узнаешь, — хлопает его по плечу Эмир и затягивается.

***

— Твой кузен столько для нас делает, так старается, а ты ничего не видишь, — опускается в кресло в спальне Юнги Исом, с грустью смотрит на омегу. — Оставь меня, — омега даже позу не меняет. — Юнги, ты не можешь прожить всю жизнь в этой комнате, — вздыхает мужчина. — Почему? — наконец-то отрывает голову от подушки Юнги. — Хотя бы потому, что столько людей переживают за тебя, — подходит к кровати Исом. — Я не могу найти себе место, и да, я знаю, что и я виноват во всем произошедшем, но это не значит, что вся наша жизнь пройдет вот так. Хосок приезжает каждый день. Он сильно переживает за тебя, но не осмеливается к тебе заходить, ковырять твои раны. — Вот и молодец, — огрызается Юнги. — Мне не нужна ваша забота, жалость и даже попытки вернуть меня к нормальной жизни. — Мы не отступим, — берет в руку его ладонь альфа. — Ты мой сын. Моя кровь и плоть… — Прекрати, — кричит Юнги. — Пожалуйста, просто оставьте меня, дайте мне пережить это самому, вы только делаете хуже. Я не слабак, отец. Я не умру без него, хотя, видит бог, больно так, что я бы предпочел смерть. — Не говори так, — с ужасом смотрит на него Исом. — Но это правда, — всхлипывает Юнги. — Я говорю тебе о том, что чувствую. Говорю, зная, что ты не поймешь. Никто не поймет, кроме него. Я люблю его, у меня язык не поворачивается сказать это чертово слово в прошедшем времени. Люблю, несмотря ни на что, люблю, зная, что гореть мне в аду. Он единственный человек на земле, который мне нужен, и я лежу здесь и пытаюсь свыкнуться с мыслью, что я обречен на жизнь без него. Не это ли высшее наказание? Я буду его нести. Я его заслужил. Поэтому выйди за дверь, дай мне принять эту мысль, потом я вернусь к вашей нормальной жизни и буду даже улыбаться, чтобы не слышать глупых вопросов о том, как у меня дела. — Выбор за тобой, — отпускает его руку Исом. — Но не наказывай себя слишком долго, пойми уже, что твоя любовь безответна. Ты сам себя здесь живьем хоронишь, а твой братец, — делает акцент на этом слове мужчина, — живет, развлекается, делает ставки. И да, даже не отрицай, вчера была облава, и весь город видел, как он проводит вечера за игорным столом с омегами. Юнги не отвечает, долго смотрит в закрытую за отцом дверь, а потом вновь засыпает. Юнги поражается, как он столько спит, учитывая, что он вообще физической активностью не занимается, из кровати не вылезает и только и делает, что спит. Видимо, это защитная реакция организма, который при любом удобном случае отрубается, помогает омеге залечивать свои раны во сне. Юнги убежден, что залечить ничего не получится, потому что от Эмира могла бы спасти только трансплантация главного органа, но донора для разбитого сердца не найти. Утром Юнги сползает с кровати и зовет прислугу. Он впервые с момента возвращения домой сам просит убрать и проветрить комнату и запирается в ванной. Приняв душ, омега долго думает, что выбрать из своего скудного гардероба, учитывая, что последние годы он в этом доме не жил, а потом в чистой пижаме идет вниз завтракать. Поесть толком не удается, отвыкший от обильного приема пищи организм довольствуется чашкой кофе и половинкой круассана. После завтрака Юнги располагается на диване в гостиной вместе с одолженным у отца планшетом и просматривает последние новости. Ничего не зажило, не прошло, не отпустило, но Юнги понял, что лежать сутками в кровати ему тоже не помогает, а напротив, его состояние все больше ухудшается, так что с сегодняшнего дня он постарается пойти другим путем, а именно — забивать голову другим. В одиночестве справляться с ранами, оставленными горькой правдой, тяжело. Юнги попробует выходить, окружит себя людьми и проверит и этот метод. Пусть в глубине души он знает, что прежним ему никогда не стать, но, как он когда-то читал, если долго создавать видимость, что ты в порядке, можно на самом деле в это поверить. Пролистав пару новостей о жизни города, он вспоминает вчерашние слова отца про рейд и дрожащими руками набирает в поисковике «Эмир Си». В новостях ничего за последние пару