День длиннее, тени короче

— Он не похож на того Длань, которого я помню, — задумчиво произносит ее брат. Его голос все еще слаб. Прошли дни, но Лариэль так и не оправился от плена. Таргона тревожно ведет крыльями — сможет ли он вообще это сделать в ближайшее десятилетие. Они не говорят о том, что творил с ним Эхо Дескари, но — следы на его теле красноречивы. — Я не видела его не меньше твоего, — она бросает задумчивый взгляд на фигуру в золотых доспехах. Длань, как всегда, неустанно несет свой дозор. — Но мне он ощущается все тем же. Лариэль с явным скепсисом взмахивает крыльями. Простое движение — но перья осыпаются ворохом. — Ощущается тем же. Но ведет себя иначе. Губы Таргоны печет призраком улыбки. Даже несмотря на прошедшие годы и плен, ее брат остается все таким же упрямым. — Объясни. Она пододвигается ближе, соприкасаясь крылом о крыло — как они любили делать раньше. До предательства, плена, извращенных экспериментов Ворлеш, искалеченных тел. До всей этой войны. — Длань, которого я помню, не уделял такого внимания никому из смертных. Никогда. Таргона задумчиво сцепляет руки на локтях. — Но это не обычный смертный, — выбирает из многих мыслей одну. — Это избранник Богини, как говорит Длань. Крыло Лариэля вздрагивает с явным несогласием. — У нашей Светозарной было немало избранников. И ни на одного из них Длань не смотрел так. — Ни один из них не участвовал в чем-то настолько великом, как закрытие Мировой Язвы, — Лариэль снова дергает крылом и бросает на нее взгляд, почти такой же, как раньше, и Таргоне хочется смеяться. Она всегда любила его дразнить. — А как он смотрит? У Лариэля в глазах — нет, не свет, разве что только намек на него. Но в них есть те самые искорки, живые, смешливые, и — Таргона не должна так думать. Но она упрямо поднимает подбородок и всё равно думает. Что это — гораздо важнее душевного сияния. — Он почти не отводит от него глаз, — и намек на азарт в его голосе тоже греет ей сердце. — Потому что беспокоится. Бездна опасна для смертных. Лариэль возмущенно толкает ее крылом, как в беззаботном прошлом, и она смеется. Бросает поддразнивающий взгляд — ну давай, убеди меня. — Его сияние становится ярче, когда Защитник оказывается рядом, — теперь это не намек, это полноценный азарт, и. Светозарная Богиня, как же Таргона по этому скучала. — Чтобы подарить ему успокоение и залечить раны, очевидно, — она говорит с прежней серьезность и убежденностью, хотя не испытывает даже намека на них. Трудно сдерживать улыбку. — Он воин, а не целитель. — Но это не значит, что он не должен пытаться помочь. Лариэль совсем не по-ангельски фыркает. И сам пододвигается немного ближе. Касается ее плеча своим — так осторожно, что Таргона невольно задерживает дыхание, боясь спугнуть. — Длань много говорит о нем, — Лариэль задумчиво сводит брови. Таргона с деланным равнодушием пожимает плечами. — Длань всегда много говорит. — Он говорит о Защитнике даже больше, чем о Светоносной. — Потому что это первый смертный за много веков, который сумел произвести на него такое сильное впечатление, очевидно, — и добавляет с удовольствием, чуть повернув голову, чтобы лучше видеть лицо брата. — Ты не видел, как Длань преклоняет перед ним колени? Конечно она знает, что не видел. Он бы не смог сдержать эмоций, если бы такое застал. Брови Лариэля поднимаются до смешного высоко — и Таргона не удерживается, смеется. Богиня, что за выражение лица. — Наш Длань… — начинает он, и сбивается от возмущения. — Наш Длань бы никогда такого не сделал. Он преклоняет колени только перед Богиней. — Теперь не только, — Таргона довольно ведет крыльями. — Подожди немного и сам увидишь. Лариэль шумно выдыхает и качает головой. Выглядит — как раньше. До всего, через что им пришлось пройти. Таргона крепче жмется к его плечу — и он не отталкивает, пусть и напрягается сначала. Осторожно — словно боясь поранить — укладывает ладонь на ее бок. Как же она по этому скучала. — Смотри, — говорит тихо, прижимаясь к его крылу своим. Хотя даже незачем, он и так не отводит взгляда от Длани, к которому подходит Защитник. И это сразу видно. Длань вспыхивает, словно благословленный Богиней. Его свет поднимается из глубины, делается ярким и ясным, словно Бездна его не касается вовсе, они сейчас на Небесах. А еще — становится очень теплым. Почти нежным. И осторожным, словно Длань неосознанно страшится сделать больно — он ведь воин, его свет предназначен для того, чтобы выжигать скверну, а не чтобы исцелять и дарить покой. — Я же говорил, — Лариэль тоже понижает голос. Не чтобы их не услышали, они смело и уверенно повторят все то, что сказали, в лицо. А словно для того, чтобы не разрушить их иллюзию уединения. Не вторгнуться в личный момент. — Длань не похож на самого себя. — Не отвлекайся, — шепотом одергивает его Таргона. — Дальше будет интереснее. Он скептично хмыкает — пытается, но тут Длань наклоняет крылья, и звук обрывается у него в горле на половине. — Он никогда так не делал, — пораженно бормочет Лариэль. — Ни разу. Ни с кем. За все те столетия, что я его знаю. Длань словно приобнимает крыльями — пусть и не дотрагивается. Будто хочет оградить от мира, чтобы момент принадлежал только им — такое собственничество не пристало ангелу, но кто Таргона такая, чтобы судить. Она снова слегка толкает Лариэля и указывает на маховые перья, которые расходятся веером. Он поднимает брови — а потом замечает, что эти самые перья еще и подрагивают, мелко, так сразу и не уловить. Словно Длань вовсе хочет сомкнуть крылья