You have beautiful thoughts...

      Следующие несколько недель можно охарактеризовать как полное крушение режима сна и посещаемости в универе. Холодный, словно батарея в начале зимы, телефон погибшего почти не выпускается из рук, а язык, кажется, уже забыл вкус всех напитков кроме энергетиков и самого дешёвого растворимого кофе.       Гоголь брызгает на лицо ледяной водой из-под крана, не заботясь о том, что часть капель разлетится в стороны, и поднимает взгляд на зеркало. Впервые в жизни он не выглядит как клоун. Не потому что снял маску — у по-настоящему хорошего шута «маска» является продолжением души и лишь немного преувеличивает настроение самого актёра, — а потому что ни на какие эмоции сил не осталось. Внутри всё как будто скомкали, и снаружи картинка не многим лучше: под глазами сине-серые орбиты какой-то неизвестной человечеству планеты, на щеках красные пятна: кровавые веснушки, которые появляются не летом под ярким солнцем, а зимой — под гнётом стресса и недосыпа, в глазах то ли пустота, то ли колодец, настолько глубокий, что и дна не видно. О чём-то подумав — или просто потупив взгляд в пустоту, пытаясь собраться с мыслями, — он вытирает влажным полотенцем отрезвляющие бусинки капель с лица и даже не пытается расчесать сальные, спутанные серебряные волны с отросшими желтоватыми корнями. Сразу выходит из ванной.       Николай всё ещё не может смириться с потерей Сигмы. С потерей родственной души. Каждое напоминание об этом отдаётся давящим чувством в груди, как будто его сверху прижали тяжёлым камнем и не дают сдвинуться с места.       Должен ли он вообще это испытывать? Имеет ли он право на эту боль, если не знал совершенно ничего о своём соулмейте и не испытывал к нему никаких чувств? Чёрт, Гоголь даже не знает причину ухода из жизни человека, который должен был стать всем его миром. Старается узнать о нём больше, даже если уже слишком поздно, но чем дальше заходит, тем меньше смысла в этом видит. Нет какого-то пособия по тому, как жить без шанса на любовь. Нет никакой лекции, на которой об этом расскажут. И от этого Николай ощущает себя горе-импровизатором, выскочившим на сцену без малейшего знания своего текста и понимания происходящего.       В холодильнике не то что мышь — тараканы скоро вешаться начнут. Из еды только последняя банка «Монстер», остатки просроченного молока и кетчуп. Пустой пакет из-под хлеба лежит скучающе возле нарезной доски. Даже крошек почти не осталось. Если так и дальше пойдёт, желудок в узел скрутится от отчаяния, так что нехотя Коля переплывает в прихожую и напяливает первую попавшуюся шапку и пальто.       И моментально жалеет об этом, когда выходит на свет божий. Дубак невыносимый, но тут пройти-то два шага, так что возвращаться смысла нет.

