'cause I love you

      Тайп отчаянно надеется, что всё это лишь плод его воображения, результат напряжённой обстановки последних дней. Он поздно ложился, слишком рано просыпался и вот теперь возникла эта слуховая галлюцинация, он обернется, а за спиной никого и нет, или же есть, но какой-нибудь безобидный пожилой Пи, подвыпивший и от того несущий неразборчивый пьяный лепет. — Это ведь ты, малыш, я не мог ошибиться, — слащавое рычание становится ближе, поднимая рой ледяных мурашек вдоль по позвоночнику, — это ты, малыш, я знаю, это ты.       Тайп понимает, что медлит, что сам у себя отнимает спасительные секунды для реакции «дерись или беги», но ничего не может поделать — не может заставить себя пошевелить ни рукой, ни ногой. Кажется, даже пальцы онемели до самых кончиков, отдаваясь ощущением неприятной ломоты во все теле. Словно бы организм Тайпа проходит предлихорадочную стадию.       Он и правда в том самом сне. Темнота. Злое рычание. Одиночество. И некому помочь. Совсем как в детстве.       Долгие годы Тайп жил с ощущением, что того ужаса можно было избежать. Да, он был ребенком, несмышленым беззащитным мальцом, но как бы хотел сказать, нет, не просто сказать, как бы хотел прокричать тому малышу: «не сдавайся! Кусайся, пинайся, царапайся, кричи, что есть мочи, пока хрипы не начнут драть горло, но не сдавайся! Не дай себя осквернить, не дай этому ублюдку сломать тебя! Ты сможешь!»       Но сколько бы нынешний Тайп ни прокручивал в своей голове ту ситуацию, он видел перед глазами лишь одну жестокую картину: маленький плачущий мальчик, привязанный к грязному стулу, и облизывающее свой звериный оскал чудовище, с вожделением предвкушающее, как оно будет кромсать тело и душу ребенка. — Я знаю, ты тоже не забыл меня, малыш, — слова стелются по задней части его шеи.       Почему он стоит, словно приросший к земле? Почему не развернется и не даст ему, — кем бы он ни был, — по морде, да так сильно, чтобы тот замертво свалился на землю, а Тайп бы спокойно, с чувством победы над своими детскими страхами, вернулся бы домой, дождался Тарна… прижался бы щекой к его груди и просто уснул в любимом тепле. — Помнишь, как нам было хорошо, малыш?       Нет! Я больше не тот одинокий малыш!       Сжав челюсть и кулаки, Тайп разворачивается, в намерении нанести удар… но не может.       Те же самые близко посаженные глаза, та же тошнотворная ухмылка, то же зловонное дыхание. Оба кулака Тайпа, как по команде, отданной кем-то извне, разжимаются. — Развлечёмся, теперь мой малыш такой опытный, верно? — последнее, что слышит Тайп, прежде чем его поглощает тьма.       Бьющий по вискам звук. Тайп не сразу соображает, что это где-то капающая вода. Дико ломит затылок. В животе неприятно свербит. А ещё тело кажется скрюченным. Тайп открывает глаза: и вновь темнота, правда сквозь невидимые щели просачивается свет. Но он настолько слаб, что не даёт надежды. — Очнулся, малыш? Вот и славно. Теперь можно и делом заняться.       Снова тот жуткий голос. В нос бьёт запах сырости, но к нему прибавляется ещё один. Его Тайп так и не смог забыть. По какой-то неведомой причине он не растворился даже в самом родном для Тайпа запахе.       Вот бы вновь сейчас уткнуться носом в твою щёку, Тарн, поцеловать бы чуть выше сердца… Но тебя здесь нет, Тарн… и ни ты, ни наша любовь не сумели защитить меня от этого монстра из прошлого. И сам я тоже не сумел за себя постоять. Снова.       Тайп пробует дернуться, но только сейчас понимает, что так режет запястья, потому что они крепко перетянуты тугой веревкой, а ноги его также опутаны, чтобы лишить его возможности пнуть или лягнуть. Не говоря уже о том, чтобы бы оставалась возможность подняться и сбежать.       Тайп брошен на грязный пол, — или это земля? — животом вниз, но сейчас его резко переворачивают эти руки-лапы, и даже того слабого света хватает, чтобы окончательно убедиться, кто перед ним.       Когда-то зверь работал кровельщиком на курорте его отца. А Тайп с детства очень любил футбол, — этот ублюдок не ошибся, — и, воспользовавшись наивностью мальчика, заманил его в свое логово. — Ты же сделаешь хорошо своему первому мужчине?       На последних витках сознания Тайп с ужасом наблюдает, как из воняющих несвежестью штанов появляется сморщенный член, головка которого мигом оказывается возле его губ: — Давай, малыш, ты знаешь, что нужно делать.       Холодный пот льётся по лицу Тайпа… Или это соль иной природы? Неужели всё, на что он способен, это горькие, никем не слышимые слёзы? Почему он даже не пытается бороться?       