Дура

История этого мира альтернативного Марину не заинтересовала. Даже не так. Любопытно было, конечно же, как местные до жизни такой дошли, но не сильно, не до свербежу. Просто она всегда умела правильно расставлять приоритеты, чем очень гордилась. А здесь и сейчас главным казалось одно — занять достойное место в жизни, хотя бы на первое время. Из того немного, что ей удалось узнать о социальном мироустройстве, более всего поразил её лютый патриархат царивший в боярских родах. Вероятно, такой подход был оправдан, вполне возможно она, изучив вопрос, согласилась бы, что это единственно возможный взгляд на взаимоотношения среди дворянских семей. Только вот на себя примерять этот подход Марине жутко не хотелось. Нет, к своим женщинам бояре относились бережно и трепетно, как к ценному активу, которым те, по сути, и являлись. Только избалованная самостоятельностью и свободомыслием прошлой жизни Марина, никак не желала ощущать себя эдаким активом. А выхода из ситуации всего лишь два виделось. Первый — это побег. Официальный или нет — не важно. Отказаться от рода, от поддержки, финансовой стабильности, доставшихся ей по-случаю. Фактически перевестись в разряд простолюдинов. Можно конечно, перевестись и жить, так как раньше, как в своём мире. На простолюдинов-то обычаи бояр не распространяются. Одно лишь покоя не даёт: как раньше она уже жила и не сказать, чтобы плохо. Обычно жила, скучно даже. А тут... Прям, дух захватывает, от причастности к чему-то уникальному, мистическому. Все эти ритуалы, артефакты, твари потусторонние. Нет, не готова была Марина от таких чудес отказаться, пока не готова. Может статься, это тело молодое так влияет — шутка ли, разом почти сорок лет скинуть. Она уж замечала за собой странные порывы: то вприпрыжку по поместью скакать захочется, то, зачем-то, на чердак приспичит взобраться. Так это или нет, только Марине интересно было. Да и чего греха таить, глупостью ей казалось от денег и влияния рода просто так отказываться, нерациональной глупостью. И ещё одно: отчего-то ей до жути не хотелось с Васькой расставаться. Вот вроде бы, и знает его всего несколько дней, а, поди ж ты: будто и впрямь родной. Запал ей пацан в душу, словом. Ну и второй выход — освоить то, что ей при переносе досталось. Воином стать, боярином. Значимым человеком. Чтоб магию воинскую творить могла и чтоб не декоративно напоказ, а на самом деле. Очень уж её впечатлило, как Анатолий Ильич цепом махал и чудеса демонстрировал, да так, что куб тот бетонный подпрыгивал даже. Увлекло Марину это действо, а уж когда и у самой получилось Фому о забор шмякнуть, так и вовсе именины сердца. Третий вариант: смириться с бабьей участью, да и плыть по течению она даже не рассматривала. Оттого и пропадала целыми днями на полигоне, где хреначила по бетонной мишени до изнеможения, а после хитрые трюки с переходами придумывала, да держаком от лопаты размахивала. Прав был Фома Рыжик, ох прав: она и сама чувствовала, как растёт резерв её, прям с каждым разом растёт. Если в первый день Марина лишь две стены, которые толчком оказались, выпустить сумела, да и то после долгого отдыха, то сегодня шесть раз подряд отработала и ещё две маленьких, которые Васька кулаком обозвал. Одно худо — щиты ставить она так и не научилась. Ни щит, ни купол, ни, тем паче, защитную сферу воинский дар воспроизвести оказался не в состоянии. Вышедший из лазарета Фома и ругался, и в задумчивость впадал, разные варианты обучения пробуя, но нет. Не получалось у Марины защищаться, только разве что толчком её излюбленным. Но то, такая себе защита, прям сицилианская, по канону. Зато с атакой у неё проблем не возникало, особенно если «кулаками» швыряться. Этим утром Марина на полигоне была одна, ни Фомы, ни Васьки в доступной близости обнаружить не удалось, что вызывало недоумение. Обычно, в это время, малой уже обессилев от нагрузок под забором валялся, а Рыжик занудно ворчал, мол, новый боярин полная бестолочь только и того, что дури с избытком. «Проспали они, что ли?». — Подумала Марина. — «Оба сразу». — Боярин, — послышался сзади голос Фомы, — отвлекись на минутку. Закончив движение, подсмотренное в японском мультике, боярин застыла в откровенно нелепой позе, смешно расставив ноги и замахнувшись палкой. — И что это будет? — поинтересовался Анатолий Ильич, чей голос Марина никак не ожидала услышать. — Не знаю, — выдохнула она, разворачиваясь, — а на что похоже. — Да пёс его знает, — пожал плечами Дуров, — я такого и не видел никогда. Они заявились втроём, боярин и два боевых артефактора. Все при параде, умытые да причёсанные. Марина в пропотевшей майке и спортивных штанах, травяной зеленью испачканных, на их фоне прям неловко себя почувствовала. Словно замарашка на великосветском приёме. Фома с Анатолием Ильичом просто пришли, а Васька какой-то свёрток длинный в руках нянчит. И рожи у всех серьёзные да торжественные донельзя. Ну Марина тоже соответствующую физиономию изобразила и приготовилась ахать да удивляться: явно же работу над нагинатой мужики закончили, а теперь вручать станут. Она даже слова подобрала, чтоб восхищение выразить и приготовилась речь напутственную со всем вниманием выслушать. Однако шиш! Васька подошёл да свёрток просто в руки сунул. — На, — говорит, — владей. — Спасибо, — ответила Марина, и узелки на бечёвке развязывать принялась. — Вот, кто так вяжет, — бурчала она, ожесточённо дёргая за концы, — руки бы вам покрючило. Надо сказать, у Марины с узелками всегда были проблемы. Она дома даже на полиэтиленовый пакет с сахаром орала, когда его развязать не получалось. — Дай сюда, — влез Васька и перочинным ножиком освободил свёрток от завязок. Марина резво размотала темную ткань и уставилась на произведение искусства, иначе и не сказать. Ей даже захотелось заурчать животиною довольной да выдать фразу в стиле Толкиенского Горлума. Нагината оказалась красивой. Длинное чёрное древко, сплошь покрытое резьбой, причудливо огранённый набалдашник из синего камня и чуть загнутое лезвие, даже на вид, кажущееся невообразимо острым. Осторожно и медленно она протянула руку к древку и замерла в паре миллиметров. — Можно? — вопросительно уставилась она на боярина. — Валяй! — вместо него разрешил Фома. Ну Марина и вальнула: ухватилась за древко и замерла в судороге — как тогда, при переносе. Только и отличия, что в этот раз она ещё и силу почувствовала. Нет не артефактную силу, свою. И её, силы этой, вот как бы не в разы прибавилось. Да если бы она, с такой-то силушкой, тогда Фому об забор хряпнула, не было б уже ни Фомы, ни забора. Судорога прошла, и Марина выпрямилась, в руке нагинату сжимая. — Получилось? — вроде как, равнодушно поинтересовался Анатолий Ильич. Марина кивнула, прислушиваясь к ощущениям. — Давай! — чуть ли не прыгал на месте Васька и пальцем в мишень бетонную тыкал. — Долбани чем-нибудь. Откровенно говоря, ей и самой «долбануть» хотелось, до свербежу. Однако, помня об инструкциях, полученных на занятиях НВП в ещё той школе, она вопросительно взглянула на Рыжика. — Можно, — так же коротко разрешил Фома. Ну Марина и долбанула. И хорошо ещё, что четырнадцатилетние мозги над пятидесятилетними верх не взяли, и она вместо того чтоб толчок запустить кулаком ограничилась. Да и то, постеснялась на всю мощь долбить, иначе новую мишень изготавливать пришлось бы. Кулак мелькнул в