Добраться до правды

Над всем устьем реки Клайд, от Глазго до Портдорена, над Овертоном, Дэрроком, Эрдфилленом — городами, расположенными между Уинтонскими и Доренскими холмами и образующими как бы три вершины треугольника плодородной земли на правом берегу лимана, — и над старинным городком Ливенфордом, лежащим в основании этого треугольника, в том самом месте, где Ливен впадает в Клайд, — над всем ослепительно сияло солнце, и, пригретые его чудесным благодатным теплом, люди трудились, бездельничали, болтали, ворчали, плутовали, молились, любили — жили. — город, расположенный по берегу широкой реки. Город этот остался в далёком прошлом. У раскрытого окна общежития сидел парень с иссиня-чёрными глазами и чёрными волосами и читал «Замок Броуди». Высокий и стройный, затянутый в настоящую кожаную форму плотного плетения под обычной оперативной курткой, Эрих Костерман-Ландау небрежно отмахнулся от плановой программы, разрешая студентам самостоятельно выбирать книги и читать вольно. Дом этот представлял собой своеобразное сооружение. Небольшой, таких размеров, что в нём могло быть не более семи комнат, но массивный, из серого камня, поражающий суровой тяжеловесностью и совершенно необычайной архитектурой. Внизу дом имел форму узкого прямоугольника, длинной стороной обращенного к улице. Стены поднимались не прямо от земли, а стояли на каменном цоколе, который был на целый фут длиннее и шире их основания, так что все здание опиралось на него, как животное — на глубоко врытые в землю лапы. Фасад, с холодной суровостью высившийся на этом цоколе, одной своей половиной переходил в круто срезанный конек, а другая половина заканчивалась низким парапетом, который тянулся горизонтально до соединения со вторым таким же коньком над боковой стеной дома. Эти остроконечные выступы имели очень своеобразный вид: каждый из них рядом крутых прямоугольных ступенек переходил в украшенную каннелюрами верхушку, на которой гордо красовался большой шар из полированного серого гранита. Они соединялись между собой парапетом, который своими правильно чередовавшимися острыми зубцами образовал как бы тяжелую цепь из каменных звеньев, кандалами сковывавшую все здание. У того угла, где сходились боковая и передняя стены дома, поднималась невысокая круглая башня, также опоясанная зубчатой лентой парапета, украшенная посредине глубокой ромбовидной нишей и увенчанная башенкой, на которой торчал тонкий камышовый флагшток. Тяжеловесные пропорции её верхней части делали башню приземистой и уродливой, придавая ей сходство с широким нахмуренным лбом, обезображенным глубоким шрамом, а из-под этого лба угрюмо и загадочно глядели два глубоко посаженных глаза — прорезанные в башне узкие оконца. Как раз под башней был вход — невзрачная узкая дверь, весьма негостеприимная на вид, похожая на враждебно сжатый тонкий рот; боковые створки двери круто сходились вверху в стрельчатую арку, окружавшую окно из темного стекла и заканчивавшуюся острием. Окна дома, как и дверь, были узки, без всяких украшений, казались просто пробитыми в стене отверстиями, которые неохотно пропускали свет, но скрывали от посторонних глаз внутренность жилища. Весь дом в целом имел какой-то таинственный, мрачный и отталкивающий вид, и непонятно было, какая мысль руководила теми, кто его строил. Небольшие его размеры мешали ему достигнуть надменного величия какого-нибудь замка баронов, если таково было назначение его готической башенки, бастионов и круто скошенных углов. Однако от этого здания веяло таким холодом, такой суровой мощью, что невозможно было увидеть в нем лишь самодовольную претензию на показное великолепие. Его зубчатые стены производили впечатление холодно-напыщенное, но не забавное, и он, при всей своей нелепости, вовсе не казался смешным. В его грандиозной архитектуре было что-то такое, от чего