Дура

Ребят, очень много ерунды в личной жизни случилось, потому извините за задержку) Боярин Дуров Анатолий Ильич в седьмой раз, наверное, пересматривал скандальное видео с участием Василисы. Остальные ждали. Под остальными имелись в виду: Фома, как личный учитель; Татьяна Кирилловна, как человек, что занимается всеми внутрисемейными делами и фактическая хозяйка поместья. Да ещё Норико позвали. Зачем позвали самим не ясно, тем не менее вон она, сидит себе, в окошко пялится. — Что думаешь, Фома? — Дуров двинул планшет по столу. Рыжик даже не взглянул на экран, мол, насмотрелся уже. Лишь тоскливо покосился в сторону шкафа где, как он знал, у боярина бутылочка коньяку припрятана. Татьяна Кирилловна укоризненно языком поцокала, осуждая столь легкомысленное отношение к серьёзному вопросу. А вопрос и верно был серьёзен — как дальше быть и что с Василисой делать. — Фома! — напомнил о себе боярин. — Ну что, Фома?! — вздохнул тот. — Я тебе своё мнение еще, когда сказал: воин она. Вот такой вот странный, но при этом безумно талантливый воин. А что до этого, — он кивнул на планшет, — так ничего я тебе не скажу: не знаю потому что. Даже теоретически не представляю, как такое учудить можно. Ты — боярин, тебе эти силы ближе. И если уж ты не понимаешь так куда мне — убогому. Дуров перевёл взгляд на жену, нет, не на первую, на нихонку. — Да, — сказала Норико, а более ничего не добавила. Вот и гадай теперь, что это за «Да». — Ясно, — вздохнул Анатолий Ильич, — воин. Талантливый. Вопрос в том — нужен ли такой воин роду? Нет, серьёзно, не проще ли будет придержать разрезвившуюся девчонку? Пусть без суеты развивается, самое необходимое получая, а после замуж её, за артефактора какого-нибудь или за боярина, из разорившихся, чтоб в род войти захотел. А там — внуки пойдут: чем не вариант? — Нельзя резуби замуж, — неожиданно включилась Норико, — обидится — худо будет. — Кому? — удивился боярин. Но нихонка лишь отмахнулась. — А я вот, что скажу, — права Норико, — поддержала Татьяна Кирилловна вторую жену, — и дело даже не в суевериях нихонских, хотя и их сбрасывать со счетов не следует. Норико удивлённо взглянула на говорившую и, Дуров готов был поклясться, сдержала смешок. — Так вот, — продолжила Таня, — не только в этом дело. Ты, Толя, только не обижайся, но в вашем роду уже лет сто, наверное, сильных воинов не было. — Больше, — что-то прикинув в уме согласился Анатолий Ильич, — гораздо больше. — Ну так и не мне тебе рассказывать, как такой застой на отношение к роду влияет. Неофициально, разумеется. Тут никаких заслуг и финансов не хватит: доказать, что не вырождаются Дуровы, что кровь не выдохлась. Тем более, после таких-то сложностей с наследником. Фома согласно покивал, всячески одобряя сказанное боярыней. — А с делом семейным, — продолжала Татьяна Кирилловна, — пусть и дальше Алёшка управляется: оно ему, вроде как, нравится. — По закону: Василиса главой рода будет, — вяло возразил боярин. — Так то — по закону, а по факту? — Ладно, — смирился Дуров, воин так воин. А с замужеством как? Сама понимаешь — хорошую партию уже сейчас присматривать нужно. Господи! — схватился он за голову. — Две звёзды — это что: ей два мужа полагается?! А если нормально развитием заниматься, то гораздо больше. — А давай у неё спросим, — предложила Норико, — хуже не будет. И опять улыбнулась чему-то. *** — Анатолий Ильич, опомнитесь! — паниковала Марина. — Какой замуж? Ранние браки до добра не доводят! И через три года не хочу! И через пять! Где это видано — боярина замуж? Наследников вон Васька пусть делает, а меня не трогайте. — Ты просто маленькая ещё, — пыталась урезонить её Татьяна Кирилловна, — поверь мне: с возрастом всё изменится. Но озаботиться будущим