воздухе да вглубь бетонной конструкции проник, а с другой стороны россыпь щебня выметнуло, калеча сосны и, глуша в реке карасиков. — Ох и..., — ну ты поняла, боярин, — привычно заныл Фома. — Хорошо, — довольно покивал боярской башкой старший Дуров. — А можно ещё? — восторженно приплясывал Васька. — Так чтоб на полную? — Нет! — рявкнули на него в три глотки, и Марина, с удивлением, различила свой голос в этом хоре. — Позже, — пояснил Фома, — а ты сейчас, Василиса, оружие убери. Марина честно пыталась, даже за спину нагинату пристраивали, как в мультике. Нет, не выходило ничего. — Ты, Вася, палкой-то этой не маши, — принялся инструктировать Анатолий Ильич, — ты оружие своё как часть себя почувствуй, как руку, к примеру. Тогда и управлять им как рукой сможешь, да вот хоть в карман засунуть. Марина попробовала, и верно, как-то заметила что есть, есть у неё ещё одна часть тела. Ну вроде как хвост у макаки. Застеснялась от такого-то интимного откровения, и прикрыть его вздумала. И нагината тут же исчезла, будто и не было. Разве что, ощущение осталось. А вместе с оружием ещё изрядная часть сил испарилась. И так обидно вдруг это сделалось, так неправильно, что Марина моментально назад её вернула. Потом поразмыслила маленько и снова спрятала. Вот, если б спросили её, она бы сказала, что чувство это похоже на знакомство с девушкой. С той, что понравилась очень. Пока вы стоите у подъезда, прощаетесь — такая лёгкость чувствуется, такая уверенность в собственных силах. А стоит ей лишь за дверью скрыться: так и воодушевление куда-то девается, и сил меньше, да и краски тускнеют, будто выцветают. Очень похоже. Неуютно ей без нагинаты сделалось. — Ай да Фома! — воскликнул Анатолий Ильич. — Надо же, какое чудо сотворил! — Ерунда, боярин, — взялся изображать скромность Рыжик, — во-первых я не один работал, а с Васькой. Малец тут же надулся от гордости. — Ну и во-вторых, может это у молодого боярина чувствительность такая. Может она вундеркинд. — Расскажи мне ещё! — хохотнул Дуров. — А то я не знаю, как с оружием взаимодействовать. Тут не в чувствительности дело, а в самом артефакте. Впрочем ладно. Что вы хоть на камне вырезали, кудесники? Фома замялся. По всему видать, не очень говорить ему хотелось. Даже на Ваську глянул, будто помощи искал. А может и показалось. — Ну-у, — протянул он, — там в основе, как обычно. Знаки на укрепление, усиление, облегчения много ещё: Василиса всё ж не мужик чтоб целый день тяжёлой оглоблей махать. — Фома! — посуровел голосом боярин. — Не люби мне мозг: про основу я и сам понимаю. — Щиты вырезал, — сдался Рыжик, — а ещё купол и сферу. Всё сдвоенное с усилениями. — Фома ты спятил? — тихо поинтересовался Дуров после долгой паузы. — С какого перепугу вы, два дегенерата, мусором такой камень забили?! Щиты, мать! Сферы! Рыжик, этот камень где-то шестьсот тысяч стоит. И не рублей. Шестьсот килограмм песо, маму твою. А ты щиты туда. — Не ори, Толь, — поморщился Фома, — нет другого выхода, понимаешь. Не может Василиса защиту ставить, и думаю, не научится никогда. Долбануть со всей дури может, стандартную форму извратить так, что и не понять — запросто. А вот защищаться нет. Наверное то натура её бабья так работает. Поди пойми, если воинов женского полу никогда не было. — Не можешь? — сурово глянул боярин. Марина отрицательно закрутила головой и даже руками развела мол, вот так оно как-то. — Чёрт знает что! — расстроился Анатолий Ильич и, махнув рукой, домой пошагал. А Фома с Васькой облегчённо выдохнули. — Я ж говорил, дядька Фома, — неуверенно улыбнулся малой, — нормально всё будет. — Молчи уже, говорун, — отмахнулся Рыжик, — без тебя тошно. А ты, боярин, давай