недель нет. Юнги уже собирается вставать за второй чашкой кофе, как решает проверить имя альфы в социальных сетях. Первое же видео, которое всплывает в ленте, заставляет омегу задержать дыхание. Видео, видимо, снимал один из посетителей казино во время рейда. Лица Эмира не видно, но Юнги хватает мгновения, чтобы узнать в скользнувшей в сторону выхода тени своего альфу. Странно было бы думать, что Эмир запрет себя в четырех стенах и будет оплакивать их несостоявшуюся вечность, но внутри все равно противно колет, и жало ревности теребит незажившие раны. На рассвете следующего дня Юнги идет в сад и, забрав со склада с садовыми принадлежностями лопатку, начинает рыть яму под дубом. Юнги положит в эту яму все подарки от Эмира, которые все еще на нем, и свое предательское сердце, отказывающееся слушать голос разума. Он похоронит себя старого, сплошь и поперек состоящего из любви к Эмиру, в этой яме и начнет новую жизнь. Эмир же начал. Юнги роет и роет, готовит могилу чувствам, которые собственными руками задушит и уложит в нее, не устает. В эту яму уже можно поместить самого омегу, он это и делает, отбрасывает лопату в сторону и ложится в сырую землю. В глаза бьет поднимающееся солнце, отовсюду слышно пение птиц, а на лице Юнги расползается безумная улыбка. Юнги лежит в могиле, вырытой для их любви, и понимает, что ее не похоронить. Она умрет только с его смертью, только с его сердцем, у которого больше не хватит сил качать кровь. Юнги интересно, как люди восстанавливаются после неудавшихся отношений? Как смиряются с мыслью, что у них под грудиной теперь осколки когда-то целым подаренного и вернувшегося разбитым к ним сердца? Живут же. Они хоронят прошлые чувства, надеются на новые отношения, строят себя с нуля, стойко держатся на ногах и даже обретают счастье — не важно, мнимое или настоящее. Юнги будет единственным, кто поднимется с ней, живущей в нем — пульсирующей, разрастающейся. Он будет смотреть на мир глазами, полными обиды, улыбаться губами, источающими горечь потери, и прятать нутро, в котором она разрослась метастазами и поразила все. Юнги будет вынашивать ее всю жизнь и, в отличие от остальных, кто нашел в себе силы вырвать ее, так и проживет с ней внутри, потому что ему от нее не избавиться. Ему от себя, принадлежащего целиком и полностью Эмиру, не сбежать. Юнги вылезает из ямы, идет в душ и, дождавшись за завтраком удивленного его присутствием в гостиной отца, просит устроить его на учебу. — Сынок, я счастлив, что ты встал на ноги, но ты, наверное, забыл, что мы обанкротились, и у меня нет возможности, — прячет глаза Исом. — Я помогу, — быстрыми шагами идет к ним вошедший в дом Хосок. — Тебе не о чем беспокоиться, — нагнувшись, целует омегу в лоб. Альфа выглядит свежо и бодро. Судя по одежде, Хосок был в гольф-клубе. У него приподнятое настроение, и Юнги думает, наверное, сегодня лунки поклонялись только ему. — Ты не должен, — бурчит омега, который никак не свыкнется с мыслью, что кузен, которому всегда была безразлична его судьба, сейчас так рьяно о нем заботится. — Вот именно, я не должен, — опускается в кресло напротив Хосок. — Но я хочу. Это идет от моего сердца, я всячески хочу тебя поддерживать и буду. — Почему? — Потому что ты моя родня, — твердо говорит альфа. — Потому что ты единственный омега в нашей семье, и защищать и оберегать тебя мое первое желание. Я знаю, что потерял много времени и вообще не особо достойно себя вел, но мы ведь все делаем ошибки, — подмигивает. — Думаю, я и без вашей помощи смогу начать учиться, — встает на ноги Юнги и идет к себе. — Что он задумал? — смотрит вслед омеге Хосок. — Что он может задумать-то? — усмехается Исом. — Будет дуться, потом придет, и устроишь его, куда хочет. Может, учеба выбьет из него все мысли об Эмире. — Я не хочу, чтобы он забывал Эмира, — скалится Хосок. — Это не входит в мои планы. — Что ты имеешь в виду? — напрягается Исом. — Если мы в этом деле вместе, я хочу знать, что ты задумал. — Ты все узнаешь. Со временем, — поднимается на ноги Хосок. — А пока мне надо наведаться к друзьям в правительстве.