стоит уже сейчас. Марина затравленно оглянулась: боярин являл собой воплощённое раздражение, Фома грустно гипнотизировал ничем ни примечательный шкафчик, а первая жена Дурова искренне недоумевала, откуда такая упёртость. Ведь все девочки хотят замуж, по умолчанию. И только Норико коротко взглянула, вроде как, с пониманием и сочувствием, но, скорее всего, показалось. — Нет! — твёрдо заявила Марина. — Ничего не изменится. — Пёс с тобой, — раздражённо махнул рукой боярин, — мне же проще. Только в подоле принести не вздумай, пришибу. И ещё, до марта из поместья ни ногой — наказана. Иди, тренируйся, коли ты воин. Да, репетиторы жалуются, что ты в испанском слаба так если к весне не исправишься, домашний арест продлится. «Ну, хоть так», — решила Марина и, энергично кивнув, выскочила из кабинета. А что тут скажешь? Нет, персонажи из книг уже давно прогнули бы родичей и с собой считаться заставили. Ну, так на то они и спецназовцы-айтишники с навыками управления. Марина прогибать под себя не умела, ни в прошлой жизни, ни, тем более, в этой, четырнадцатилетней. И, слава богу, что вопрос с замужеством разрешился, без излишних откровений. Сурово здесь, в боярских родах, к этому вопросу подходят. Конечно, и дома тётушки — дядюшки на совесть давили пока Марина прямым текстом им всё не высказала, но здесь устраивать повторный каминг-аут ей казалось не своевременным. Ни к чему родне лишние знания. Потом может быть, если понадобится. Так и пошла, тренироваться — раз уж велено. На полигоне было холодно и мокро. О снеге синоптики даже не заикались, а вот дождь обещали с завидным постоянством. И не врали, что примечательно. Благо почва здесь, в сосновом лесу, песчаная, не то раз за разом Марина оскальзываясь, в лужи бы падала. Впрочем, и так промокла и извазюкалась как порося. Такой её Фома и застал: злой, грязной и остервенело мишень штурмующей. — Чем занята? — поинтересовался Рыжик беззвучно, подкравшись. Марина на эмоциях чуть было и его кулаком в голову не угостила. — Нервы, боярин, нервы. — менторски заметил Фома. — Если ты воин: так держи себя в руках, а ежели девица малолетняя тогда наверх шуруй обсыхать и женихов присматривать. Боярин злобно засопела, но после, уяснив, что тренер её примитивно провоцирует, успокоилась. Она вообще по натуре была флегматик и откуда такие эмоциональные всплески взялись, не понимала. — Унялась, — довольно резюмировал Рыжик, — вот и добре. Ты пойми, я не Дуров: мне все эти ваши дела семейные — побоку, а вот учить, коли уж взялся, предпочитаю на совесть. Чтоб потом всякая падла мне в нос не тыкала, мол, какой учитель — такой и ученик. Чтоб, значит, стыдно за тебя не было. — Справимся, Фома, — отмахнулась Марина, — я в норме. Тот прищурился хитро, бородку почесал и кивнул соглашаясь. — Вижу что в норме, а раз так, то покажи-ка мне, чем ты мужиков тех во дворе припечатала. Сколько живу — эдакой формы не видел. — В смысле — не видел?! — удивилась Марина. — Это ж стена, которую вы все толчком зовёте. Что удивительного стенкой человека придавить? Хоть бы и двух? — Стена? — переспросил Фома. — Тьфу ты! Толчок? Обычный толчок? — Ну да, — подтвердила боярин, — обычный. Я-то других заклинаний, в смысле, форм не знаю: вот использую стену по-всякому. Чтоб лезвие сделать — ребром разворачиваю, чтоб иглу — в трубочку скручиваю. Что не так? Выглядел Фома после таких откровений как ... да пёс его знает как. Так, наверное, Ньютон выглядел, когда яблоком по маковке отхватил или голый Архимед, по улицам с дикими криками носящийся. — Здесь будь, — коротко распорядился он и умчался в неопределённом направлении, — и силу не трать. Добавил на бегу. — Так холодно же! — крикнула ему в спину Марина, но Рыжик уже не услышал. Или