Дура

      На, гордо вскинутой вверх, левой руке Василия звёзды проступали. Две. Пятиконечные с двойным контуром. Очень сильный боевик артефактор в роду Дуровых появился. Хотя, в каком, бездна, роду?! Не будет рода без воина.       Боярин недоуменно взглянул на довольную мордаху сына: — «Чему, мол, радуешься»?       — А я не для себя просил, — пояснил тот, уловив взгляд Анатолия Ильича, — для рода.       И подбородком дёрнул куда-то за спину боярину, откуда доносилась некая возня и неразборчивое бормотание.       Дуров развернулся на месте и застыл, неверяще глядя на происходящее. Там на полу сидела Васька, вот прямо в лужу ею же устроенную, задом плюхнулась. Ноги в раскоряку разбросала а сама, с невнятным лепетом, руку свою рассматривала. Рукав платья задрала и таращилась на то, как у неё из-под кожи две звёзды воинские проступают. И ещё какое-то оружие, отсюда не разглядеть было, но явно не кистень их фамильный.       — Жжется! — вдруг, совершенно внятно, пожаловалась Василиса и на боярина взглянула. А у того от этого взгляда и ноги ослабли, потому как, чего только не было в этом взгляде. И испуг, и удивление с растерянностью, одного не было: пустоты безумной. Вот стоит Анатолий Ильич и как дальше быть не понимает, помнит — что-то делать нужно, а вот что? Все мысли из головы разом вымело. И родичи все истуканами замерли, кроме Васьки у алтаря, что любовно свою татуировку оглаживал, да самой Василисы. Та всё так же на полу барахталась, в ногах путаясь.       Первым, как ни странно, Кирилл Дмитриевич опомнился — старший из Стожневых.       — Нет, ну нельзя же так, — неуверенно начал он, и продолжил всё более распаляясь, — где это видано — девку в воины?! Да ещё и умом скорбную. Кому ты, Анатолий, род передавать собрался, кто фамилию твою прославлять станет? Эта вот!       Ох и ушлый же народец эти Стожневы, вопит, подлец, слюной брызгает, а сам Сеньку своего к камню подталкивает.       Тут Фома очнулся и в бок боярину локтем двинул, да ещё и больно так, зараза. От толчка того, Анатолий Ильич вроде как проснулся даже. Нет, в голове всё одно каша непонятная, но хоть действовать начал.       — Ты, Кирилл Дмитриевич, не много ли на себя берешь — в чужом доме хозяину указывать? — вкрадчиво начал боярин. — Ты здесь гость: так и веди себя соответственно! И воинов моего рода оскорблять не смей!       — Дело твоё, — пожал плечами Стожнев, — здесь я тебе, и верно, не указ. Только, не надо думать, что я такое на тормозах спущу. Такое… — он замялся, подбирая слово, — попрание законов воинских и традиций. Уж будь уверен, сегодня же в коллегию жалобу напишу, а надо будет, и до самого императора дойду.       — Ну так, лёгкого пера тебе, писатель. И музы на спину. — презрительно скривился Дуров. — Надеюсь, с болтовнёй пустопорожней, закончили?       — Мы уходим! — гордо и громко заявил Стожнев. — Ни смотреть на эдакий фарс, ни участвовать в нём, я не собираюсь.       — Вас проводят, — сухо обронил боярин и, когда они удалились, хмуро оглядел оставшихся гостей. Не надо ли ещё кому на воздух?       Гости, впрочем, желания прогуляться не выказывали, напротив, с жадным любопытством, ждали дальнейшего развития действа. Ну да, когда ещё такую комедию лицезреть доведётся?       — Подними её, — коротко бросил Дуров Фоме.       И когда, растерянно хлопающую глазами, девочку вздели на ноги, заговорил быстро, будто боясь передумать.       Речь эта, давно уже на память заученная, витиеватая и многословная, давалась ему с трудом. Речь эту, отец ему и брату младшему говорил когда-то, а сам он готовился её сыновьям декламировать, гордо и торжественно, а не как сейчас: в атмосфере смущения и скандала. Оттого и торопился боярин слова проглатывая. Впрочем, всё заканчивается, вот и приветствие нового воя подошло к закономерному финалу.       — По праву, дарованному мне господом и как старший в роду, отныне величаю тебя боярином. Подойди ко мне, боярин Дурова Василиса Анатольевна. — сказал и сам скривился от того, сколь нелепо эти слова прозвучали. А как иначе-то? Боярышня это дочь, боярыня — жена, а воин на Руси только лишь боярином зваться может.       Фома подвёл или скорее подтащил, все так же путающуюся в ногах Ваську к Дурову, и тот, надевая ей воинский кулон на шею, пристально в глаза новоиспечённому боярину заглянул. Может впервые в жизни.       Заглянул и осознал вдруг, что девчонка его слышит, даже понимает. И так ему стыдно отчего-то стало, так неловко, что Анатолий Ильич поспешил закончить обряд.       — Прими же сей знак воина и используй… — Дуров хотел сказать «кистень», но осёкся и принялся разглядывать левую руку дочери. Вот и поди пойми что это там за оружие. Меч не меч, копьё не копьё. На глефу похоже, но пёс его знает. А ошибиться нельзя, никак нельзя.       — Нагината это, — подала вдруг голос замершая статуем Норико.       Бездна, а он-то уже и забыл о её присутствии, как и всегда впрочем. Ну да, нагината. Теперь боярин припомнил: нихонское же оружие. Только вроде у диких островитян оно почему-то женским считается. Хотя, в свете последних событий, оно и не удивительно.       —… используй нагинату свою лишь во благо людей и защиты Родины для. — закончил приветственную речь Дуров.       От последних слов, им произнесённых, и самому стало как-то неловко. Вот и правильные они, и звучат красиво, а всё одно пустое это всё. Ну какое, право слово, благо людей, когда в группах ликвидации одарённых воинов на пальцах пересчитать можно. А интересы государства давно уже не на защиту направлены. Впрочем, это всё лирика.       Боярин хлопнул себя по бёдрам и, как ему показалось весело, предложил: — «Ну что? Теперь все за стол, праздновать будем. — и тихонько шепнул Татьяне. — Ваську бы, этого… Переодеть как-то надо». ***       —… Мать! — договорила Марина и задом на что-то мокрое плюхнулась. Хотя, запах тут же объяснил ей на что именно. — Вот ведь — позорище! — попыталась продолжить она, но не вышло. Язык ворочался с трудом, будто им давненько не пользовались для коммуникации. Да и вообще тело как-то не так ощущалось. Непривычно что ли.       «Вот это меня шандарахнуло, — решила Марина, — это как же эти куркули свою картошку берегут, что такую систему охраны установили, падлы».       Для пробы, она открыла один глаз и крепко зажмурилась вновь. Очень уж дикой обстановочка показалась. Через пару секунд открыла уже оба — ничего не изменилось.       Была. Была у Марины маленькая слабость, которой она, не то чтобы стыдилась, скорее стеснялась. Это книги. Нет, так-то она читала вполне себе серьезный худлит, изредка перемежая его дамскими романами, поэзию, опять же. Но вот в тайне от друзей, и даже от близких, она проглатывала, с удивительной скоростью, фэнтезийные боевички. Не те где принцессы с драконами и загадочные вампиры-девственники, а про злых попаданцев, с мордобоями и демонстративным превосходством. А почему стеснялась? Ну, несерьёзным такое увлечение выглядело, в её-то возрасте. Легкомысленным каким-то.       Поэтому разум её, подготовленный довольно своеобразной образовательной программой, с ходу определил: — «Мы уже не в Канзасе» и, с чувством выполненного долга, собрался удариться в панику. Этого Марина допустить не могла. Только не сейчас. Пришлось, в виде поощрения, пообещать себе качественную многочасовую истерику, и начать уже как-то реагировать. Да вот хотя бы определить: это только разум перенёсся, или она вся, вместе с остеохондрозом и аллергией на собачью шерсть, сюда рухнула? И куда это сюда? И что, собственно говоря, в этом «сюда» происходит? С первым разобралась быстро — тоненькие ручки с ножками, плохо ворочающийся язык и общая непривычность ощущений, наглядно показали, что со своими ста семидесятью шестью сантиметрами при семидесяти двух килограммах придется распрощаться. Эх, а она только волосы покрасила, «Рябиной» цвет 470-мокко.       