Малыш… Малыш… Что он заладил? Почему он называет меня словом, которым позволено называть меня только папе и Тарну?       Тайп хочет закричать, хочет зубами вцепиться в это сморщенное убожество, а затем в этот оскал, но страх парализовал его. А ещё горечь от своей ничтожности: теперь уже не оправдаешь себя тем, что был слишком мал для сопротивления. Теперь он просто жалкий слабак, который все эти годы прятался за сильные спины главных мужчин своей жизни.       И вот он. Один на один со своим детским страхом. Побежденный. Согнутый пополам. Без ропота принимающий, — нет сил даже на слабый крик, — свою судьбу.       Член суют ему в рот. Тайп не шевелится. — Давай, малыш, поработай губками и язычком. Тебе это так нравилось.       На доли секунды, — очевидно, всё-таки срабатывают инстинкты, или же это элементарная брезгливость? — к Тайпу возвращаются силы, потому что он выплевывает из себя этот воняющий мочой обрубок, и сквозь сжатые зубы хрипит: — Да пошёл ты, грязная скотина! Ты же сгниешь за это в тюрьме!..       В ответ всё так же нагло ухмыляются: — Но малыш же никому не расскажет, правда? Ведь он не хочет, чтобы все снова узнали, каким гадким мальчиком он бывает.       Хуже всего осознавать, что он прав: Тайп больше не вынесет такого внимания. Как это было десять лет тому назад. Он больше не хочет тех расспросов, походов к врачам, равнодушно осматривающим его в поисках следов от звериных лап. Он попросту не вынесет слёз матери, криков безутешного отца, вновь не сумевшего защитить своего мальчика. И этой всеобщей жалости, за которой иногда он читал, каким расходным материалом он стал для сплетен и пересудов.       А ещё есть Тарн. Тарн, который тоже пожалел его, искренне, который понял его боль, который принял его и позволил себя ненавидеть. Но вместо ненависти получил любовь и верность Тайпа. — Совсем не хочешь постараться?       Руки-лапы, руки-путы лапают, путая ещё крепче его ослабшее тело. Удар наотмашь. У Тайпа искры под изнанкою век. Тайпа крутят, сдергивая джинсы. Тайп не понимает, но где-то на периферии яви и своего самого страшного ночного кошмара ощущает, что именно это чудовище делает с ним. Кажется, над ухом раздается глухое «любишь, когда тебя трахают», «ты стал ещё слаще, малыш», «расслабься, я же вижу, тебе нравится, когда пользуют твой зад» и прочая грязь… Больно. Ни тогда, ни сейчас никто не заботится о том, каково ему, в душе́ всё тому же ребенку, насильно принимать в себя чужую мерзкую плоть, вновь и вновь отравляясь её ядом.       Тяжелое дыхание, стоны и хрипы, шлепки чужого тела о ягодицы… Тайп не знает, сколько длится эта пытка, он где-то между реальностью и небытием. Последние рывки чудовища в нём, и горячую жижу спускают внутрь.       Тайпу хочется одного. Умереть здесь и сейчас. Пусть это будут последняя боль, последний стыд и последнее отчаяние в его жизни.       Проходит ещё какое-то время, и его бьют по щекам, довольных интонаций голосом приговаривая: — Ещё увидимся, малыш. Помни, это наш с тобой маленький секрет, — липкая потная ладонь снова хлопает его по лицу, — хороший мальчик.       Он так и остаётся лежать там со спущенными джинсами и бельем, на которых видны молочно-бурые, быстро застывающие подтёки. На этом грязном полу слишком холодно. Тайп совсем разбит. Ему опять больно и стыдно. И нет смысла кричать о помощи, даже если бы прорезался голос. Никто его не услышит.       Пробует пошевелиться, — его так вертели, что есть опасения: целы ли все кости? При движении нет оглушающей боли, из чего Тайп делает вывод, что переломов нет. Сзади саднит, неприятно обдает холодом грязную голую кожу.       Сбоку вибрирует телефон. Но руки всё ещё связаны, ему не взять трубку.       Тарн… Тарн!..       Тайп, лишившись способности здраво мыслить, посылает сиплые звуки в холодную тишину, но, конечно, даже если это Тарн, он не сможет докричаться до того конца линии.       Звонок не прекращается. Тайп, из остатков сил, изворачивается, от боли сжав зубы и пытаясь пальцами вытащить телефон из кармана. На его удачу тот выпадает, едва ли Тайп слегка приподнимается. Он двигает телефон так, чтобы была возможность разблокировать его.       Имя контакта не разглядеть, перед глазами серый туман, только сквозь слёзы Тайп скулит: — Тарн… забери меня отсюда!.. Прошу тебя…       За всхлипами он еле-еле различает после непродолжительной паузы: — Тайп?.. Что случилось?.. Тайп! Не плачь!.. Это я, Текно!