не посчитал нужным ответить. Впрочем, отсутствовал он не долго. Примчался взъерошенный, а в руках фигурка абстрактная из металла. — Смотри внимательно, что я сейчас делать стану. — даже не отдышавшись, скомандовал он и фиговну хитрую крутанул. После взбежал в воздух, как по ступенькам, и через забор сетчатый перемахнул. И обратно. — Повторить сможешь? — Ух, ты! — изумилась Марина. — А что так можно было? Чуть подумав, она построила перед собой наклонную стенку, да по ней и побежала. На середине пути, где-то, пришло ей в голову, что высоковато она забралась и надо бы спускаться уже, так она развернула поверхность влево и вниз направила. — Так? — спросила Марина приземлившись. — Правильно? — Стена? — вместо ответа поинтересовался Фома. И получив подтверждающий кивок, скомандовал, — домой идти сушиться, а сам к Дурову поспешил. *** — Одна форма, — горячился Рыжик, размахивая руками, — понимаешь, одна! Другим, говорит, не учили. И знаешь, я, кажется, понимаю, отчего так. Боярин лишь подбородок вверх вскинул: говори, мол. — Да потому что — дура! Извини Толя, но это так. Да выглядит она умной, взрослой (даже слишком), и всё понимающей. Но это заблуждение, видимость одна. Василиса ничего не знает, и это не о науках сейчас. Вот смотри: вся детвора боярская, да и простолюдинская тоже, с младых ногтей о техниках воинских знает. Книги, кинематограф, рассказы очевидцев все в этом варятся. Все, кроме боярина Дуровой. Она-то ничего этого не знает, она этих фильмов не смотрела, книг не читала. Вот и воспринимает силу как нечто утилитарное. Как инструмент, скажем. И применяет этот инструмент по обстоятельствам, потому что другого не дали. — Так мы ж давали! — возмутился Анатолий Ильич. — Не, — покачал пальцем Фома, — не давали, а лишь показывали и то издали. Поди, пойми, что это: циркуль или секстант? Дуров задумался. Надолго. Брови хмурил, затылок ладонью тёр, пару раз что-то сказать пытался, но одёргивал себя. — Ладно, — решился он на конец, — ладно: мысль твоя мне ясна и думаю, она верна. В другом вопрос: делать-то что? Как дальше быть? — А я не знаю, — радостно улыбнулся Рыжик, — вернее знаю, но как правильно не пойму. В смысле тут два варианта развития прослеживается. Одно если всё так и оставить, подождать пока она до потолка использования своей «стенки» не дойдёт, а после новую форму ей дать. Пусть и над ней извращается. Или по-другому. Пусть сразу новые формы учит, да побольше, чтоб сразу на привычный способ переходила и дальше развивалась за счёт прироста силы. И тот и другой способ могут удивительный результат явить, а какой выбрать не знаю. Самое паскудное, что одновременно их использовать не выйдет. Так что, решай боярин, как дальше воина растить станем. — Подумаем, — решил боярин, — посмотрим да подумаем. *** Алексей Владимирович Глущенко откровенно над собой подтрунивал. Ну, в самом деле: расследование его, касательно княгини Ольги, всё больше походило на какой-то фарс. Нет, доступ ему оформили и даже специалиста филолога выделили, предварительно запугав того до невозможности, и ради чего спрашивается. Глущенко понимал, конечно, что такая фигура не останется без внимания пиарщиков от истории и что знания в гимназическом детстве усвоенные с истинной имеют, мало общего, мягко говоря. Но в таких масштабах?! С таким-то размахом?! Вот что он знал? Княгиня Ольга — жена Игоря сына Рюрика, а вот шиш! В записях, специалистом переведённых, оказывалось, что тот самый Игорь к призванному варягу отношение имел постольку поскольку. Выходило, что у Рюрика один ребёнок был. Дочь! И угадайте кто? Дальше: сожгла княгиня древлян, и городища их порушила, за убийство мужа обидевшись. Ну, может быть, может и обиделась, только на самом деле