доставай оглоблю свою. Будем тебя защите учить. *** Стожнев Кирилл Дмитриевич на быструю реакцию коллегии не рассчитывал. Ему ли не знать, как бюрократический аппарат работает. А коллегия только и того, что зовётся пафосно. На деле такая же контора в бумажках увязшая. Потому и удивился изрядно, когда ему охранник от ворот позвонил. Дескать гость приехал, по поводу жалобы его поговорить желает. Удивился, но виду не подал. Велел впустить визитёра да угощение приготовить, на всякий случай. Оно ж как, с чиновниками командированными, — пожрать да выпить на дурняк, они всегда горазды. Можно ещё подарок сунуть, но тут уже смотреть надо на человека: сколько ему отсыпать, да и надо ли. Посыльный от коллегии выглядел молодо, и то, не пошлют же по империи кататься солидного канцеляриста. Был он рыжеволос, голубоглаз и с лёгкой придурью, на первый взгляд. Стожнев разулыбался ему как родному и сходу за стол позвал: откушать с дороги. Тот кочевряжиться не стал — рябиновки рюмашку хряпнул и бутербродом с сёмгой зажевал. Кирилла Дмитриевича это обнадёжило, и он без излишних политесов поинтересовался, как там с его жалобой дела обстоят. Что решать думают. — Так решено всё уже, — хмыкнул гость, представившийся Алексеем Андреевичем. — Правда? — обрадовался Стожнев. — Правда, — подтвердил чиновник и самовольно ещё рябиновки себе накапал. — И как? Решили-то что? — Ничего! — отрезал тот и предъявил бумагу, по которой выходило, что не из какой он не из коллегии, вовсе даже личный помощник Его Императорского Величества Владимира Константиновича. — Ничего не решили, поскольку и решать тут нечего. Не было никакой жалобы. Неправильной инициации тоже не было. — Да как же... — начал было Стожнев, но быстро осёкся. — Во-от, — подтвердил сукин сын Алёшенька, — я знал что вы, Кирилл Дмитриевич мудрый и понятливый боярин, и глупостями заниматься не станете. А что тут скажешь? Придавили подлецы, как есть придавили. И не рыпнешься. Это ведь только на бумаге у них конституционная монархия, а на деле как Рюриковичи скажут — так и будет. Ослушаться: себе дороже. — Вот и славно, — подытожил помощник государя и, опрокинув рюмку, на выход засобирался. Проводил его Стожнев, а сам в кабинете заперся. Пить больше не стал, напротив: велел подать кофе покрепче да побольше и принялся по паркету вышагивать. Так ему думалось легче. Отчего-то казалось старому боярину, что не всё ещё потерянно, что если подумать да в уставах воинских покопаться так и найдётся лазейка, которую с наскоку не разглядел. А после долгого вышагивания и уполовиненного кофейника велел Стожнев внука позвать, Семёна. Явился тот, в глаза глядит внимательно, с вопросами глупыми не лезет. Вот нравился Сенька боярину, именно его Кирилл Дмитриевич на своё место прочил даже в обход сына. — Ладно, — хлопну ладонью по столешнице боярин, обрывая размышления, — так тому и быть. Готовься Семён — в воскресенье инициацию пройдёшь. На нашем камне. — Не вышло с коллегией? — понятливо хмыкнул внук. Вот хорош. Истинный Стожнев. Ни возмущения, ни обид что два года зря потрачено. Нет, быть ему главой рода, уж Кирилл Дмитриевич постарается. — Не вышло, — согласился боярин, — пока не вышло. На Дуровский алтарь Павлушу готовить станем, племянника твоего. — Так ему ж одиннадцать всего, — удивился Семён, — маловат как-то! — То сейчас одиннадцать, а как Василиса совершеннолетие отметит он как раз в возраст и войдёт. Семён задумался. Не стал соглашаться сходу. Эта его черта — думать, прежде чем рот открывать всегда импонировала старому боярину и ещё раз утверждала в решении кому быть главой Стожневых после него. — Совершеннолетие, — пробормотал Семён, — никак на дуэль