***

Юнги будет учиться, найдет любовь в лице нового увлечения и попробует вернуться в колею. Раз отец с учебой омеге помочь не может, Юнги не будет отчаиваться. Он уже поступил, и, пусть ему в этом помог Эмир, он учебу бросать не будет. Юнги пойдет в тот университет и получит диплом. Он оставит себе единственный подарок от Эмира. Он будет считать это компенсацией за всю ту боль, на которую он обречен до конца жизни из-за Эмира. С утра отца нет дома, Юнги знает, что он отчаянно пытается вернуть старые контакты и создать новые, постоянно на встречах и переговорах. Также Юнги знает, что бывшие близкие соратники альфы отказались от общения с ним сразу же, как только он потерял кресло министра. У Юнги из-за последних событий не было времени и сил нормально поговорить с отцом, и он чувствует угрызения совести. Что бы ни было, отец тоже прошел через многое, и жаль, что сейчас отчаяние Юнги не дает ему видеть что-либо, кроме себя. В обед Юнги слышит голос отца, доносящийся снизу, и сразу спускается в гостиную. Исом сидит на диване в окружении папок и что-то усиленно набирает в телефоне. — Отец, — Юнги останавливается рядом с диваном, пытаясь подобрать слова. — Насколько у нас плохи дела? Исом кладет телефон на столик и хлопает по дивану, приглашая омегу присесть. — Не буду тебе лгать, да и ты сам уже, наверное, понимаешь, что очень плохи, — вздыхает мужчина. — У нас кроме этого дома, выкупленного Хосоком, ничего нет. Я тоже хочу, чтобы ты учился, чтобы мог позволить себе все, что хотел, и жил в роскоши, но как раньше уже не будет, Юнги. Мы должны быть благодарны твоему кузену, который материально нас поддерживает. Других источников дохода у нас нет. Но я обещаю, что я все исправлю и найду для нас выход. Мы не будем ни от кого зависеть. — Значит, чтобы купить себе одежду, я должен просить Хосока? — усмехается Юнги. — Да, — кивает Исом. — Хосок платит за все и даже за лечение и содержание дома и прислуги. Но тебе не нужно просить его, он сам готов заботиться о тебе. — Какая благородность, — кривит рот Юнги. — Тебе не кажется странным, что тот, кто нас игнорировал, сейчас так нас опекает. — Что здесь странного? — нервно потирает шею Исом. — Все мы меняемся, вот и он понял, что семья — это самое главное. — Я завтра иду в университет, — перебивает его Юнги. — Какой университет? — не понимает Исом. — Ты же не поступал никуда. — Я поступил, когда жил с Эмиром, — поднимается на ноги омега. — Тебе ничего от этого урода не нужно! — восклицает побагровевший Исом. — Я уже принял решение, — отрезает Юнги. — А еще мне срочно надо найти подработку, потому что так уж вышло, что у меня нет ничего, кроме того, в чем я сюда приехал. У меня нет денег даже на такси, а продавать драгоценности папы и просить у Хосока я не буду. — Я дам тебе деньги на одежду, но это плохая идея, — Исом молчит о том, что драгоценности супруга давно ушли с аукциона. — Ты должен порвать с ним все связи, а не ходить в университет, который оплачивает он. — Он должен мне за все, что я пережил, и я возьму этот подарок вместо долга, вложусь в свое будущее, — безапелляционно заявляет омега. — Хосок уже ищет тебе университет, он тебя устроит… — Я все сказал! — отрезает Юнги. Юнги возвращается к себе и, собрав свою одежду, просит помощника по дому отправить ее на стирку. Юнги надеется, что Эмир об учебе знать не будет хотя бы на начальном этапе, а потом, возможно, дела исправятся, и омега сможет перевестись. В то же время Юнги уверен, что, даже если Эмир узнает, он ему палки в колеса вставлять не будет. Эмир никогда не был мелочным и так подло поступать с ним не будет. Ночь проходит тяжело, омега не может уснуть, долго ворочается из-за переживаний о предстоящем дне и в итоге, так и не выспавшись, уже в шесть утра пьет кофе на кухне. В университет Юнги приезжает на такси, ему все время мерещится брабус Эмира, он оглядывается, сжимается и, поняв, что у него уже паранойя, смеется над собой. Первый день проходит сумбурно, Юнги знакомится с группой, берет расписание, полчаса сидит у декана, который вьется вокруг него, прекрасно зная, кто именно отвечает за омегу. Декан и руководство