никого она не сжигала, а скормила всех тварям потусторонним. Оптом, так сказать. А то, что Святослав Игоревич, когда ромеев на Балканах, гонял, маму с собой в поход захватил — это как? Это для чего? Нет, если принимать во внимание, что она воин и воин сильный, тогда да. Но доказательства где. Где описание ранга, родового оружия. Рюриковичи вон до сих пор на предплечье изображение меча таскают. А Ольгу с копьём описывали. Ещё одно косвенное доказательство, особенно если вспомнить, что Василиса нагинатой вместо кистеня на полигоне размахивает. А тот факт, что внука её — Владимира не новгородцы прибили, а сама она лично на копьё насадила. Да ещё и мать его — Малушу прибила после. И что интересно, ключница эта ученицей самой Ольги оказалась да ещё как бы не княгиня лично её под сынулю подложила. Спрашивается: чему же она девку учила? Словом, жизнеописание этой лютой тётки больше смахивало на приключенческий роман, чем на исторические хроники. Много сплетен, ещё больше домыслов и ничего по нужному вопросу. Нечто среднее меж сомалийским сериалом и историческими детективами Даниэля Бранте. Получалось, что информации много, но выводы из неё делать — никакой возможности нет. Личный помощник государя был уверен на сто процентов в воинском таланте княгини и, на процентов шестьдесят, в талантах Малуши. Но отчего секретность такая? Почему всё так скрыто? И это если не говорить о нихонцах. Вот, кстати, а что там, у узкоглазых приключилось, раз они всякое упоминание о таких бабах к государственной измене приравняли? И как узнать? Да ещё и Василиса эта учудила, а кому расхлёбывать? Кураторства с него никто не снимал — вот и пришлось Алексею с этими сетевыми энтузиастами разбираться да команду давать на удаление роликов. *** Не получилось у Марины до марта управиться: только в середине апреля её в город выпустили. И даже не испанский тому виной. Фома будто сдурел — заставлял из стены всяческие извращения придумывать. Ну ладно предложил, как с парашютом прыгать — после подъёма вверх создать над собой купол труда не составило. А как расценить то, что он от неё кислотные лужи делать требовал или мины по команде взрывающиеся? С лужами, кстати, ничего не вышло. И с минами тоже. Вот не приспособлена стена для таких фокусов, а новые формы злой Рыжик показывать не захотел — мала ещё, говорит, и всё тут. Ну, мала — так мала: Фоме оно виднее. Однако в поместье сидеть надоело до синих слоников, и потому Марина снятие карантина приняла как избавление от рабства. Васька её в свою компанию затащил, с ровесниками познакомил. С одной стороны Марине скучно показалось с детишками время проводить, а с другой как-то и ничего вроде. Даже нравилось, и забавно было, будто детство школьное вернулась. Они тогда по вечерам в детский садик ходили, оккупируя беседки в кустах черёмухи. И непременно с гитарой, на которой каждый, в силу своих талантов, что-то изображал. А ещё Димка Егоренко, который в их компании считался мажором, магнитофон двухкассетный притаскивал, и они слушали Цоя и Чайф под пиво из местной забегаловки да неумело забитые косячки с беспонтовой травой. Или это уже позже было, не в пятнадцать — Марина не помнила. Да, гитары уже не было: не в моде теперь самодеятельность, да, вместо кассетника колонка, подключенная к телефону, и звучит из неё не СашБаш или, на худой конец, Металлика, а рэп на испанском. Так и что? Что с того если вокруг не дошкольное заведение восьмидесятых, а грибки на речном пляже, что вместо дрянного пива детишки дорогой алкоголь притаскивать ухитряются и закуски в пакетиках. Пусть их. Зато атмосфера детской глупости и некоторой обезбашенности никуда не делась. И возможность пережить это ещё раз не в смутных воспоминаниях, а наяву: дорогого стоила. А ещё там была Даша. О, Даша это отдельная история, Марина не понимала, откуда берутся такие девочки, девушки, женщины. Складывалось впечатление, будто их искусственно выводят с одной лишь целью — соблазнять. Всех. Эта всегдашняя полуулыбка, этот чуть надменный взгляд человека знающего чуть больше чем окружающие её малолетки, эта аура чувственности, которая просто размазывала по земле, не оставляя и шанса на сопротивление. Марина никогда не могла таким барышням отказать. Ни в чём, начиная от разрешения списать домашку и заканчивая заселением на собственную жилплощадь. Причем, не требуя взамен ничего, даже словесной благодарности. Просто оттого, что они такие. Вот та же Даша: и не сказать что красавица, да и интеллект её оценить случая не представлялось, но когда она оказывалась в Васькиной компании все молча, внимали и торопились удовлетворить любой каприз малолетней дивы. Ну как так? Марина помнила себя в этом возрасте: так её кроме книг и спорта ничего не интересовало. Нет, ежели на чистоту, на красивых девочек она и тогда засматривалась, но исключительно из соображений эстетики. По крайней мере, ей так хотелось думать. А тут какое-то врождённое кокетство и умение манипулировать жертвами этого самого врождённого. Она говорила себе, мол, тебе, дуре старой, за пятьдесят уже: пора бы себя контролировать. Но нет, стоило Даше этой появиться и рот сам собой в улыбку дебильную растягивался, а руки дрожали от желания угодить малолетней стерве. Аж до мая. Марина уже успела своё пятнадцатилетие здесь отметить да порадоваться обещанным Фомой новым формам, и тут звонок. Ночью, блин! Ночью она предпочитала спать, а не разруливать проблемы много о себе полагающих девиц. Но и не ответить не могла — Даша же! Та долго не рассусоливала: сходу заявила — «Спасай меня» и геолокацию сбросила. Марина и задумываться не стала, влезла в кроссовки, куртку кожаную набросила и в гараж. Благо там помимо машин и двухколёсная техника хранилась. Прав у нее, конечно же, не было, но ведь Дашу заразу мелкую спасать надо, так что правилами пришлось пренебречь. По ночному городу долетела быстро, даже и не заметила как. Всё же есть в мотоциклах и скутерах, что-то особенное, что даже в дорогом купе элитной машины не прочувствовать. Какое-то ощущение свободы и вседозволенности, эдакое рафинированное бунтарство. Собственно говоря, всё оказалось, так как она и ожидала: дорогой дом отдыха, круглосуточный ресторан без фейсконтроля и эта малолетняя глупость в окружении поддавших парней лет двадцати с гаком. Классика жанра, что уж там. Взгляд у Даши осоловелый: видно, что из последних сил держится, чтоб не отрубиться. Марина вздохнула тяжко, ещё раз себя «дурой» обругала да и пошла ситуацию выправлять. — Я это забираю, — сходу заявила она, оценивая способность Даши передвигаться самостоятельно. — А ты, собственно говоря, кто? — поинтересовался русоволосый парень, явно бывший заводилой в этой компании. Любое сборище Марина считала по определению хищной стаей и в конфликтных ситуациях вела себя соответственно. Вычисляла лидера и общалась уже исключительно с ним, когда поддавливая, когда уступая. Так она и сейчас поступила — встретилась взглядом с говорившим и более глаз не отводила. — Сестра я её. — А больше на брата похожа, — хохотнул кто-то слева. — Могу синьки показать, — заявила Марина, не оборачиваясь, — в доказательство, но это уже пройдёт как развращение несовершеннолетних. Этой, — она махнула в сторону Даши, — тоже, кстати, семнадцати нет. Так что рискуете ребята. Народ за сдвинутыми столиками загомонил, то ли возмущаясь, то ли, напротив, одобряя происходящее. Марине это было не интересно: стая всегда за лидером следует. А лидера речь её явно