***

      Стокер никогда не жалел о своём решении получать высшее в России. Не только потому что у него здесь есть знакомые. Вообще, главной причиной, помимо будущей карьеры, была, что не удивительно, соулмейт. Не зная имени, контактов или любой другой информации, Брэм всегда осознавал, что голос, приходящий по ночам, принадлежит русской девушке (родители сильно удивились позже, когда юный ирландец ни с того ни с сего закупился справочниками, самоучителями и ирландско-русскими словарями). Это такое странное чувство, потому что он половину жизни не знал ни единого слова на этом языке, но, сколько себя помнит, понимал те самые реплики, мелькающие в голове ближе к десяти часам вечера — различие часовых поясов во всей красе, наверняка она ложится спать только в полночь. Такое интуитивное понимание, которое не выходило за пределы их ментальной связи.        Сейчас же, стоя перед стеллажом с крупами, иммигрант мысленно благодарит свою соулмейт за то, что имеет возможность покупать гречневую кашу за бесценок. Он понятия не имеет, как будет переходить обратно на овсяную, если в случае чего понадобиться вернуться обратно в Ирландию, потому что в который раз уже даже не смотрит на упаковку с ней, машинально кладя в корзину гречку.       Идя в отдел с хлебобулочными изделиями — как обычно самый дальний в магазине, — Брэм меньше всего ожидал узреть беловолосого одногруппника, уставившегося на такой же белый хлеб, хотя сам взгляд будто направлен в пустоту. И выглядит он в этот раз, пожалуй, даже хуже, чем Стокер обычно. Как будто только что из могилы вылез, причём несколько раз подряд. — Николай. — Голос у приезжего привычно спокойный и монотонный — почти без иностранного акцента, стоит отметить, — но на лице написано явное беспокойство. Он положил руку на плечо приятеля, слегка растормошив.       Тот со стандартным русским «а?» моментально отмер, рассеянно переведя взгляд на друга. — Ты в порядке? — Смотря в каком, — усмехнулся Гоголь, но сухие глаза с лопнувшими капиллярами по-прежнему выражали измученность и усталость. — По тебе можно сказать, что только в обратном, — ответил Стокер, продолжив игру слов. — Ты в универ планируешь возвр... — Как думаешь, эта булка пойдёт? —перебил Коля, как будто и не слышал начало предложения, взяв в руку батон. — Я серьёзно, господин Фукучи уже готов тебя на органы продать, если не вернёшься. — Нет, эта чёрствая какая-то. — Этот домосед продолжал говорить о своём, совершенно не замечая Брэма, пытавшегося ему что-то втолковать.       В конце концов студент не выдержал, схватив упрямца за плечи, на этот раз более твёрдо, и развернув к лесу задом, к себе лицом. — Послушай, Николай. Я не понимаю, что с тобой происходит, но сидеть за закрытыми дверьми в любом случае не выход. Поговори с кем-нибудь, если тебя что-то тревожит. Поговори со мной, если хочешь.       Стокер никогда не был силён в поддержке, но хотя бы выслушать он точно может. И он не уверен, но кажется, что Николаю это требуется.       Гоголь молчит, всего несколько секунд глядя в глаза, намеревающиеся пробраться прямиком в душу, после чего выпаливает:       — Всё нормально, — пожимает плечами, криво улыбаясь, и снова переводит тему. — О себе бы позаботился, Кикимора, а то совсем завянешь скоро.       Брэм последние мгновения смотрит в глаза, не совсем убеждаясь, но всё же отстраняется, выпуская товарища из своей хватки. Похожий на нечисть, он действительно не блещет здоровьем, и Коля об этом знает, так что не ему здесь критиковать чужой образ жизни. А Гоголь тем временем снова вернулся к своему «интереснейшему» занятию выбирать нормальный хлеб. Никто из них не произносит ни слова, только какой-то приевшийся сравнительно популярный трек играет на фоне. — Если ты не придёшь на репетицию до конца недели, тебя лишат роли, — предупредил наконец Стокер, заполнив нервирующую тишину. — И что? — спокойно ответил Гоголь, наконец выбрав какой-то самый обычный батон (Брэм не уверен, выбирал ли он его вообще или всё это время просто создавал вид бурной деятельности) и положив его в корзину, что держал в руках. — Подумаешь трагедия. Ну, бывай.       С этими словами Коля пошёл к кассе, оставив одногруппника, мягко говоря, в недоумении (а грубо говоря, в полнейшем шоке). Что бы Николай вот так просто отказывался от роли? Это не похоже ни на него, ни на любого студента впринципе, потому что остаться без роли равносильно недопуску к экзамену. Ему бы догнать, окликнуть, потребовать объяснений, но... «Просто пусть посмотрят на него! Его наверняка можно как-то откачать или сделать операцию!..» «Пойми, Сигма мёртв.» ... Брэм никогда не был хорош в поддержке. Ему не понять. Так что он задерживается в этом отделе подольше, пока одногруппник не уходит, только для того, чтобы не пересечься с ним на кассе.

***

      Гоголь уже давно бросил попытки услышать голос Сигмы. Он мёртв, умер, отошёл в мир иной, распрощался с жизнью — выбирай любой синоним, хоть по одному на каждый день недели. Однако бессонные ночи никуда не исчезли. Ожидание того самого голоса сменилось монотонными, бесконечными самокопаниями и назойливыми мыслями самых разных сортов.       Зачем?       Зачем он это сделал?       Оставил его один на один с этой жизнью, без пары, без возможности кого-либо когда-либо полюбить. Так сильно выводит из себя. Заставляет ненавидеть сначала его, потом себя за эту ненависть к мёртвому. О покойниках либо хорошо, либо ничего, кроме правды. Но правды Николай не знает и узнать уже никогда не сможет.       Коля засыпает, глядя на теперь уже ничейный телефон. Если бы у него была родственная душа, она бы сейчас наверняка услышала что-нибудь самоуничижительное. Потому что никто из них не заслужил того, что произошло. Никто.       И всё-таки хотелось бы ещё хоть минуту поговорить с ним...