университета единственные, кто пусть и с притворством, но носятся вокруг него. Никто из будущих одногруппников к парню не подходит, омеги шепчутся, одаряя его презрительными взглядами, и Юнги, который родился и вырос в высшем обществе, прекрасно знает, что они обсуждают его одежду, крах его отца и бедственное положение семьи. Юнги это не задевает. Старого Юнги бы задело. Старый Юнги был одержим дорогими украшениями, роскошным внешним видом и был иконой всех омег, этот Юнги видел жизнь без прикрас и понял, насколько поверхностно мыслил и придавал значение тому, чему не стоило. Да, он в застиранной одежде, без украшений, выглядит, как после длительной болезни, а он ведь и правда болеет, но держит голову высоко и все равно считает себя королем. Все бы и закончилось взаимными ядовитыми взглядами, если бы Юнги не пришлось зайти перед выходом в туалет. Он уже моет руки у раковины, как внутрь проходят трое омег его возраста и внаглую разглядывают его. — Мы знакомы? — не выдерживает впившиеся в него недобрые взгляды Юнги. — Слава богу, что нет, — прыскает один из парней, на часы которого можно было бы купить квартиру в центре. — Просто удивляемся, как у твоего папаши хватило денег засунуть тебя сюда. Что он еще своровал? — Или ты насосал? — атакует другой. — Я не буду вам отвечать, а тем более пачкать руки, — тянется за салфетками Юнги. — Скорее ты нас испачкаешь, — хмыкает первый, презрительно разглядывая его. — Раз уж на поступление сюда ты насосал, то мог бы насосать и на одежду. Юнги игнорирует выпад и, обойдя омег, выходит прочь. Он знает, что он без курточки, в одной рубашке, а на улице уже прохладно, чтобы ходить так. В то же время Юнги привык разъезжать с шофером и быть в помещениях, не задумывался об одежде и по глупости решил купить новую только завтра. Юнги выходит с занятий к пяти вечера и, покинув двор университета, открывает приложение для вызова такси. К вечеру совсем похолодало, он ежится, корит себя за глупость, что не поехал в магазин в эти дни. Юнги вбивает свой адрес и, сам не зная зачем, поднимает глаза. Через дорогу стоит брабус. Не просто брабус, а брабус Эмира. В этот раз это точно не галлюцинация, потому что автомобиль на ходу, и Юнги отчетливо слышит характерный этому зверю рык. Юнги чувствует, как у него под кожей столько дней не удобряемые и не поливаемые цветы тоски расцветают, но на каждом шипы. Он давится одновременно двумя противоположными чувствами и как загипнотизированный следит за тем, как открывается дверца автомобиля. Юнги сейчас его увидит, и сердце остановится. Он точно это знает, потому что последний вдох он делал, когда еще в приложении копался. Он не успевает увидеть Эмира, потому что прямо перед ним паркуется ламборгини, из которого выходит Хосок. Дверца брабуса снова закрывается. — Поехали, — косится на брабус Хосок. — Почему ты так легко одет? — Я ничего не чувствую, — выговаривает Юнги и, обойдя машину, садится. Он в последний раз бросает взгляд на так и застывший брабус через дорогу и отворачивается. Юнги видит только тонированное стекло, за которым бьется тем утром так и не похороненное сердце. — Я бы устроил тебя в лучший университет, — не дает ему плакать внутри Хосок. — Этот самый лучший, — рассеянно отвечает омега. — Юнги, ты делаешь себе больно. — Я буду здесь учиться. — Тебя будут возить мои парни, когда я занят, а в остальное время я буду с тобой, — мягко говорит альфа. — Тебе не нужно быть таким добрым, ты же видел, я не рассыпался, — с вызовом смотрит на него Юнги. — Мы и не подозреваем, насколько мы сильные, пока нас не сломают, — улыбается Хосок. — Ты сильный, Юнги. Хосок довозит Юнги до дома, обещает вернуться попозже. Юнги сразу идет к себе и отказывается от ужина. За окном давно ночь, Юнги лежит на боку, подложив ладони под щеку, и раз за разом прокручивает в голове неожиданную встречу. Эмир не дал ему даже день походить в университет, сразу приехал, и Юнги рад, что не успел увидеть альфу, вряд ли бы он выдержал, вряд ли бы устоял от скручивающего его желания обнять, прижаться, почувствовать. Юнги думает, что Эмир не подошел из-за Хосока, Эмир не подошел, чтобы не добивать