Белое дело, чёрная навь

Фашизм является итальянской светской вариацией белого движения. Русское белое движение более совершенно, чем фашизм, благодаря религиозной составляющей.

И. А. Ильин, “О русском фашизме”, 1928 г.

Непогодилось. Поднявшийся ветер нагнал невесть откуда снежные тучи. Сумерки сгущались быстро, но для блуждавших в незнакомом лесу казаков страшнее темноты была набиравшая силу метель. Ёлгин, как самый зрячий, снова возглавил отряд. В таких условиях идти решено было к церкви, которую приметили днём, ещё до деревни: она, явно брошенная, со сбитым колоколом и сорванными лилиями, одиноко стояла на холме. Поутру оттуда наверняка видны будут другие деревни, сколько их есть тут, попрятавшихся в лесу да болотах. Ёлгин надеялся, что удастся определить направление, куда ушёл неведомый союзник. Пока же это было ближайшее известное строение, где можно укрыться, не опасаясь встретить прямой отпор или удар в спину. Если уж люди отвернулись от храма ради милости пришлой нави, то вряд ли так скоро вспомнят дорогу к нему. Даже те бабы, которых Ёлгин приказал выгнать в поле, лишившись крова, потянулись печальной вереницей в другую от холма сторону. Что, кроме прочего, значило: нет возле церкви партизан или ещё какой силы, у кого погорелицы стали бы искать защиты. Последнюю часть пути шли с большим трудом: сбились, не зная здешних троп, свернули нечаянно в глубокий снег. Фарисей, орловский рысак, и тот вяз чуть не по брюхо, что уж говорить о низкорослых монгольских лошадках казаков. Ёлгину пришлось оставить Фарисея у церковного крыльца с подветренной стороны и пешком спуститься за дровнями, чтоб помочь затащить их наверх. Он видел, насколько устали и замёрзли люди, и решил, что лучше справится сам. Что ж, зато им впредь наука: не следовало торопиться сечь и жечь вперёд приказа. Васильев правил клячей, а Ёлгин подталкивал дровни сзади. Упыри — твари семижильные, но одной только богатырской мощи недостаточно, когда ноги разъезжаются и тонут в сугробах. К тому же Ёлгин по въевшейся за без малого столетие привычке поостерёгся слишком уж явно демонстрировать небывалую удаль, даже когда единственный человек рядом вряд ли бы её заметил. Знали бы эти рьяные солнцеславы, кто их командир на самом деле, — убили бы сразу... Впрочем, нет, не сразу: лёгкой смерти еретикам не положено. Ёлгин видел, с какой выдумкой исполнялись нынче казни, и иллюзий на свой счёт не испытывал. Порой, наблюдая, как людей топили в проруби, топтали лошадями, а то и обвязывали соломой и поджигали, Ёлгин с кривой усмешкой примерял на себя, гадая, когда же придёт и его черёд. Его уже убивали раньше, в других жизнях, когда звали его не Варламом Родионовичем Ёлгиным, а совсем иначе; но то были шуточные для немёртвого смерти, не всамделишные. Повезёт ли в этот раз выкрутиться, уйти от судьбы? И кто его достанет — враги ли, свои ли? Хуже, если свои — не только оттого, что обиднее, ведь он одно с ними дело делал, помогал им искренне. Но и оттого, что красные безбожники безграмотны, а родные солцеславы наверняка знали, как правильно извести со свету упыря. А жить-то хотелось! Всё-таки вечность впереди. Он ведь мог всё бросить, не рисковать дальше бессмертной головушкой. Снять с плеч окантованные погоны, а там при случае и сменить офицерскую шинель на гражданское платье. А даже и без дезертирства мог обойтись: всего-то симулировать болезнь и затеряться среди тифозных, которых десятками оставляли в госпиталях и в сёлах по пути. Пусть другие дальше бьются с краснобесами, пусть союзники присылают войска. Он мог бросить почти проигранное уже дело — да не стал. Благородство обязывало защищать родную землю до последнего. Но вот, наконец, крутизна подъёма сменилась малозаметным уклоном, где дровни вместе со скарбом можно спокойно отпустить. Дальше сами справятся. Ёлгин выпрямился и с немалым удивлением обнаружил, что к перилам церковного крыльца привязаны теперь и все десять казачьих лошадей. Животные тесно жались друг к другу. Тем, что оказались в серёдке, не хватало места, тех, что с краю, хлестал по бокам пригоршнями снега порывистый ветер. Что могло заставить прирождённых всадников так поступить со своими конями? Не дожидаясь, пока Васильев найдёт куда пристроить злополучные дровни, Ёлгин, не потрудившись отряхнуться, ввалился в притвор. С дюжину толстых свечей зажгли в молельном зале, рыжие отблески едва разгоняли тьму — скрытые в стенах храма зеркала, что должны были преумножать свет, то ли сняли, то ли завесили. Девять казаков стояли в центре зала и молча, не снявши папах, разглядывали учинённое святотатство. Семеро покойников висело под куполом в ряд. По состоянию тел Ёлгин сказал бы, что они тут уже дня три, может, больше. Кто такие — понять трудно: нынче и знаки различия, если вообще есть, не самый надёжный признак, а оборванцами ходили и отступающие белые, и набранные из кого попало красные, и ушедшие в леса дезертиры, и просто разбойный люд. По шинелям ясно только, что не простые селяне и не священники. Потому-то казаки и не спешили головы обнажать: мало ли, вдруг висельники не заслужили и доброго слова. — Ну, — сердито спросил Ёлгин, — чего встали, будто смерть впервые видите? Они видали и не такое. Первое время, догоняя армейские части Колчака, Ёлгин ориентировался по таким вот гирляндам, как их тогда называли, — на каждой пройденной станции местных вешали десятками, будто бы без разбора. Или смазывали людьми рельсы — связывали по двое и выкладывали под паровоз. Такой след упырь чуял издалека. Но в последнее время попадался он редко — то ли колчаковцам надоело, то ли отряд Ёлгина окончательно отстал и заблудился. На первый взгляд, эти семеро могли указывать на близость Сибирских войск. Да вот только не стали бы белые казнить прямо в церкви. Даже в заброшенной. — Это Гришка Ещё Разок тут гулял, — подал голос хмурый Голых. — Точно он, всё как рассказывают. Ёлгин хмыкнул. — Значит, догулялся этот ваш Гришка. Капище-то разрушили, если он и правда тут был, то и ему крепко досталось. А вы, Ермил Тимофеевич, меньше бы сказками людей отвлекали да больше о ночлеге беспокоились. Снимите-ка лучше этих, а вы, Михаил Прохорович, — Ёлгин кивнул Колотовкину, — помогите ему в этом. Затем ведите сюда лошадей… Храм и так освящать заново надо, не обидится Митра, если мы божьим тварям замёрзнуть не дадим. Остальные: тут рядом должен быть притчевый дом, разыщите, растопите печь, ночевать будем там. Казаки переглянулись, но спорить не стали, разошлись выполнять. Ёлгин тоже вышел — о Фарисее он предпочитал заботиться сам.