замирал смех, — что-то глубоко скрытое, извращенное, ощущаемое всеми, кто пристально всматривался в дом, как уродство, как воплощенное в камне нарушение гармонии. — парень пробежался глазами по странице, засунул мешавшую кудрявую прядь за ухо. В комнату бесшумно залез сосед, закинул руку на левое плечо Стефана и вальяжно облокотился на него словами: — Что читаешь? Сосед был прямая противоположность Стефана. Волосы у него светлые, льняные на ощупь, почти бесцветные и заплетённые в две аккуратные косички; он унаследовал от матери её кроткие глаза с поволокой, нежно-голубые, как цветы вероники, испещрённые едва заметными белыми крапинками с тем неизменно ласковым и умильным выражением, которое заставляет думать — что он постоянно стремится всех задобрить. И если лицо Стефана было узкое и острое благодаря скулам и подбородку, но с гармоничными чертами и маленьким ртом, то сосед обладал высоким белым лбом, розовыми, как у восковой куклы, щеками и всегда полуоткрытым благодаря несколько отвисающей нижней губе. Всё это, как и мягкая, неопределённая улыбка, с которой он даже ложился ночью спать, свидетельствовало о природной слабости и ещё не сложившемся характера. Не говоря о разнице в наружности, они резко отличались друг от друга и возрастом и характером, и контраст между ними сразу бросался в глаза. — Это институт подготовки оперативного состава ФСБ Академия ФСБ, правовое обеспечение национальной безопасности. Поэтому пошли на пары, — торжественно произнёс сосед, увлекая Стефана со стула и хватая свою сумку. — А не рановато ли мы идём? — заметил он лениво, поднимаясь как на обычный осмотр. Сосед промолчал и выскочил из комнаты, после чего по лестнице зацокали его каблучки. Из комнаты наверху ей ответил звонкий голос, певуче растягивая слова: — Иду! Подожди меня! Через минуту оба парня вместе вошли в аудиторию. Пока аудитория состояла, разумеется, из одних студентов. Сигнал о приближении препода подал известный раздолбай, после чего жадно завладел мягкой подушкой на стул. Бывший сотрудник ФСБ, а ныне следователь-криминалист и по совместительству преподаватель криминалистики замер у стола, глядя на лица студентов. После того как лектор садился, разрешалось сесть и остальным. Эрих Александрович был новичком на этом потоке, поэтому первым завалился на стул какой-то пацан. Иногда, если Эрих был в особенно благодушном настроении, он милостиво уделял студентам свои шпаргалки лакомые кусочки. И студенты его потока в тот день по его манере держать себя увидели, что этого редкого угощения им не дождаться. Студенты же Стефанова потока безропотно удовлетворились — что Эрих скромнее Адама Ильина и у них больше средств в распоряжении. На лекции студенты писали каждый на свой лад: Стефан — с большим «аппетитом», его сосед по комнате — рассеянно, а какой-то пацан, втихомолку закусивший на лекции, писал — как ковырял подгорелый кусок на своей тарелке с видом существа, слишком хрупкого и слишком обремененного заботами о других, чтобы находить удовольствие в еде. — А почему нам читает не Адам? — на середине лекции спросил пишущий с первых рядов во время небольшого перерыва. Эрих очнулся от задумчивости, поднял глаза и улыбнулся уголками губ. Студенты зашевелились, как внезапно разбуженные ото сна. В эту минуту в аудиторию вошёл с большим металлическим подносом в руках Адам Ильин торопливо, мелкими и быстрыми шажками, наклонившись вперёд и не волоча, как при обычной походке ногу. Обычно казалось, он всегда куда-то спешит и боится опоздать. Она сменил форму на ярко-синие брюки и чёрную шёлковую блузку, но у пояса болталась неаккуратно закреплённая кобура, а волосы растрепаны и висели прядями вдоль щёк. Голова Адама была наклонена набок. Когда-то это делалось из-за напряжения в дни испытаний и бедствий, но время и вечная необходимость спешить сделали