того, кто и так на ногах не стоит. Посадил себя на цепь, вцепился когтями в руль и сжал зубы. Юнги отвлекается на стук в дверь, и вошедший внутрь парень, который и говорил ему про маки, протягивает ему конверт. — Что это? — присаживается на постели Юнги. — Это принесли вместе с цветами. Цветы не пропустили, но я забрал это. — Ты лжешь, но не пугайся, — хватает дернувшегося к двери паренька за руку Юнги. — Скажи ему или тому, кто это все тебе передает, скажи ему, живи без меня. Пожалуйста, так и передай. Юнги провожает парня до двери и подносит конверт к носу. Он все еще чувствует уже еле уловимый запах Эмира. Юнги распечатывает конверт, из которого выпадают банковская карта и записка. Он сразу открывает записку и читает: «Купи все, что достойно твоей красоты. Купи как мой брат, а не любовь. Ты моя семья». От последней фразы в Юнги все краны разом открываются, он зарывается лицом в подушки и плачет так горько и истошно, что кажется ослепнет. Семья. Он был в семье, он думал, что она у него есть, а сейчас одни руины. Он знает, что Эмир его семья, его небо и земля, его все, и он роднее всех. Ему до Эмира век идти и не добраться, потому что его любовь к нему в семье не полагается, потому что между ними общественное порицание, грех и вечные костры, и Хосок ошибается — Юнги для этого слишком слаб. Юнги не может успокоиться, он уже охрип, всхлипывает, голова болит от слез, и он не может даже притвориться, что все в порядке, когда в комнату входит Хосок, который послал за ним еще пятнадцать минут назад. Хосок ничего не говорит, молча проходит в спальню, опускается на кровать. Он видит конверт, карту, видит и записку. Он протягивает руку к плечам содрогающегося в плаче омеги, но рука замирает в воздухе. Хосок забирает карту Эмира и достает из кардхолдера свою. — Я был слишком занят, не додумался. Это отныне твоя карта, — прокашливается альфа. Юнги мычит что-то невнятное в подушку, снова воет, будто бы с воем этот черный куст любви к тому, к кому нельзя, из него вылезет. — Все проходит, Юнги, все забывается, — мягко говорит альфа. — Ты сейчас мне не поверишь, но я тебе обещаю, ты вылечишься. — Он не болезнь, чтобы вылечиться, — Юнги еле контролирует свою челюсть. — Если бы он был болезнью, то был бы бубонной чумой! — Значит, я стану вакциной, — Хосок смеется заразно, Юнги притихает, внимательно смотрит на него, а потом впервые с момента, как пересек порог этого дома, улыбается. Хосок перестает смеяться, протягивает руку и утирает его слезы, обнимает и хмурится. Хосок никогда не видел, чтобы люди так красиво улыбались, сквозь боль и слезы еще и других залечивали.

***

— Вызывал? — Кристиан проходит в ресторан, где ужинают Эмир и Намджун, и удивленно смотрит на последнего. — Что он здесь делает? — цедит сквозь зубы альфа. — Будь учтивым, я глава государства, — подносит салфетку к губам Намджун и мучительно долго вытирает рот. Эмир прикуривает сигару, откидывается на спинку стула и внимательно смотрит на Кристиана. Последний понимает босса без слов. Намджун поднимается на ноги, Кристиан только хочет стащить кожанку, как подошедший сзади президентский телохранитель скручивает ему руки. — Ну ты и трус, — криво усмехается Кристиан. — Я думаю о своем лице, мне ведь еще к народу выходить, — разминает шею Намджун и, вскинув руку, бьет прямо в челюсть. Кристиан отвечает ногой, Эмир довольно усмехается. Намджун вновь бьет в лицо, из носа Кристиана хлещет кровь. Кристиан не может подняться на ноги, пока его ногами забивает президентская охрана, только успевает голову прикрывать. Намджун возвращается к столику, допивает коньяк, Эмир докуривает, глаз не уводит. На Эмире непроницаемая маска, он будто наблюдает не за жестоким избиением своего человека, а просто смотрит скучное зрелище. Внутри у альфы Везувий, но сегодня он не проснется. У Кристиана вместо лица кровавая кашица, он уже без сознания, и мужчины, оставив его на полу, отходят. — Его руки на вес золота, — обращается к Намджуну Эмир и встает на ноги. — Я отрублю тебе голову, потому что у тебя на вес золота она, — подмигивает ему и идет на выход, пока его парни перекладывают Кристиана на носилки.