***

      Солнечный свет подёргивет за веки, побуждая проснуться, но когда Гоголь открывает глаза, за окном лишь монохромные тучи. Он медленно моргает, желая снова провалиться в мир снов, но понятно уже, что попытки тщетны. Так что Коля вяло садится на кровать потирая слезящийся спозаранку глаз. И только сейчас обращает внимание на то, что всё это время, как бы невзначай, на фоне, ему долбил в уши громкий звон будильника. Всё ещё не до конца проснувшись, сонное царство садится на корточки возле кровати, достаёт из-под неё это чудище современной техники, но, выключив, почему-то не слышит долгожданной тишины. Звон всё ещё продолжается и словно исходит со всех сторон сразу. У Коли мозг не соображает. Он устало поднимается на ноги, оглядывается в поисках источника надоедливого звука. И находит на тумбочке возле кровати его телефон. Вибрирующий, на экране что-то написано, но удивлённый и смутно осознающий происходящее некогда шут может разглядеть это только когда подходит вплотную к тумбе и отключает гаджет от зарядки. Внизу зелёная и красная кнопки, сверху значок с неустановленной фотографией...       Вызов. На месте имени контакта белыми печатными буквами чётко написано: «Сигма». Звонит на свой же телефон. Мёртвый.       У Гоголя грудь сжимается и голова идёт кругом, когда он вспоминает, а вибрация телефона становится настолько сильной, что кажется, будто всё его тело неприятно пульсирует от неё, что только больше дезориентирует.       Надо ответить.       Это единственное, что приходит в голову, когда Коля уже перестаёт понимать, где находится. Кругом всё размыто, плывёт, и только злосчастный телефон в фокусе.       Еле поднимая палец, он проводит им по экрану, принимая вызов. Видит, как вверху пошёл отсчёт времени разговора, и сердце отчего-то ёкает. Под ногами что-то мягкое. По коже легкими прикосновениями проходит прохладный ветер. Изображение всё ещё плывёт, но разум потихоньку проясняется, и «абонент» оказывается...       ... в поле.       Гоголь поднимает глаза и впереди видит до ужаса знакомые очертания. Он — покойник — стоит там с нечитаемым выражением лица. Рот приоткрыт, как будто тот хочет что-то сказать, но не может. У Николая глаза словно два блюдца. У Сигмы нет ни единого шрама или следов увечий, кожа не бледный лист бумаги, но парень всё равно выглядит так, как будто знает о том, что к миру живых больше не принадлежит. Между ними колосья пшеницы, достающие почти до самой груди, редкие капли дождя с тёмного, грозного неба, что вот-вот уже готово прорваться, одарив землю ливнем. Ветер усиливается, пробирает душу, а парень еле видно шевелит наверняка холодными губами, немо прося о чём-то.       Телефон.       Точно.       Дрожащими руками Коля подносит смартфон к уху и хрипло выдавливает из себя: — Алло?..       Сигма чуть сощурился после этих слов, будто в очередной раз в чём-то убедился. А когда он заговорил, его голос, слишком похожий на воспоминания Гоголя, донёсся прямиком из телефона, совсем близко к уху студента. — Я действительно был так важен для тебя?..       Слова — нож между рёбер. Коля хочет что-то сказать, согласиться, но мёртвая душа продолжает до того, как он успевает издать хоть звук: — ... Или ты выглядишь так только из-за того, что я лишил тебя возможности полюбить?       Он не знает. Он, чёрт возьми понятия не имеет. Коля сжимает рукой ткань домашней футболки на груди — она уже давно мокрая, пропитана слезами неба. Ворох мыслей, собрать их все в кучу, разобраться, что он чувствует и почему кажется невозможным. — Я... Я не знаю.., — не может закончить предложение, но на милом лице всё равно появляется удивление, сменяющееся печальной улыбкой. — Забавно... Обычно это я ничего не знаю. А ты как-то, — делает паузу подбирая слова, — всегда со всем справлялся. — Я-я не понимаю, к чему ты клонишь, — голос дрогнул. Кажется, дождь усиливается. — Всю эту жизнь ты прожил, не зная своей родственной души, — говорит Сигма, как будто отвечает невыученную тему и пытается самостоятельно додуматься до верного ответа, — и, тем не менее, был счастлив. Я просто... Я не понимаю, что теперь изменилось.       Зубы болят от того, как сильно Гоголь стиснул челюсти. Он тоже не понимает. Ничего не знает. Хочет просто отмотать время вспять, вернуться туда, где был Сигма, где была родственная душа, ведь ему нужен... — Ты всегда вёл себя так, как будто тебе и не нужен был никакой соулмейт. Так почему ты не можешь просто...       Не говори забыть. Он не может забыть, только не соулмейта, нельзя... — ... быть свободным?       Костяшки побелели. Коля непроизвольно сжал телефон настолько сильно, что в один момент он просто раскалывается вдребезги прямо в его руке. Всё вокруг стремительно исчезает, само пространство растворяется, и Сигма вместе с ним снова уходит в небытие.

***

      Гоголь просыпается в кромешной тьме, с криком садясь на кровати. Грудь вздымается и опускается, сердце стучит в ушах. Щёки влажные, наверняка испачкали и подушку.       Сон?       Взгляд бросается к прикроватной тумбе, где мирно стоит за зарядке телефон покойного.       Сон.       Николай почти никогда не запоминает сны, но этот въестся в память, наверное, на всю оставшуюся жизнь. Студент ещё долго сидит на кровати, глядя на пустую белую стену и обдумывая всё это. Позже он не вспомнит, спал ли вообще всю ту оставшуюся ночь, но точно будет знать, что пришёл тогда ко многим выводам. И один из самых важных:       Пора бы уже начать высыпаться.