рассчитываешь, деда? Чтоб Дуру опозорить и воинского достоинства боярским собранием лишить? — Рассчитываю, — согласился Кирилл Дмитриевич, — ты, вот так, сходу, какие препятствия видишь? Ну а что? Часто они с внуком так играли, когда один идеи двигал, а другой адвокатом дьявола выступал. И малому обучение, и мысли интересные в споре рождались. — Если сходу, — начал загибать пальцы Семён, — первое: замуж её в семнадцать отдать могут, второе кто ж, с девкой дуэлиться станет — это ведь позору на всю жизнь. Ну и третье: а если она и впрямь воин. Если не забоится дуэли и ответит достойно. — Молодец, — удовлетворённо кивнул Кирилл Дмитриевич, — мне тоже эти возражения на ум пришли первым делом. Сам ответишь или помочь? — Сам. — Отмахнулся внук. — Значит по первому: замуж её никто не выдаст иначе она из рода уходит. Нет, можно ей конечно артефактора подыскать, чтоб фамилию Дуровых принял, только тогда на дуэль это никак не повлияет. Хоть муж за жену и ответчик, но дуэль всё же боярское дело и артефакторам там не место. Боярин удовлетворённо кивнул. — Второе, — продолжал Семён, — эт, я, деда, не подумав ляпнул. За деньги любой разорившийся род бретёра выставит. Хоть против девки, хоть против собственной бабушки. Было б заплачено. — Всё правильно ты сказал, — не согласился Стожнев, — наём бретёра это расходы, а их заранее продумывать стоит. Опять же, абы кого не возьмёшь: так что тоже ресурсы людские и финансовые на поиск выделять придётся. Но это дело тактики, а мы с тобой о стратегии толкуем. Итак: что у нас остаётся? — Дура и остаётся. — Коротко хохотнул внук. — Кто она? Что она? Воин ли она вообще, или так на бумаге лишь? А значит, разведка и проверка. Но не сейчас. Где-то через год. Вот правильного всё же приемника себе Кирилл Дмитриевич подобрал. Умного. *** Леночка Антошевская залипала в планшет. Стеснялась этого своего увлечения, даже стыдилась немного, однако нет-нет, да и тянулась обновить страницу и глянуть, не написали ли ей. А всё началось по глупости. Посмеялась боярышня Антошевская над подругами, что те в «Амигосе» торчат да друг с другом кавалеров виртуальных обсуждают. Ну глупость же! А те и скажи, дескать оттого она насмешничает, что сама не пробовала потому и сарказм. Так вот, чуть ли не на спор она и зарегистрировалась на сайте. Ну чтоб доказать всем что пустое это занятие. А оно вон как вышло. Нет, поначалу всё по её ожиданиям складывалось: тем парням, что познакомиться хотели, она одно задание скидывала, даже не задание — просьбу. Говорила: — «Напиши мне что-нибудь, всё равно что». Ну те и писали, кто во что горазд. Как правило чушь откровенную или вовсе вопросом ограничивались — «А чё писать-то»? Некоторые поэтов цитировали, иной раз даже ссылку на цитатник не обрезав. Всех их Лена удаляла и собирала статистику, чтоб Светке с Элькой предъявить, и Ольге к ним примкнувшей. А потом объявился один паразит, под именем «Второй» и с созвездием близнецов на аватарке. Тот на просьбу боярышни рассказал, как утром туман над рекой поднимается, как капельки воды на пальцах оседают, как от этого хочется в тепло, но и одновременно никак не уйти из этой завораживающей мороси. И сразу о ней, о Лене. О том какая она, какой может быть, какой он её видит. Очаровал стервец, как есть очаровал. Она и сама не заметила, как в переписку втянулась. Очень уж интересным собеседник её виртуальный оказался. И немного загадочным. Нет, основное о себе он скрывать не стал: возраст там, сословие, воинский статус. И всё на этом. Да другой бы, на его месте, бахвалился без устали, себя великолепного расхваливая. Шутка ли: боярич четырнадцатилетний — двухзвёздный боевой артефактор и уже в