'cause I love you

Шесть с половиной месяцев назад

Тайп.       По внешней стороне оконного стекла медленно ползёт вверх маленькая тёмно-зелёная ящерка. Тайп наблюдает за её движением, не отрывая взгляда. В нем есть доля завораживающего. Но затем что-то происходит, и существо резко скользит вниз, пропадая из поля зрения Тайпа. И почему-то на душе становится так неспокойно.       Тарн.       Ему нужно ощутить Тарна рядом.       Тайп поворачивает голову. Тарн всё ещё спит, спиной к нему. Тихо усмехнувшись, — накануне они поспорили из-за того, где будут проводить четыре недели каникул перед последним учебным семестром, — Тайп протягивает руку к едва заметно поднимающемуся затылку.       Его любимая, смакуемая обоими, сладкая привычка: кончиками пальцев незаметно коснуться волос своего парня, кротко лаская их до тех пор, пока Тарн, весь покрывшись гусиной кожей от запредельной нежности, что дарят ему прикосновения Тайпа и что испытывает он сам, не обернется, чтобы получить любимый поцелуй.       Но сегодня Тарн долго не просыпается.       Или делает вид, — вредный обиженка, — что не чувствует пальцев Тайпа, перебирающих ему волосы.       Ещё раз усмехнувшись, Тайп убирает руку и возвращает взгляд к окну. Этим ленивым утром солнце спит вместе с Тарном. За стеклом пасмурно и… тоскливо. Тайп поочередно облизывает губы, напрягая лоб: он пытается вспомнить сон.       Папа.       Обрывочно в голове мелькает, как они гуляют по территории острова. Тайп ясно мог видеть, что это Панган. Но затем декорации изменились. Тайп остался один. Вокруг все потемнело, словно бы при солнечном затмении. Послышалось жуткое рычание. Как будто к нему подступал невидимый дикий зверь.       — Папа!..       Даже будучи во сне Тайп осознал, что это не его голос зовёт отца, не голос двадцатиоднолетнего парня… Это голос маленького мальчика. Оставшегося один на один с непроглядной темнотой и тем, кто живёт в этой темноте. — Папа, где же ты?!       Вновь пробует позвать отца Тайп. И, кажется, сквозь этот рык слышится тихое: я здесь, Тайп, я здесь, малыш, иди ко мне.       Но вокруг так темно, страшно и одиноко. И Тайп не знает, куда идти.       Дальше сон обрывается, сменяясь другими образами, настолько тусклыми, что ни один из них не осел в голове.       Малыш.       Тайп хорошо помнит, как однажды, ещё будучи угловатым подростком, он случайно подслушал разговор родителей. Он как раз попал на тот момент, когда его отец говорил, и голос его дрожал от подступающих слёз: — Он ведь звал меня, понимаешь? Мой маленький Тайп… А я не услышал его. Не почувствовал, что с ним беда. Не пришел и не вырвал нашего Тайпа из лап того чудовища… Вот поэтому он навсегда для меня малыш, мой маленький, беззащитный малыш. Он так и остался этим малышом. И будет им для меня, сколько бы лет ему не исполнилось. Мой Тайп… Мой любимый несчастный малыш.       Вот почему Тайп никогда не злится и не ворчит, когда папа так его называет. Тайп ни в чем не винит отца, но понимает, что сам он так и не простил себя.       Второй человек, которому «со скрипом», но всё же позволено называть его милым прозвищем — Тарн. Его приставучий, совершенно не приспособленный к ведению совместного хозяйства, временами — полный придурок, но всем его беспокойным сердцем любимый Тарн.       Иногда Тайпа так смешит тот факт, что двое мужчин в его жизни, кому позволено звать его малышом, не могут поделить его между собой. Вернее, отца Тайпа все ещё попросту приводит в бешенство даже упоминание имени Тарна, не говоря уже о том, чтобы лицезреть его физиономию, между прочим, очень красивую физиономию, в течение четырех недель их каникул. Именно об этом и был спор накануне. — Тайп, нет. Мне хватило прошлого раза, когда твой отец по всему острову преследовал меня с мачете, грозясь отрубить мне то, чем, по ему мнению, я превращаю его сына в дочь. — Ага. То есть, раньше ты ныл из-за того, что я не хочу публичной огласки наших отношений, теперь, когда мы открыто встречаемся и я представил тебя родителям как своего парня, ты зассал перед моим отцом? И что предлагаешь? Я должен теперь отдельно общаться с ним и с тобой? И всё время находиться словно между двух огней? — Тайп понимает, что сейчас вот-вот ляпнет лишнего, но его уже несёт — не остановиться: — И долго мы так протянем, Тарн? Как ты думаешь? — Что ты хочешь этим сказать? — А то. Знаешь, — от досады Тайпу хочется пнуть рядом стоящий диван, — мог бы и засунуть свою гордость в задницу и хотя бы попытаться построить с ним диалог. Вместо того, чтобы демонстративно тискать меня у него на виду, чуть ли не лезя своему парню в трусы при родителях. Быть может, если бы ты хотя бы попробовал показать серьезность своих намерений, мой отец бы проще отнёсся к ситуации. — М. Ну да, Тайп. А я вот что-то не припомню, чтобы мои родители хоть раз потребовали, чтобы ты подстраивался под их ожидания.       