***

Ужинали в молчании. Места на одиннадцатерых в доме священника оказалось маловато. Но столпотворение отчего-то в этот раз не раздражало Ёлгина, а, наоборот, по-своему роднило его с отрядом. Несколько часов назад вместе шли на опасного врага, рисковали не только головой, но и душами. Сегодня все остались в живых — повезло. Кто его знает, как оно завтра обернётся. — Я первый в караул, — привычно вызвался Ёлгин. — Под утро Зубин меня сменит. Снаружи выла вьюга. В масляной лампе тихо-тихо потрескивал огонёк на фитиле. Люди спали. Ёлгин глядел в ночь и не видел почти ничего. Мягко ступая, чтоб никого не потревожить, он прошёлся по комнате, в сенцы и обратно, выглядывая в окна на разные стороны. Не то чтобы его одолевала дремота — хотя отдых не помешал бы, — скорее, скука. По окрестностям в такую погоду не пробежишься: упырь, притворяющийся человеком, в холода мёрз так же как человек. Думы все по десять раз уже передуманы, устал он от них. А в доме, как назло, ни толковых книг, ни газет. Ни голову, ни руки занять нечем. Впрочем, рукам он дело всё же нашёл: в красном углу кто-то попортил терафимы, парные фигурки местной святой и её Духа из рода змей. Их измазали чесноком, чтоб сбить пропитавшее фигурки благоухание благодати. Вандалы. Пусть Ёлгин и принадлежал к староверам-бессмертникам Волчьего согласа, но чтил святые символы любой конфессии. Он ещё раз оглянулся на своих, прислушался, точно ли сон каждого из них крепок, и вышел во двор. Там свернул за угол, где потише, обтёр терафимы снегом, затем снял перчатку и надрезал когтем ладонь. Кровь упыря — пусть слабая, но всё же замена вурдалачьему елею. Ёлгин прочёл короткую молитву, завершая обряд освящения. И тут в церкви закричали — протяжно и жутко, на несколько голосов. На мгновение Ёлгин замер, спутав голоса с человечьими и гадая, кого принесла нелёгкая. Осознание ошибки подстегнуло его как хлыстом: — Коней бьют! — он ударил в ближайшее окно, чтоб разбудить остальных и бросился спасать лошадей. Не раз на поле боя он слышал этот душераздирающий вопль, когда подкошенные пулями и снарядами, но ещё живые кони падали на сломанные ноги. Раненый зверь кричит почти так же, как человек, язык боли — он общий для всех. Двери в храм распахнуты настежь, снаружи никого и ничего. Враг внутри: ни стрельбы, ни огней, только крики вперемешку со ржанием, паника. Смерть. Медлить нельзя, там Фарисей. Одним прыжком — через крыльцо, вторым — в притвор, и сразу спиной к стене. Ёлгин один, в правой руке револьвер, в левой — фигурка святой. Кто там, сколько их? В молельном зале кровь, пар от вспоротых кишок, тьма. Непроглядная, мокрая от снега, горячая тьма. Это всё — нелюдь, сплошная громадина чёрного меха. Жадная голодная тварь, и душа — пустая дыра. А голова где? А не видать, всё это — спина. Выстрел. Другой. Третий. Твари всё нипочём, что дробины. Хруст костей на невидимых зубах непрерывен, пиру свинец не помеха. А сабля в доме. Проклятье! — Именем Солнца! — ему нужно внимание твари, нужна её морда, а то шкура слишком толста. Терафим в вытянутой руке смешон и нелеп против эдакой гадины, но так надо, так правильно. Солнце на его стороне. — Изыди, погань! Вон отсюда!!! Ёлгин быстр, он столетний упырь, он видал всякое — и он не успел. Не заметил движения вовремя, чёрного на чёрном: острые иглы вонзились в руку, в щёку, пара завязла в шерсти шинели. Запоздало, краем