боярской дружине. А этот нет. Мало того что не хвастается, так ещё и подшучивает когда Лена его успехи восхвалять пытается. Дескать, какие там достижения, если звёзды на руку хорошая наследственность получить помогла, а в дружине лишь он, да боярин. И не понять: скромничает так или просто стесняется. Зато разговор о Лене «Второй» поддерживал охотно, всё ему интересно было. Даже не факты интересны, а мысли её, ощущения от событий. И сразу об увлечениях, о кино, о книгах, да казалось, на любую тему с загадочным бояричем говорить можно и уверенной быть, что тому не наскучит, не свернётся беседа. А ещё он, в сложной ситуации, всегда совет дельный дать мог. Настолько дельный, что Лена проверяла даже — у бабушки спрашивала. Удивительное дело мнения старшей Антошевской и четырнадцатилетнего подростка совпадали почти во всём. Как такое возможно? Загадка. И ещё одно, странное: во всех его рассказах, во всех сообщениях не замечалось даже намёка на романтику или на более близкое знакомство. «Второй» не флиртовал, в ухажёры не набивался, так, друг виртуальный всего лишь. Умный друг, интересный, но не более. Боярышню это с одной стороны радовало, а с другой: немного досадно было. И чего больше — радости или досады Лена не понимала, но чувствовала, что начинает скучать за, чуть насмешливыми, комментариями боярича, когда тот долго в сети не объявлялся. Потому и планшет далеко не убирала. Впрочем, сегодня она обновляла страницу не от скуки. Пару дней назад, не выдержала Антошевская — поделилась с подругами интересным знакомством. Те, что удивительно, глумиться не стали, а напротив — заинтересовались и потребовали фото собеседника предъявить. А его-то и нет. Тут Элька и высказала мысль: а что как этот самый «Второй» в жизни старый толстый извращенец и общаясь с ней слюни на экран пускает да похабства всякие воображает. Ну или попросту урод, эту мысль уже Лена сама додумала. Не то чтобы она сходу поверила, нет. Но некая тревожность в мыслях поселилась. Действительно: чего скрытничать? У неё вон в профиле фото выложены, и студийные и просто удачные, что подруги на телефон сняли. А этот «Второй» даже имя настоящее разглашать не стал. Раньше Лену такая таинственность не сильно беспокоила, правду сказать, она об этом и не задумывалась. А теперь вот озадачилась и, слегка посомневавшись, все резоны загадочному бояричу вывалила. И ждёт в нетерпении: ответит он или вовсе удалит страницу. Ждёт да ноготками нервно по столешнице, в кондитерской Дато, постукивает. Подруги дела гимназические обсуждают, капучино прихлёбывая, она тоже в разговоре участвует, но нет-нет, да и косится на планшет, стесняясь своей несдержанности. Не уследила за обновлением — сигнал нового сообщения билинькнул неожиданно, даже вздрогнуть заставил. Открыла, затаив дыхание, а там фото — молодой симпатичный, или скорее красивый, парнишка, с изрядной примесью нихонской крови насмешливо в камеру улыбается. Стрижка модная, костюм не из дешёвых, подпись к фото — «А зовут меня Василий» и двоеточие с обратной скобкой. Отчего-то Василий этот не любил пользоваться стандартным набором пиктограмм. — Ух-ты! — восхитилась Светка, заглядывая в экран через плечо подруги. — С ума сойти, — какой хорошенький! — согласилась Оля, пристраиваясь с другой стороны. — И мне, и мне покажите, — занервничала Элька, — и пусть ещё пришлёт, а то мало ли где он эту фотку нашёл. Однако, не дожидаясь просьбы, планшет сигнализировал о новом сообщении, и ещё, и ещё. Видимо боярич решил полностью развеять девичьи сомнения, вот и высыпал всё, что на диске имелось. Вот он в гимназии за партой, а вот на рыбалке. На тренировке, за столом, с друзьями на роликовой