You have beautiful thoughts...

...Высыпаться он так и не начал. Но Гоголь начинает посещать пары. Разрываясь между чувством необъяснимой, почти физически ощущаемой пустоты внутри и обесцениванием этого, но всё же посещать. Поначалу это были только репетиции, на них хотя бы хотелось ходить, пусть и несильно. Позже он стал чаще появляться и на остальных предметах. Никто в университете не знал всей поднаготной, со стороны все увидели лишь неизвестно откуда взявшуюся истерику на крыше и непривычное для местного клоуна состояние траура. «Что ж, похоже, они были близки?» — объяснение, с которым в мыслях согласилась вся группа, не считая тех, кому в принципе не было дела. Учителя тоже в большинстве своём поблажек не давали, хоть во взгляде некоторых и читалось еле уловимое сочувствие. Они не знали, но просто видели. И Николая такой расклад вполне устраивал. Он не хотел бы трубить на каждом шагу о том, что... об этом. Время шло. Гоголю становилось немного лучше: не так тревожно и уныло. Однако пустота внутри всё ещё не давала покоя. Как будто кусок какого-то органа — сердца, может, как бы банально это ни звучало — из груди вырвали. И чем больше Коля старался не думать о Сигме, тем более остро ощущалась эта нехватка. В этом смысле грядущая постановка только играла на руку: у него просто не было иного выхода, кроме как завалить себя учёбой доверху. Отложив наконец-то вечно находившийся при себе телефон погибшего на самую дальнюю полку и пообещав себе не брать его в руки хотя бы до завершения всей суматохи с концертом, Николай тратил дни и ночи, репетируя и заучивая теорию. Он почти не спал: спотыкался о собственные ноги, пока репетировал, расхаживая по комнате; заставлял себя держать покрасневшие глаза открытыми, склоняясь над конспектами; ловил себя на мимолётных галлюцинациях от недосыпа; но сидел до тех пор, пока руки не начинали дрожать от количества выпитого кофе настолько, что были неспособны хоть что-либо спокойно удержать, или тело само не вырубалось прямо за рабочим столом. Потому что он не может самостоятельно уснуть без того самого телефона с конспектами на обоях, лежащим под ладонью прямо возле головы. А телефон ему брать нельзя. Так что, пожалуй, намного лучше доводить себя до полуобморочного состояния, тонуть в учёбе, отгоняя прочь любые мысли о нём, но не сыпать себе соль на долбаную рану. К тому же, это приносило свои плоды...