вокруг них обоих. — Безумие, — говорит Лариэль. — Морок Бездны. Я отказываюсь в это верить. Таргона не удивлена его реакцией. Сомкнутые крылья — это близость, глубочайшая и всеобъемлющая. И проявлять такую означает невозможное доверие. Под сомкнутыми крыльями можно делиться светом — и смешиваться им, порождая нечто совершенно новое. Можно соприкасаться душами. Можно проявлять близость не только духовную, но и физическую. Таргона невольно прижимает ладонь к сердцу. Как же давно с ней самой происходило что-то подобное. — Смотрит дальше, — шепчет она. Лариэль поднимает брови выше — не верит, что может произойти что-то, что пошатнет его взгляд на Длань еще больше. А зря. Длань тянется к своему смертному. Только светом — он до странного робок в проявлении физической привязанности. Касается той энергии, что теплится внутри Защитника, которая похожа на свет, но отчетливо им не является. Лариэль изумленно выдыхает — и забывает сделать следующий вдох. Свет и энергия касаются друг друга — только не замирают, вслушиваясь, не сохраняют границы, как было бы положено. Смешиваются до непривычного быстро, создавая нечто новое. Общее. Словно у возлюбленных. Свет Длани, чистый, отзывающийся Небесами — и тревожная энергия Защитника, вызывающая внутри странное ощущение. Когда Таргона застала такое в первый раз, она подумала, что ее собрат потерял разум. — Если бы я не видел этого лично, я бы не поверил, — Лариэль качает головой, поворачиваясь к ней. — И ты продолжишь настаивать, что это тот Длань, которого мы помним? — Тот самый, — она кивает, наслаждаясь возмущенным несогласием в ропоте его крыльев. Не удержавшись, гладит подушечками шрам, пересекающий его щеку. — Просто влюбленный. В глазах Лариэля появляется осознание, яркое, словно звезды. Он оборачивается к Длани — без нужды стоящему излишне близко, склонившему голову и крылья, льнущему внутренним светом и перьями. Шумно выдыхает. Качает головой. — Длань Наследницы и смертный. Кто бы мог представить. Таргона поводит крыльями. — Почему бы и нет. — Потому что он никогда этого не понимал. — Он всегда восхищался смертными, — возражает Таргона, наблюдая, как Защитник поразительно естественно касается локтя Длани. А тот замирает, словно пораженный заклинанием паралича. Даже перья перестают подрагивать. — Восхищался, но не понимал. Ни самих смертных, ни как можно вступать с ними в, — он бросает выразительный взгляд на пальцы Защитника на локте Длани, — физическую близость. Таргона невольно дергает крылом, вспомнив давнишние рассуждения Длани об аазимарах и краткости века смертных. — Я слышала, как он выражал надежду, что Наследница вознаградит Защитника местом подле себя в небесных планах. Лариэль бросает недоверчивый взгляд, и она добавляет: — Неоднократно. Лариэль качает головой. Переводит взгляд обратно, на Длань, который будто невзначай задевает ладонь Защитника кончиками перьев. Он не говорит о странной — почти тревожной — энергии внутри этого смертного создания, которая явно не придется Светозарной по душе. Про то, что она не имеет склонности и привычки одаривать вознесением — и звать в свою свиту тем более. Но молчание его очень выразительно. И до Таргоны доходили обрывки слухов — о природе силы Защитника, его родстве с демонами, привычке вести дела с крайне странными сущностями. О некоторых из его деяний в поиске знаний и ответов. Но Длань ведь тоже должен был все это слышать. Он не из тех, чье доверие завоевать легко и просто. И он спокоен — значит, и она может быть, но все равно что-то царапает сердце Таргоны. Она глубоко вдыхает и заставляет себя прогнать сомнения. Длань не просто так носит свое имя. Если он говорит, что Светоносная может оказать милость и вознести Защитника, дать ему место подле себя — значит, на то есть основания. Под их взглядом Защитник чему-то усмехается, а потом гладит крыло Длани — в самом деле, не видится. А тот не протестует подобной непристойности. Кажется, будто сам жмется крылом в ответ. И в наклоне головы его, во всей позе — такая самозабвенная приязнь, такое абсолютное доверие, что хочется смущенно отвести взгляд. Это ощущается слишком личным. Лариэль все еще неверяще качает головой. Можно понять — когда-то он был близким товарищем Длани. Хорошо его знал. И, как и остальные, не видел, чтобы тот когда-либо проявлял настолько сильной приязни и привязанности. Особенно к смертному. Длань ведь один из самых старших среди ангелов, он служил еще Арондену — и был подвержен некоторым предрассудкам. Лариэль вырывает ее из мыслей прикосновением к крылу — только не ангельскому, а второму, извращенному. Таргона замирает — почти также, как же замирал Длань под пальцами Защитника. Стыд переполняет ее сердце, горячий и невыносимый. Разве не отвратительно ему касаться этой мерзости, демонического творения? Разве не испытывает он неприязни из-за ее невольного родства с Бездной? Лариэль смотрит слишком понимающе, будто может знать, что происходит у нее в голове — хотя отчего «будто», он ведь всегда знал. И гладит ее изуродованное крыло словно оно точно такое же, как и второе. — Наверное, я могу его понять, — говорит негромко и мягко, и Таргона вдыхает глубоко, чтобы впустить в себя еще больше любви, которой пронизан его голос. Он простирает крылья над ними обоими, и его перья льнут и ластятся к изувеченной демонической коже. Таргона с нежностью приникает к его плечу. Свет их не смешивается — он уже давным-давно один на двоих, и даже время порознь не смогло этого изменить. Да. Они могут понять.