Второй момент, тоже не вызывал сомнений. Какой-то, явно ритуальный зал, в купе с желто- синим шаром на возвышении, явно указывали на богопротивную волшбу и незаконные занятия ритуалистикой. Ну и собственно, объясняли третий пункт колдовали здесь, оттого она в лужу и хлюпнулась.       Жжение в левой руке не позволило ей дальше вести исследования и, задрав рукав дурацкого ситцевого платьишка, Марина увидела проступающую на коже татуировку. Черную! А значит в любой момент могут набежать святоши и отправить её — поборницу дьявола в удобный каземат. Чёрное у Марины стойко ассоциировалось с тьмой. Вероятно из-за особенностей литературного образования.       — Жжется, — пожаловалась она в пространство и слово, на удивление, выговорилось внятно. Разве что, с британским акцентом.       Тем временем, люди, в зале собравшиеся, тоже шевелиться начали. И если мужик в центре, просто таращился на неё взглядом ошарашенным, то парнишка у жёлтого шарика улыбался победно и радостно, словно какая-то рискованная затея у него удалась. Парнишка, что интересно, был виду что ни на есть азиатского, а вот остальные все, радовали взор истинно славянскими рожами. Хотя нет, вон ещё одна тётка — явно из тех краёв будет. Японка, судя по одежде. А пацан тогда кто? Сын? Вроде похожи, только у малого азиатчина в чертах как-то мягче выглядит, что ли. Метис? Вполне возможно.       В этот момент один из присутствующих окончательно пришёл в себя и заговорил. Заговорил зло, недовольно, в Марину пальцем обвиняюще тыкая. К её радости, речь велась на русском, оттого суть обвинений она уяснила.       Чёрт плешивый негодовал потому что она женщина. «Ну вот, опять дискриминация, — решила Марина, — и вообще, колдовать нужно было грамотнее, если уж мужика призвать хотели».       Из всего вороха прочитанных историй она чётко помнила одно: первое правило попаданца — симуляция амнезии. Логика подсказывала, что в реальности это вряд ли сработает, однако нечто более путное сходу придумать не получалось.       Потому и продолжила сидеть в луже, растерянно глазами хлопая.       Тем временем, представительный дядька, что стоял в центре зала, парой фраз угомонил плешивого женоненавистника, да так что тот и вовсе ушёл, разобидевшись. Ещё и парочку единомышленников с собой увёл. А дядька, справившись, оглядел оставшихся победно и уже к ней с речью обратился.       Вот тут Марина совсем растерялась поначалу, очень уж не вязалась теперешняя манера говорить, вычурно-пафосная, с тем что она до этого слышала. Да и одежды присутствующих, пиджаки с костюмами и платья кроя современного не подходили под старославянские обороты. Если конечно не считать юкату, или что оно там, на азиатке напялено, но эта тряпка ещё более неподходящей казалась.       Впрочем, Марина быстро сообразила, что речь скорее формальная и знаменует собой окончание ритуала. Причём, что интересно, именовали её исключительно воином, а после и вовсе обозвали боярином. Боярином Василисой.       «Ну Вася так Вася, — Марина не возражала, — а почему не боярыня или боярышня, на худой конец, это мы ещё выясним».       Надо заметить, что всё это словоблудие она выслушала, болтаясь в сильных руках какого-то чернявого мужичка и безуспешно пытаясь совладать с непослушными ногами. Нет, стоять получалось, если конечно вниз не смотреть, а вот сделать шаг уже нет — раскоординация никуда не делась. От этого Марину изрядно мутило, как в детстве когда она вообще не могла ездить в транспорте, и норовила заблевать всё вокруг.       Тем временем, запал говорившего потихоньку иссяк и он предложил подойти к нему. Чернявый, надо отдать ему должное, не бросил её в беспомощности и даже не поволок, а вроде как просто помог с ходьбой. Спасибо ему за это, На Маринину долю и без переползания на карачках изрядно унижений выпало.       