глаза уловил уходивший в сторону мохнатый хвост — тварь хлестнула помеху шипами. Зато она наконец обернулась — в шерсти на плечах и загривке забелели вплетённые черепа: лисьи, собачьи, мелкого лесного зверья. Из какой седой древности выбралась эта страхолюдина? Он едва разглядел кромешно-чёрную морду — её выдали пар и запах крови из пасти. Ёлгин выстрелил в неё дважды, прежде чем ощутил слабость в пальцах. Револьвер заплясал, пятая пуля ушла в молоко. Яд. На шипах был яд. Снаружи, сквозь вьюгу бежала подмога, всё ещё слишком далеко. Не успеют. Ёлгин опустился на колено, тьма материальная сливалась с тьмой окружающей. Лошади. Лошади больше не кричали. Только кто-то хрипел и тяжело вздыхал в дальнем углу. — Именем Солнца, — повторил Ёлгин, — изыди!.. В глазницах твари полыхнул белый огонь. Она вдруг выпрямилась, встав с четырёх на две ноги, упёрлась сгорбленной спиной в купол — в ней было росту с двухэтажный дом, не меньше — и ударила. Но не Ёлгина. В стену. Церквушка показалась уплывающему сознанию Ёлгина карточным домиком: она содрогнулась, затрещали доски, осыпалась штукатурка. Выстрелы. Крики — не боли, а ярости, родной человеческой ярости. И ещё выстрелы. Люди палили во тьму, они не видели куда, ведь фонарь никто не взял. Ёлгин осел у стены, и только потому не попали в него. Он хотел предупредить их про хвост, про яд и про чудовищные зубы, способные перекусить лошадиную ногу. Но не мог. С грохотом и треском рухнула стена и часть купола. — Граната! — казаки, не разобравшись, что происходит, отскочили обратно на крыльцо, затаились. Правая рука Ёлгина, чуть не выронившая револьвер, крепко сжала рукоять: слабость отступала. Левую, по пальцам которой прошёлся ядовитый шип, упырь всё ещё не чувствовал. Но зрение прояснялось. Его люди снаружи, так близко. Они заняли позицию, ожидая атаки, ответного огня, взрывов из темноты. Ещё пара вдохов, и он вернёт себе голос и сможет отдать им приказ… Тварь почему-то медлила, возилась в оседающей пыли. Неужели по голове балкой задело? Нет, это было бы слишком хорошо. Она не собиралась принимать бой, не пошла через занятые вооружённым отрядом ворота. Ломанулась в проём, на мгновение закрыв его собой весь. Ёлгин снова увидел её голову на фоне метели и неба, удивился странным, будто ажурным рогам — и выстрелил. Попал ли? Тварь исчезла. Сгинула, как не было. Значит, разве что ранил. — Отставить огонь! — крикнул он людям прежде, чем те снова открыли бессмысленную теперь уже пальбу. — Оно ушло. Я сказал отставить! Свечи смогли зажечь не сразу. Ёлгин уже встал на ноги, отказавшись от помощи — нет, он не ранен, пустяк. Кровь тут только лошадиная и, может быть, немного навьей. Крови было много. А тел — ни одного. Что не сожрала прямо здесь, тварь сумела унести. Вот чего она возилась: добычу оставлять не хотела. Одиннадцать скакунов. Одиннадцать. Двенадцатую, испуганную до полусмерти лошадку-тяжеловоза нашли за алтарём — её тварь почему-то не тронула вовсе. — Осмотрите её, — сказал Ёлгин. — Наверняка оберег в гриве спрятан. Селяне, не будь дураки, пометили свой скот. Он подошёл к проёму, надеясь увидеть красные капли в снегу за ним, пока их ещё не замело. Хотя бы одну. Он должен был ранить тварь, отомстить за Фарисея. Крови не было, но он заметил что-то иное. За выступавший обломок балки зацепилась пара листьев, будто бы ольховых — только почему-то чёрных.