доске катается. И ещё одно фото, что привлекло всеобщее внимание. Там Вася, на полигоне видимо, рукав спортивной кофты задрал и звёзды демонстрирует. Но не это вызвало всеобщий ажиотаж, совсем не это. В кадре ещё один паренёк оказался, в такой же спортивной форме и удивительно на боярича Васю похожий, разве что чуть субтильнее сложен и волосы гораздо длиннее, на затылке в низкий хвост завязаны. Парень не позировал, вообще в камеру не смотрел. По всему видать, упражнялся с каким-то диковинным копьём. И в упражнении этом рукав у него как и у брата (очевидно же, что у брата) поддёрнулся и на руке две звёзды воинских чернели. — Ой! — хором заголосили за спиной у Лены. — Кто это? Это брат, да? А зовут как? Пусть познакомит, или ссылку на профиль даст. У тебя уже один красавчик есть — нам тоже хочется! Антошевская, нервно дёрнув уголком губ, скоренько превратила это словоизвержение в буквы, да и отправила их комментарием к фото. " Это боярин мой, — последовал незамедлительно ответ, — но соцсети он не жалует«. И всё, отключился Василий. Обиделся, что ли? *** — Вася, — проныла Марина, — братиш, Васенька! Сентябрьское солнце жарило совсем по-летнему и сосновая хвоя, одуряюще пахла разогретой смолой. Только трава выдавала приближающуюся осень. Ранее сочная и прохладная, в отсутствие дождя она стала сухой и ломкой, а ещё неприятно пылила, стоило лишь провести рукой. Вот на этой-то траве и возлежала Марина. Впрочем, возлежала исключительно в фантазиях. Скорее валялась несуразной корягой в том месте, где её застало объявление Фомы об окончании занятий. Валялась неудачно вывернув левую ногу и не имея сил исправить позу. — Васька, стервец, ты там жив? — Нет, — донеслось откуда-то справа, — я умер и уже завонялся. — Ой не лги мне Василий. Боярину ведь лжёшь! — сурово, как ей казалось, заявила Марина. — Отстань! — простонал лживый братец. — Вася, я пить хочу. — Ладно, — согласился Вася, — пей я не против. Марина задумалась над аргументами. По всему выходило, что лживый симулянт за водой не пойдёт. — Я боярин, — попыталась надавить авторитетом она. Тишина в ответ, и размеренное сопение. Похоже этот дезертир спать вознамерился. — А ещё я девочка, — опустилась до грязных приемов Марина, — девочкам помогать нужно. — Не, — лениво отозвался Васька, — ты боярин, а бояр-девочек не бывает. Я в гербовнике смотрел. Ситуация складывалась неприятная. Пить хотелось нестерпимо, но подниматься и идти за водой, было откровенно лень, потому Марине пришлось прибегнуть к шантажу. — Знаешь, братиш, — вкрадчиво начала она, — а я всё же договорилась на свидание с этой как его кицунэ 82, откуда только такая страсть к нихонщине, так вот, как договорилась, так и отменить могу. — Зараза, — ругнулся Васька и поплёлся к лавочке, на которой покоилась упаковка пластиковых бутылок. — Блаженство, — томно выдохнула Марина, напившись, облившись и снова отваливаясь на траву, — а скажи-ка мне, братец, отчего Анатолий Ильич так недоволен был, когда вы с Формой на камень щиты повесили. У меня ведь они действительно не выходят, а с нагинатой так и запросто. Вроде ж радоваться должен. — Чему радоваться? — фыркнул боярич. — Нагината твоя не панацея. Или ты по улицам с оглоблей ходить станешь и в сортире с нею сидеть? — Зачем? — не поняла Марина. — В пятне же всегда заранее подготовиться можно. — В пятне-е, — насмешливо протянул Васька, — кто нас туда ещё пустил бы. А зачем... Деда нашего в вертолёте сбили, Настькин жених на машине разбился, дядьку, того что за границу удрал, гранатой подорвать пытались, да он щит накинуть успел. Вот и думай теперь зачем. «Однако, — озадачилась Марина, — а я уж решила, что в сказку попала».