***

Хосок нетерпеливо смотрит на часы и, перекинув ногу через ногу, вновь возвращает внимание к разворачивающейся перед ним картине. Двое его парней держат за плечи мужчину, которого периодически опускают головой в полную воды кривую ванну посередине комнаты. Мужчина захлебывается, барахтается, думает, что уже умер, но его за волосы тянут наверх, и Хосок повторяет свой вопрос: — Кто источник Си у китайцев? Мужчина заканчивает кашлять, по-прежнему молчит. — Ты так сильно его боишься? — поднимается на ноги Хосок и с руками в карманах брюк подходит к пленнику. — Я на куски тебя порублю, но ответ получу. — Я лучше умру, чем скажу, — криво усмехается мужчина. — Все равно это легче, чем то, что он сделает, если узнает о предательстве. — Мой дорогой, — нагнувшись, хлопает его по лицу Хосок. — Я ведь могу и похуже. Скажем, найду твою семью, сделаю больно каждому, кто тебе дорог. — Я ничего не скажу, — без тени сомнений заявляет мужчина. Хосок хмурится, пару секунд пристально смотрит на мужчину, а потом достает руку из кармана и, не дав опомниться даже своим, пять раз бьет его ножом, который снова оказывается в кармане теперь уже забрызганных кровью белых брюк. — Избавьтесь от тела и найдите мне его контакты на материке, — приказывает альфа и подходит к зеркалу. Хосок залит кровью несчастного, распластавшегося на полу этого заброшенного завода, но его испорченный внешний вид не расстраивает. Он уже близок, он это чувствует. Эмир сплел паутину, Хосок ее разорвет. Альфу от созерцания облика жестокого убийцы отвлекает звонок, и он, достав телефон, улыбается: — Какой приятный сюрприз. — Можно, чтобы твои парни на уроки не заходили? Меня это раздражает. — Ты приказываешь, я выполняю, — усмехается Хосок. — Можно. Заеду за тобой, когда у тебя будет перерыв, я там отличное место нашел с вафлями. Ты же любишь сладкое? — Нельзя. — Как скажешь, — из зеркала на Хосока смотрит озлобленный зверь, чей голос по-прежнему источает мед. — Увидимся вечером, Юнги, — альфа слушает короткие гудки, а потом, набрав другой номер, идет к окну. — Пришли мне шлюху: красные волосы, мелкого. Я его не верну. Хосок вешает трубку и, насвистывая песню, идет к выходу, где его уже ждут.

***

Кристиан приходит в себя через несколько часов в больнице. Чимин стоит у окна с сигаретой, и по подрагивающим плечам понятно, что омега плачет. Увидев, что альфа открыл глаза, Чимин тушит сигарету и подбегает к койке. — Это я виноват, я довел… — Молчи, — с трудом шевелит губами Кристиан, — ты пришел ко мне, остальное не важно. — Кристиан, мне так жаль, — всхлипывает Чимин. — Поцелуй меня, и все пройдет, — криво улыбается альфа, у которого вместо лица один большой синяк. Чимин не успевает ответить, подскакивает на ноги, увидев вошедшего Эмира, и снова отходит к окну. — Больно было? — Эмир останавливается у койки, внимательно смотрит на распухшее и синее лицо друга. — Спасибо, что помог, — кривит рот Кристиан. — Любишь трахать чужих омег, люби и платить, — опускается на стул рядом Эмир. — Ему доложили о вашем поцелуе у клуба. Тебя я трогать бы не стал, но убил бы омегу, — подмигивает побледневшему Чимину. — Но Намджун им одержим, и он мой ключ к нему, — встает на ноги Эмир и подходит к вжавшемуся в стекло парню. — Скажи мне, бесценный мой, — пристально всматривается в заплаканное лицо, — почему ты спишь с Кристианом, если одержим Намджуном? Что в вашей дурной омежьей голове? — Я… — заикается Чимин. — Это был риторический вопрос, — отмахивается Эмир и возвращается к Кристиану. — Здесь ваша связь заканчивается. Если бы Намджун знал, что у вас все куда больше поцелуя, то вы были бы оба мертвы. Считайте, что вам повезло, и не испытывайте судьбу. Я наказал тебя, показав этим, что я не в курсе. В следующий раз я сам пущу тебе пулю в лоб. Ты все понял? — Мне было больно, вообще-то, — бурчит Кристиан. — Больно, когда запястье дробят, очень долго заживает, — вздыхает Эмир. — Да, определенно больно, а у тебя все заживет и пройдет. — Больно, когда он говорит «живи без меня». Будто бы без сердца живут, — не озвучивает Эмир.