этот наклон головы привычным. Обычно же голова стояла прямо. Нос, казалось, тоже отклонился от вертикального направления — быть может, из сочувствия, но вероятнее всего — вследствие нервного тика, который развился у него в последние годы и создал привычку проводить по носу справа налево тыльной стороной руки. — Студенты, блин, долбанутые мешаются, — процедил Адам, поставив поднос на стол перед Эрихом. Тот обнажил зубы, на губах застыла смесь улыбки и оскала. Сквозь улыбку так и сквозила мысль: «Спойлеры, спойлеры ребят». Адам же, поразмыслив о своём, метал из-под насупленных длинных бровей беглые обвиняющие взгляды на своего сына Стефана, сидевшего против него на стуле, где обычно сидел среднячок и которое поэтому было священным и запретным для всех остальных. На лице мужчины так и читалась мысль: «Да подохни ты уже…». Но после вздоха Эриха размеренно, но не задерживая никого, вышел из аудитории. Где-то в душе, хотя Адам никому не признавался, он считал, что студентам очень повезёт. Хотя этим уже повезло с преподом. Для самого Адама он был идеальным наставником, хоть со временем это восприятие отошло на дальний план. Завекафедры уважал Эриха, а его состояния, с помощью заведующего, росли практически в геометрической прогрессии. В случае с Адамом он всегда добивался того, чего хотел, и плевал на то — что думают другие. — Близится сессия, и в силу объективных причин экзамен у вас принимать будут я, — ответил Эрих. От мысли об этом верхняя губа Стефана задрожала. Как этого можно было не предугадать? — Мы закончили лекцию — точнее закончим сейчас. А потом тест в конце лекции. Как-то незаметно всё закончилось и без подведения итогов. Рих (ибо так называли Эриха все студенты), привыкший в силу необходимости улаживать передряги, с первого взгляда заметил гнев в глазах Стефана и растерянность остальных. На столах появились листки — моментально пооткрывались учебники, на желтоватых страницах засинели новонаписанные заметки. Шелестели старые записи на пожелтевших истёртых листах с неровными краями, вырванных из пришедших в негодность и списанных учебников, сероватых листках «Для заметок», напоминающих влажноватые салфетки. В окнах аудитории блеснуло солнцем. Светом, словно солнцем, осветило тихое и грустное лицо мужчины. Скрипели ручки. По временам выразительные губы Эриха складывались в улыбку. Мужчина тихо бессознательно покачивал головой, потряхивая локонами, и по его волосам, как рябь по воде, скользили блики света. Болотные глаза были устремлены в окно, сосредоточенно глядя вдаль, словно видели там нечто, чаровавшее взор. Его узкие, но длинные ладони, гладкие и нежные, как лепестки магнолии, лежали на коленях неподвижно. Своей пассивностью свидетельствуя о том, что ему не до нас. Он весь поглощён размышлениями. Кроткие, сияющие глаза. Он сидит прямо, как стебель тростника, прекрасная задумчивой и безмятежной красотой глубокого, спокойного озера, где качаются тростники. В нём вся нетронутая свежесть юности, но вместе с тем, несмотря на его сорок восемь лет, бледное лицо и стройная, сформировавшаяся фигура дышат спокойной уверенностью и силой. Таков друг отца, и он так же мало походит на него, как молодая лань на старую овцу. Озеро своей красоты. — Стефан рано закончил с тестом и строчил в дневнике про Эриха. С ним, что греха таить, Стефан иногда спал, когда в силу занятости окружающие не могли этого заметить. А Эрих размышлял. Патетически настроенное начальство, естественно, согласилось предоставить ему вести экзамены. Но слухи, разумеется, идут, поддерживаемые Адамом, в них не участвующим — решил и забрал, молодец такой. В день передачи потока Эриху для экзамена было растрезвонено с насмешкой всему преподавательскому составу, как Эрих спас сына от страшного отца. Конечно, ведь Адам — реальный и очень опытный практик, да ещё и циник.