***

Фукучи гордился им. Да, он был привычно строг, а в первые дни после возвращения Коли на занятия и вовсе голову ему собирался открутить. Но вспоминая тот «этюд» на крыше... преподаватель действительно был рад тому, что один из самых способных его студентов всё-таки смог встать на ноги за столь короткий срок. — Ты отлично справляешься для того, кто пропустил так много репетиций в последний месяц перед концертом, — сказал однажды Фукучи, когда Николай в очередной раз остался подольше на репетиции. — О, знаете, я просто накапливал духовные силы, чтобы потом отжигать на ваших парах! Похоже, мои чары таки сработали! — усмехнулся Коля, убирая декорации за кулисы. У них всё уже готово, так что группа спокойно репетирует в костюмах, с музыкой, со всеми эффектами и декорациями. В следующий раз, скорее всего, даже грим нанесут, как бы долго его потом ни приходилось смывать. Вообще, сцена неплохое место для побега от своих проблем. Гоголь убедился в этом сам. Сложно переживать о чьей-то смерти, когда твой персонаж сам хочет убить близкого друга во имя своей утопичной несуществующей свободы. Буквально взять и нацепить на себя шкуру совершенно другого человека с другой личностью и другими принципами — для Николая это идеальное решение. И всё же, преподавателю кажется, что что-то не так. Дождавшись, когда студент выйдет из-за кулис, полностью освободив сцену, он всё же окликает его: — Гоголь! — немного громче, чем это произнёс бы обычный человек, но он театрал, и это вполне можно считать за профдеформацию. Спрашивает же он, несмотря на громкость голоса, без лишнего напора и грубых интонаций. — Ты как себя вообще чувствуешь? У Николая синяки под глазами настолько тёмные, что Фукучи их поначалу принял за тени (мало ли, эмоции парень подчеркнуть хотел и попробовал), однако сам студент на репетициях вроде бодр и свеж. Может, шутит немного экспрессивнее, чем обычно, словно со сцены до сих пор не сошёл и продолжает уже не умело играть кого-то, а скорее переигрывать, но кто ж его разберёт? Главное — чтоб на самой сцене всё было нормально. Буквально на долю секунды, неуловимо для человеческого глаза, Гоголя заклинивает. А потом он отвечает: — Пожалуй, я в растерянности. Кто же знал, что чакра и духовные силы не работают на других предметах и не помогут сдать сессию!? — Николай, я серьёзно. Парень вздыхает, но не снимает обворожительной клоунской улыбки с лица, что в паре с его уставшим видом выглядит жутковато. — Вы ожидаете услышать, что у меня всё лучше некуда, когда на носу экзамены? Или удивляться нагруженности и студентов в декабре? Я чувствую себя не лучше и не хуже всех остальных, спросили бы лучше то же самое у нашего графа Дракулы. Только смотрите, чтоб не укусил! Коля никогда не славился умением или неумением лгать, но сейчас он делает это настолько искусно, словно это — лишь часть сценария. И, возможно, он сам отчасти верит в то, что говорит. Снимает по трубочке лапши с ушей преподавателя, чтобы обвесить ими и себя. Конечно, Фукучи незачем знать, что на всех остальных парах Гоголь благополучно отсыпается, что к теоретическим дисциплинам он готовится и в половину не так усердно, как к остальным, и что такой вид Николая, возможно, действительно признак подготовки к сессии, но это отнюдь не главная причина. Преподаватель какое-то время смотрит на студента, анализируя услышанное. — Ладно. Иди переодевайся, реквизит я сам в подсобку отнесу. — Как великодушно с вашей стороны! — восклицает Гоголь. Фукучи с каплей задорности приподнимает уголок губ (усы Печкина от этого действия принимают забавное положение). — Всё для юных дарований. «Не возникай, пока я добрый,» — читается между строк. На том и разошлись.

***

Что говорить о Стокере, то стоит отдать ему должное: он Колю не донимает, не обесценивает его проблемы и чувства (даже если тот их избегает), но и не помогает. В эти дни он в принципе мало что говорит, выглядя ещё более плачевно, чем до этого. И если вся группа теперь выглядит, как стая вампиров, то Брэм даже на воскресшего едва похож. Тем не менее, это не мешает ему на автопилоте писать конспекты, заучивать их, стараясь идти ровно по всем предметам, пока приятель считает овец. Удивительно, как Стокер не засыпает по дороге в аудиторию или на тех же парах. Остаётся только гадать, течёт у него в венах кофе, энергетики или вовсе людские души. Гоголь рассказывать о наболевшем не спешит. Вообще. Даже в моменты, когда Брэм набирается сил и идеально тактичным вопросом, который он придумывал в своей голове минут пятнадцать, пытается разузнать, что конкретно тревожит Николая, тот быстро и ловко закрывает эту тему. «Не поверишь, лёг в кровать, а заснуть всё равно не смог! Плакал мой режим.» «Где же это видано, чтобы нежить человека в подобном упрекала!? Сам-то ты как, Кикимора? Сегодня выглядишь даже мертвее обычного.» «Ой, да просто пуговица на воротнике отлетела, представляешь!? Любимая рубашка! А в ателье поздно уже идти, в общем...» А парень и не настаивает. Боится навредить. К тому же, у него и у самого проблем сейчас с учёбой по горло, не мудрено, что Николай тоже перетруждается. В таком случае они в одной лодке и пытаться что-то предпринимать, пока всё это не закончится, бессмысленно. В свет вышел, наконец, затворник — уже хорошо. И всё же, по ночам, иной раз отвлекаясь от конспектов, на грани сна и бодрствования Брэм частенько ловил себя на удручающей мысли: «Родственной душе со мной будет тяжко.» Вечно уставший трудоголик с лицом, выражающим весь спектр уныния — с таким отношения вряд-ли будут комфортными. Может, он и не чёрств к людям, но смысл в этом какой, если Брэм даже нужные слова утешения подобрать едва ли способен? Он проделал такой путь, чтобы быть ближе к соулмейту, но теперь не уверен, будет ли ей лучше с ним, чем без него. А ответом в ночной тишине ему служит лишь знакомый голос в голове, вяло проговаривающий какие-то знакомые и в то же время незнакомые слова из славянского языка. Филолог, стало быть?