Представительный дядька нацепил ей на шею какую-то висюльку белого металла и пригласил всех на пьянку, отчего Марине и вовсе худо сделалось. Впрочем, он быстро опомнился и попросил миловидную женщину, стоящую рядом, привести виновницу торжества в божеский вид.       Тот же чернявый мужичок на пару с этой дамой, иного слова и не подобрать, резво транспортировали Марину из ритуального зала. А дальше, по аллейке к добротному, в три этажа, дому. Толком рассмотреть она ничего не успела, хоть и исправно крутила головой. Вознесясь на руках, сопровождающих по лестнице, новоявленный боярин оказалась в небольшой и, довольно-таки, уютной комнате. Впрочем, уют её был лишь заслугой дизайнера, так как индивидуальности это жилище было лишено полностью. И ещё запах, какой-то непередаваемый и неприятный запах болезни. Не лекарств, а именно болезни.       «Моя комната, — поняла Марина, — вернее этой Васи, а значит моя».       Тем временем, её усадили на жёсткую кровать и мужичок удалился, а дама, поддёрнув подол, уселась на низенькую скамеечку да в глаза Марине заглянула.       — Ты, наверное, не помнишь ничего? — проникновенно спросила она. — И вообще в растерянности?       Марина кивнула, с благодарностью. Похоже версию амнезии тут и без неё проработали.       — Ты болела долго, — пояснила дама, — очень долго — с трёх лет.       — А сей… — дальше её язык запнулся и запутался.       — Сейчас тебе четырнадцать, — правильно угадала вопрос собеседница, — сегодня исполнилось. С днём рождения, кстати.       — Спа-си-бо, — по слогам выдавила Марина и незамедлительно пришла в ужас.       Четырнадцать лет! Это же кошмар! Врагу не пожелаешь.       Как и любой нормальный человек, она, нет-нет да и жалела об ушедшей молодости. Не часто и не сказать чтобы сильно, но да, находило иной раз такое настроение. И в принципе ей бы хотелось конечно вновь оказаться тридцатилетней, ну пусть будет двадцать пять, на худой конец. Но четырнадцать! Худший возраст.       Значит впереди опять гормональные шторма и беспричинные депрессии, опять неадекватные поступки и прыщи на бёдрах. А ещё школа с дурковатыми ровесницами. Ну почему четырнадцать?!       — Мы всё тебе потом разъясним и расскажем, — меж тем, продолжила дама, — но сейчас нужно церемониал до конца довести. И ты нужна. Справишься?       Марина снова кивнула.       — Вот и ладно, я сейчас горничных позову чтоб помогли тебе помыться и переодели.       Сказала и, легко поднявшись, выскользнула за дверь. А Марина крепко зажмурившись, для начала, и глубоко вздохнув, открыла глаза и взглянула на стену. Там на стене большое зеркало в простенькой раме висело, она его сразу приметила, но взглянуть на себя никак не решалась.       «Мать моя — японская женщина! — очень громко подумала Марина. Она бы и вслух сказала, да язык вовсе шевелиться не стал. — Это как же это меня угораздило?! Вот что за хрень».       Так она и сидела, пялясь в зеркало, когда за дверью послышались голоса и в комнату впорхнули две девушки. Обе полненькие, справные — будто под копирку слепленные. Только и разницы что волосы у одной в рыжий окрашены, а у другой светло-русые. Та что рыжая, громко возмущалась что им чаю с тортиком попить не дали.       — Вот и что за спешка, — негодовала она, — делов-то: Дура обоссалась. Небось, не облезла бы. Ей же вообще всё равно — вон сидит, чучундра, в зеркало пялится, будто понимает что.       — А давай я тебе, овца крашеная, рожу раскровяню. — довольно внятно предложила Марина. И сама опешила от таких-то слов.       Никогда прежде не опускалась она до площадной брани, даже скандалила всегда на Вы. А тут поди ж ты! Откуда что взялось, видно стресс свою роль сыграл. Но теперь-то, что? Не сдавать же назад. Она дёрнула подбородком — мол, как тебе идея?       Рыжая задумку не оценила, — на пол плюхнулась и куда-то в угол отползать принялась. А подруга её, та и вовсе в дверь шарахнулась, сбежать затеялась, видимо. Но не вышло — столкнулась с дамой, что Марину привела, ойкнула и обратно в комнату заскочила.       — Это что здесь происходит? — строго поинтересовалась дама, обозрев творящееся безобразие.       — Ой, Татьяна Кирилловна, — затарахтела с пола рыжая, — тут такое… Тут эта… Дура заговорила!       — Кто?! — змеёй прошипела Кирилловна. — Ты совсем ополоумела?!       — Ой! — в ужасе закрыла рот ладонью девица. — Простите, бога ради. Боярышня Василиса говорить начала.       — Значит так, — принялась распоряжаться дама, — с тобой я после разберусь. А сейчас, мухой зады подняли и помогли боярину помыться и одеться соответственно. Дармоедки.       — Какому боярину? — хором воскликнули горничные.       — Этому! — рыкнула Татьяна Кирилловна и, резким движением, поддёрнула рукав Марининого платья, явив миру чёрную татуировку.       Девицы ничего не сказали, лишь глаза глупо повыкатывали, да скоренько Мариной занялись. Раздеться помогли и в ванную комнату транспортировали. А та и не возражала, ни когда раздевали, ни когда намыливать принялись, в акриловую купель её загрузив. Видно было, что девки свою работу знают — не впервой им с дурою управляться. Только взгляд всё время в сторону отводили и молчали будто онемели разом.       Марина взгляд не отводила, напротив, с жадным любопытством изучала своё новое тело во всех зеркалах. Ну что сказать? Малолетняя японка, чью оболочку пришлось занять, мордашкой удалась. На Маринин вкус даже очень. И ещё она припомнила, что такое же лицо было у парнишки в ритуальном зале.       «Брат, наверное, — решила она, — как бы не близнец».       Но лицо — это ладно, а вот с телом — просто беда. Дряблое, оплывшее какое-то, оно вызывало чувство стыдливой брезгливости. Впрочем не удивительно, если эта Вася с трёх лет живёт в состоянии полуфабриката, какой уж тут спорт с физическими нагрузками.       «С этим надо что-то делать, — заключила Марина, — и с языком. И с координацией тоже».       На удивление, после помывки она почувствовала себя лучше. И обратно в комнату вернулась почти самостоятельно и даже хебешные трусики с лисятами сама натянула.       А после Татьяна Кирилловна вернулась и недовольно уставилась на сарафан, что рыжая в руках теребила.       — Это что? — грозно вопросила она.       — А? — не поняла девица.       — Ты во что Василису обрядить собираешься?       — Вот! — с готовностью продемонстрировала сарафан рыжая.       — Скажи мне, Наташа, — вкрадчиво начала Татьяна Кирилловна, — ты руку у девочки видела? Левую руку?       Рыжая, оказавшаяся Наташей, судорожно сглотнула.       — Видела значит, — заключила Кирилловна, — а боярина в платьишке, ты когда-нибудь встречала?       Наташа ожесточённо затрясла головой.       — Бестолочь, — резюмировала дама.       «Да уж, попала девка в мясорубку из-за длинного языка, — почувствовала рыжей Марина, — сегодня явно не её день: эта Кирилловна просто так не отстанет».       — Так, а во что же её облачать? — вмешалась вторая девушка.       — Облачать! — хмыкнула дама. — Эка ты завернула. Сбегай к Василию, да мундир, что ему приготовили сюда принеси. Вот в него и облачайте. И быстро, быстро, — хлопнула она в ладоши, подбадривая девиц.       — Василий. Кто? — раздельно поинтересовалась Марина. Она уже поняла, что если говорить медленно и кратко, гораздо внятнее выходит.       — Вася-то? — удивилась Татьяна Кирилловна. — А, ну да. Вася брат твой, близнец. Надеялись — он воином станет, а она вон как вышло.       Она пожала плечами и присела на кровать рядом с Мариной.       «Это какой-то абсурд. — подумала та. — У родителей, что совсем с фантазией туго?! Два близнеца и оба Васи. А если б мальчики родились? Жуть».       