***

Чимин выходит во двор загородного дома, купленного на имя одного из известных в городе бизнесменов, но принадлежащего Ким Намджуну, и идет к установленному на покрытой деревом веранде джакузи. Это любовное гнездышко — самое частое в списке мест, где президент встречается с любовником, и Чимин удивился, когда Намджун позвал его сюда с утра. Обычно в дневное время Намджун бывает занят делами. Дурное предчувствие, вселившееся в омегу с момента звонка президента, никак не отпускает, более того, разрастается с каждой секундой. Намджун сидит в воде, попивает шампанское, Чимин замирает у бортика, глаз с выбитого на его плече волка не сводит. — Чего ждешь? — ставит бокал на поднос на бортике альфа и подзывает парня. Чимин вкладывает в свою соблазнительную улыбку все силы, что находит в себе, и тянется к ремню шелкового кимоно, на котором изображены синие павлины. Он раскрывает ремешок, и кимоно, струясь, падает под его ноги, оставляя парня обнаженным перед любующимся его красотой мужчиной. — Ты не рад? — протягивает руку Намджун, и Чимин, опираясь на нее, опускается в воду. — Я очень рад, — мурлычет омега и устраивается на его бедрах. Чимин боится смотреть в его глаза, боится выдать себя и то, как он нервничает из-за произошедшего с Кристианом, поэтому сразу же обвивает его шею руками и касается губами губ. Намджун ухмыляется, но от поцелуя не отказывается, он обхватывает пальцами челюсть парня и жадно его целует. Чимин удобнее располагается, понемногу расслабляется, ласкает его. Намджун приподнимает его за талию, а Чимин, опираясь на его плечи, плавно опускается на его член. Омега сразу начинает стонать, откидывает голову назад и, пока Намджун вылизывает его горло, вонзается ногтями в его плечи. — Ты же знаешь, как я тебя обожаю, — шепчет ему в ухо Намджун, переходит на грубые толчки, заставляя стоны Чимина переходить в прерывистые крики. — Знаешь, как ты для меня дорог, — смыкает зубы на его горле, оттягивает плоть. — Это взаимно, — пытается улыбнуться омега, но получается криво, потому что Намджун теперь смотрит в глаза, он в них страх читает. — Это хорошо, — замедляется альфа, дает парню отдышаться, а потом обхватывает пальцами его горло и, резко притянув к себе, выпаливает в губы: — Потому что ты меня одурманил, — облизывается, в упор сморит. — Ты сделал так, что я с ума по тебе схожу, и представь, — скалится. — Я тут поймал себя на безумной мысли, — Чимин пытается ухватиться руками за его руку, оттолкнуть, но не получается. — Я лучше тебя убью, чем отдам кому-то. Пальцы на горле разжимаются, Чимин падает в воду, его глаза застилают слезы, легкие, оставшиеся без кислорода, горят, но Намджун не дает ему прийти в себя, тянет на себя и, прижав его головой к своей груди, поглаживает: — Тише, тише, я не рассчитал силу, — целует его мокрые волосы. — Я просто разозлился, но ты ведь меня больше не разозлишь? Правда? — поднимает его голову, заставляя смотреть на себя. Оцепеневший от ужаса Чимин просто кивает. Намджун трахает его долго, с оттяжкой, заказывает им поесть, потом берет его на том же столе. Чимин ничего не чувствует, не соображает, не слышит. Только в автомобиле, увозящем его обратно в город, он просит шофера прибавить звук музыки, а потом, закрыв ладонями лицо, громко плачет. Чимин плачет не потому, что сильно испугался, что чуть не умер. Он плачет, потому что столько времени любит человека, которого, оказывается, совсем не знает.