раздосадовала — вон как зыркает недобро. И не пьян он — это ей показалось поначалу. — Что-то не похожи вы на сестёр, — снова тот же голос, — ты на вид чистая нихонка. — Мама гулящая была, — в той же манере ответила Марина, продолжая давить взглядом, — не смогла устоять перед красивым военнопленным. — Зря волновалась, — заговорил, наконец, предводитель веселящейся молодёжи, — никакого урона здоровью и чести твоей сестры мы не нанесли, и наносить не планировали. В том слово своё даю, слово боярина Александра Чарнецкого. Сказал и два клинка в руках явил, в подтверждение слов видимо. Клинки непривычные, видом на кукри похожие, по крайней мере, Марина такие на картинках видела. А народ-то за столами загомонил: видать не все о боярском происхождении Александра этого знали. Даша даже икнула от неожиданности. Вот и что теперь делать? Почему ей этикет с правилами не преподавали? — Верю тебе боярин, — импровизируя, заявила Марина, — и претензий к вам не имею. В том даю слово боярина Василисы Дуровой. Ну и нагинату в руке материализовала, на всякий случай. В зале от удивления и вовсе тишина сделалась, только Дашка опять икнула. Хотя может это на неё с перепою, икота напала: кто знает? — Василиса ...? — через паузу выдавил из себя Чернецкий. — Анатольевна, — пояснила Марина, — но можно просто Вася, — и, стянув рюмку у Даши в себя её опрокинула. В рюмке оказалась текила, что Марину порадовало: водку она недолюбливала, да и компания выяснилось, была ничуть не агрессивной. Очень даже приятные ребята, боярин так вообще душка. И текила хороша, вот прям натуральная, не тот суррогат, что ей в Египетских отелях пить доводилось. Словом Даша, благополучно заснувшая на диванчике, временно была позабыта, а Марина, обняв Чарнецкого за шею, громко доказывала собравшимся преимущество древкового оружия над остальными видами. И откуда только слов таких набралась? *** Когда Василиса не явилась на утреннюю тренировку Фома не забеспокоился. Хоть и не случалось такого ранее, но мало ли. Однако будить лентяйку всё же пошёл, на ходу обличительную речь заготавливая. Только, чудное дело, в комнате боярина не оказалось. На кухне тоже. Вообще нигде в поместье. Разбуженный Васька очумело тряс головой и никак не помогал в поисках. К тому же выяснилось, что мопед из гаража делся куда-то, тот, что жёлтый. Пробовали звонить, но на том конце трубку никто не брал. Тут уж поневоле забеспокоишься. Надо сказать, что Анатолий Ильич всем детям на телефон следилки установил. Во избежание, так сказать. Вот по этому-то приложению и выяснили, что пропавшая боярин, в пансионате «Сосенки» обретается. Пансионат дорогой, пафосный. Дуровы его когда-то выкупить хотели, но не потянули финансово. И что ей в такую рань там делать? Разбираться поехали вдвоём Фома с боярином. И только оказавшись за воротами, сразу услышали: на территории магический бой идёт. Ну мудрено не услышать когда от дальнего края то гулко бухает, то свиристит противно, а ещё кто-то вопит возбуждённо. Спасатели как услышали эдакое безобразие, так, не сговариваясь на звук ринулись. Прибежали. Оказывается в этих «Сосенках» и полигон имелся, по последнему слову магической науки оборудованный, вот на этом самом полигоне безобразие и творилось. Нет, ну а как ещё назвать происходящее? В центре площадки здоровенный парняга лет двадцати с гаком в дорогом костюме малые формы огня с клинков разбрасывает да щиты мощные ставит. А вокруг него разъяренной блохой скачет мелкая Василиса и те формы на свои хитрые стенки ловит да назад отправляет. — Вот, что ни говори, Толь, — довольно крякнул Фома, — а девку я хорошо учу. Вишь чего вытворяет. Но пороть, конечно, надо, — добавил он, немного поразмыслив, — Зря ты миндальничаешь.