Мундир, кстати, ей подошёл и выглядела она в нём стройнее, подтянутей как-то. Оттого и почувствовала себя гораздо увереннее. И будто бы даже сил добавилось. ***       За большим Т-образным столом в гостиной на первом этаже, собралось всё семейство Дуровых и оставшиеся родичи. Причём вид у всех был какой-то пришибленно-дурковатый, недоумевающий. Исключая Ваську, разве что, ну того который Василий. Парнишка сиял как новенькая полтина, и нет-нет да и поглядывал на руку, на звёзды новые.       Анатолий Ильич не понимал этой радости: ну как скажите на милость воспринимать человека, что своей неудачей так осчастливлен.       «А может для него это как раз — удача? — мелькнула мысль в голове боярина. — Может, стервец именно такого результата и добивался»?       И то сказать, единственный кто от Василисы не отвернулся — был её брат. Это он, пока был маленький, пересказывал ей сказки, что от няни услышал. А как постарше стал, делился историями из жизни гимназической. Он и уроки к ней в комнатку приходил готовить, и разговаривал с ней. Жуткое зрелище, на самом деле, а от того что они так похожи ещё жутче делалось. Так что да, мог Василий всё это с одной целью затеять: разум сестре вернуть. И жизнью ради такой цели рискнуть мог. Запросто. А звёздочки артефактора уже бонусом пошли, наградой за риск.       Только вот, он рискнул, а боярину теперь расхлёбывать. Что с воином новоявленным делать? К какому делу её приспособить?       А воинская служба как? А замуж отдавать? Боярина?!       — Чёрт знает что! — в сердцах высказался Дуров и на Фому хмурый взгляд перевёл. — Василиса где?       Рыжик даже плечами пожать не успел, как дверь распахнулась и Василиса Анатольевна народу себя явить изволила.       Дуров- то и не понял сразу, что это девка. Вот Василий, как есть Василий в мундире воинском, черном с серебряным шитьём. Боярин даже моргнул пару раз — для прояснения. Однако же нет, не привиделось: вот она Василиса в мундире за талию Татьяной придерживаемая. Идёт почти самостоятельно и смотрит внимательно, настороженно. Умно смотрит, одним словом.       Васька, стервец, мигом со своего места сорвался и, подхватив сестру под руку, на отведенное ей место усадил.       И это не было проявлением заботы или элементарной вежливости. Паразит малолетний одним своим поступком дал понять кого он признаёт боярином и старшим над собой. Этика — мать её.       Да ещё и Таня — жена любимая учудила. Подошла к Норико и с поклоном пересадила её на своё место. Нет, так-то оно правильно: кто воина первым родил — тому и место почетное. Ну а у него, у боярина старшего в роду спросить? Не судьба?       Сам-то Дуров, когда нового воя в род принимал, думал лишь родичей наглых отпугнуть, а после как-нибудь всё само собой уляжется. Глядишь, внуками сыновья порадуют.       Да теперь- то что, придётся и верно Василису как воя воспитывать. Беда. Да и как ещё воинская коллегия на подобный казус отреагирует — вопрос. Стожнев-то, вражина непременно наябедничает, раз уж пригрозил. Анатолий Ильич недовольно засопел и вновь укоризненно на Фому глянул. Будто это Рыжик во всём виноват. А тот ничего — вон опять коньячку хряпнул и сидит, улыбается.       А застолье, тем временем, продолжалось своим чередом. Гости пили, ели, говорили здравицы. Под конец так горячительного накушались, что начали Нихонский народ прославлять который столь достойных воев для Руси родил. И не поспоришь ведь: у обоих Васек по две звёзды при инициации проявились. Огромный потенциал. У Дуровых, за всю их историю, только один такой случился. Теперь точно придётся Василисой плотно заняться, не то не поймут. И Ваську к ней приставить боевым артефактором, будут слаженной парой как они с Фомой. Хотя тут и думать нечего — малец теперь-то уж точно сестру не оставит. Так тому и быть, — решил боярин и на рыбку в маринаде приналег. ***       У себя в комнате, Марина, прежде чем заняться давно ожидаемой истерикой, сделала пять приседаний, держась за кровать. И ещё по десять раз пролепетала все скороговорки которые помнила. Да так и уснула с Сашей на шоссе, а про истерику позабыла.