***

В последние дни было особенно тяжело. Сессии кое-как закрывались одна за другой с твёрдыми «удовлетворительно» и иногда даже «хорошо». Тоска поглощала, силясь затянуть Николая глубже в это болото. Голова болела, глаза болели. От недосыпа и перегрузки, может, однако где-то в груди странное чувство дискомфорта тоже давало о себе знать всё сильнее с каждой ночью. Это не было похоже на ноющую или вообще какую-либо боль, но ощущалась явная потребность в чём-то. Гоголь знал в чём. Вернее даже в ком, но признать это, особенно сейчас, когда всё, о чём он должен думать — это предстоящее выступление, было для него равносильно смерти. Он не думает о нём. Нет, вместо этого он ещё больше нагружает себя репетициями и подготовкой к оставшимся предметам, запрещая себе думать о чём-либо ещё, подавляя жажду забить на всё и уйти в самокопание. Он не гордится собой в эти моменты. Но он, возможно, будет гордиться позже, когда получит зачёт за актёрскую практику. И тогда он точно будет свободен. По крайней мере, ему хочется в это верить. Временами эта стратегия срабатывает. В такие дни Гоголь теряет себя либо среди исписанных листов и небоскрёбов букв, либо в персонаже, когда увлекается репетициями. На эти мгновения он и правда забывает о том, что произошло, полностью сосредотачиваясь на том, что сейчас действительно важно. Он будто бы вливается в быстрый поток реки, наконец научившись плавать. Что-то вроде вдохновения. Беда в том, что по закону жанра каждая река заканчивается водопадом, и здесь это правило тоже по-своему применимо. Намного чаще Николай пребывает в ином состоянии, и после таких скачков продуктивности оно накрывает в разы сильнее. Сейчас Гоголь стоит на балконе, докуривая свой несчастный «Филип Моррис» — в последнее время он невольно начал подсаживаться — и держа в подрагивающей руке кружку, наполненную до противного горьким кофе. Коля надеется, что это поможет ему хоть немного успокоиться и протрезветь от всего того мерзкого и непонятного, что он сейчас чувствует, но пока помогает слабовато. Тревога скребётся за рёбрами. Он не знает, что будет дальше. Не может даже представить какое-либо будущее с такой пустотой внутри. Без шанса полюбить. Без шанса быть любимым. Один в мире, без своей колыб— Стоп. Он не думает об этом. В отличие от того кошмара, что разворачивается внутри Гоголя, ночь сама по себе приятная и тихая. Мелкий снег осыпается с утонувшего в облаках неба. Деревья нарядились в белое, а припаркованные вдоль дома машины укутались в зимние одеяла. В окнах либо уже расцветали мигающие новогодние гирлянды, либо что-то расцветало в буквальном смысле под перманентным розовым или фиолетовым освещением. Ветер встрепенул распущенные белоснежные волосы юноши. Холодно. Николай немного утеплился перед тем, как сюда выйти, но мороз всё равно колет кожу. Перед выступлением заболевать нельзя. Театр пока — единственная причина, по которой он до сих пор стоит на ногах; ему нельзя потерять ещё и эту часть себя. Потому вскоре Коля тушит сигарету, залпом допивает остывший кофе и, машинально поморщившись, заходит обратно в квартиру. Следующие несколько дней проходят в довольно напряжённом темпе, стратегия работает во всю. Гоголь вымотан, спит в лучшем случае два часа в день и досыпает на ходу. Пытка, но он забывается в ней. А потом наступает день концерта.