***

— Кто ж так накрывает на стол! — пробормотал Адам пренебрежительно, когда его дочь встала и вышла в переднюю для встречи Стефана. Сказано это было нарочито громко, чтоб девушка услышала. Аида тем временем принимала из рук брата пакеты, при этом от её усилий наколка съехала немного набок. «Это просто безобразие, — подумал Адам, разгружая тяжёлые пакеты на столе, — Стефан опять забыл купить сыр и свежий хлеб! Мальчишка становится все невнимательней, и на него, как на какого-нибудь дурака, нельзя полагаться даже в столь неважных вопросах. Что же это за ужин?» Наконец пришёл и Арий, второй по старшинству ребёнок Адама и самый любимый его ребёнок. Что же касается Аиды — то эта женщина-вамп (не смотря на свои двадцать четыре года) была убеждена, что сможет сохранить молодость, если будет купаться в чистой воде. Неприукрашенная правда о Стефане состоит в том, что он всего лишь ничтожество, умело владеющее ножом как и множество других отвратительных и пресыщенных жизнью типов, пошедших по этим кровавым следам. И как ни заманчива версия Эриха, что их них может вырасти что-то хорошее — несомненно, она является чистой фантазией, сродни многим неправдоподобным сценариям сценариям убийства Кеннеди. — Ты сел на моё место, — раздалось над ухом Стефан голосом убийцы со склонностью к извращениям, который мог почти открыто действовать на небольшой уголовной кафедре, где почти каждый всё друг о друге знает. Ответа не было. От мысли об этом длинная верхняя губа Адама задрожала. — Это моё место, — прошипел от сдерживаемой ярости Адам. Всё еще никакого ответа. Стефан был слишком рассеян, когда садился на стул отца, и всё ещё пребывал в своих мыслях, когда мужчина к нему обращался. Молодой человек практически не уделил словам отца внимания. Всё возраставшее негодование наконец прорвалось. Чувство собственного достоинства не позволяло прямо приступить к вопросу о сыре, и вместо этого мужчина с подавленной и оттого ещё более сильной злобой начал переходить на крик: — Ах ты, разгильдяй, ты что же — не только глупа, но вдобавок еще глух и нем? Почему ты сегодня забыл купить то, что тебе наказывали? На этой неделе не было дня, чтобы ты не выкинул какой-нибудь глупости! Или ты очумел от жары?! — Нихера себе — ты это выговорил с первого раза, охренеть, — вырвалось у Стефана, и парень закрыл рот ладонями, осознав, что сморозил. И хоть парень не знал о навязчивом увлечении отца маркизом Де Садом и собой (то, что отец собирает странички из его дневника о том, как Стефан предаётся различным фантазиям с отцом — Стефану было неизвестно), нелады с законом у Адама начались, когда сыну исполнилось десять. А садистские наклонности у него проявились и того раньше: Стефан припоминал, как отец выкопал на кладбище глубокую яму, бросил его туда и завалил отверстие камнем, а потом ждал — через какое время сын умрёт от голода. О том, что у отца есть садистские фантазии, для воплощения которых в жизнь недоставало только одного — покорного раба-мазохиста, Стефану также не было известно. — Нет! — хрипло прокричал мужчина, — Я ничего не сказал, я просто открывал рот, чтобы ловить мух. Это замечательное занятие для тех, кому делать нечего. Верно, ты этим и занимался сегодня, когда ходил в город за покупками. Меньше бы зевал, так лучше запомнил б, что надо! Последующее было самым омерзительным. Когда старшие дети завалились спать, мужчина привёз сына на дачу, связал и раздел, заставляя позировать для порнографических фотоснимков, а затем — прежде, чем избить — записал на магнитофон душераздирающие вопли, крики и мольбы о пощаде во время обрезания, когда мужчина не ограничился вырезанием на руках различных меток, но и кое-что подрезал. А на следующий день в руки Эриха легли соответствующие объяснения парня, подкрепляющие его гипотезу о том, что именно Адам пятью годами ранее зазвал в дом молодого гомосексуалиста и на глазах у сына забил его до смерти дубинкой. Что иронично, зазвал к себе домой — ведь этот дом за несколько лет до этого был продан Адамом мужчине, которого и обвинили в убийстве и посадили. По сути, это было своего рода ритуальное убийство, цель которого — полностью подчинить Стефана. Кровавая инициация. План в какой-то степени сработал, ибо перепуганный парень известил о произошедшем с ним, перейдя на третий курс академии, правда умолчав о случае с гомосексуалистом и начиная с восемнадцати лет. До этого же всё происходящее не сообщалось никому. И то — это стало возможным вследствие применения сыворотки правды, которую Эрих незаконно в небольшом количестве прятал у себя дома и которую подлил в воду, когда выспрашивал подробности.