Чувствуя, что цвет лица сейчас начнёт периодически меняться от багрового к фиолетовому, Тайп всё-таки пинает без вины виноватую мебель, на ходу бросая: — Извини, что моя семья — не такая идеальная, как твоя!       Ему нужно было остыть. Но ещё бы год-два тому назад вмиг оказавшийся на улице, бредущий в неизвестном направлении Тайп, сейчас просто-напросто осел на полу в углу за дверью.       Он и Тарна понимает. И любит. Но раз Тарн любит его так, как часто твердит ему несмотря на вечные ворчания «опять ты с этими нежностями», то и он должен понять.       Тайп не только его малыш. Он и папин «малыш» тоже.       Лёжа сейчас, в одной постели с Тарном, — «что бы ни случилось, Тайп — засыпаем и просыпаемся рядом», — Тайп опасается одного: а если настанет такой момент, что любовь станет второй или третьей по отношению ко всему остальному, что происходит между ними, то как они будут справляться? И справятся ли вообще? Хватит ли им одной любви?       Об плечо трутся лбом, а затем рука Тарна оказывается поперек его живота: — Давно проснулся?       Тайп, словно бы нехотя, обнимает своего соню, укладывая его голову на груди и вновь зарываясь пальцами в лохматую после сна шевелюру: — Давно.       Слышится какое-то невнятное бормотание, а затем Тарн поднимает голову, чтобы потянуться за утренним поцелуем, попутно интересуясь: — Нам нужно поговорить о вчерашнем?       Тайп коротко отвечает на поцелуй, поджимая губы и уводя взгляд в сторону. — Если хочешь и для тебя это так важно, давай поедем вместе? Четыре недели не обещаю, начнем хотя бы с одной, м? И честно попробую наладить отношения с твоим папой.       Вновь поджатые губы и взгляд в сторону. — Та-а-а-йп?       Тайп играет бровями, а затем приглаживает волосы Тарна обеими ладонями: — Ты просто пойми: вы оба важны мне. Каждый по-своему, но оба.       Тарн кивает, заискивающе поглядывая исподлобья: — Хорошо… А со старшими можно сегодня посидеть в баре? Или я наказан? — Ммм. — Тайп? — Ну что? — Ты слышал. — Ты у меня разрешения спрашиваешь? — Эм… Просто предупреждаю о планах на вечер. Так что? Ты не против?       Тайп сжимает любимые щеки ладонями, шепча в губки бантиком: — Поменьше там улыбайся всяким. А то я вмиг прознаю про твои похождения.       Тарн пытается рассмеяться, но смешно получается лишь со стороны.       Они целуются. Долго и самозабвенно. А в голове Тайпа вспыхивает и гаснет странная чужеродная мысль: это не Тарн когда-то «сломал» его, заставив ревновать и переживать за их отношения, за их «вместе». Это он появился в жизни Тарна со своими детскими ранами.       Вечером, пока Тарн выпивает с компанией, Тайп решает побродить по торговому центру. Купив пару футболок обоим, он обнаруживает себя на фудкорте. Быстро перекусив, Тайп не спешит домой. Уже почти десять, но Тарн вряд ли заявится раньше полуночи. Прогулочным шагом Тайп держит путь знакомыми переулками. Вот уже проходит мимо опустевшего к ночи парка. Как часто они с Тарном лежали здесь на траве, предаваясь мечтам о счастливом совместном будущем, или просто дурачились, смеялись…       Вот только сегодня Тайпу отнюдь не до смеха. Его одолевает очень неуютное чувство. Тайп испытывал что-то подобное не раз за последние полгода. Все началось в его прошлый приезд к родителям. Быть может, конфликт Тарна с его отцом не позволил Тайпу впасть в рефлексию, в попытке разобраться, что с ним не так, но это странное ощущение уязвимости перед невидимой силой преследовало его и по возвращении в Бангкок.       Как будто за ним наблюдают. И до поры до времени не хотят себя раскрывать.       А затем Тайпа словно накрывает ледяной волной из детских кошмаров. Тайп слышит за своей спиной: — Как дела, малыш? Всё ещё любишь играть в футбол?       Тайп слышит, чувствуя, как страх парализует мускулы. Тайп слышит эти слова голосом, который хотел бы забыть уже десять лет.       Потому что он прав, этот голос: Тайпу больше не двадцать один. Тайп снова всё тот же малыш. Один на один с болью и страхом. И рядом нет папы. И Тарна нет. Только безысходность и темнота.