Мне не больно

Глаза щекочет солнечный луч. Я потираюсь о чьё-то плечо, пытаясь избавиться от щекотки. Открываю один глаз на пробу. Прямо передо мной соблазнительный розовый сосок, собравшийся в горошину. Я приподнимаю голову и провожу по нему языком. Слышится протяжное: «Ах», — и я прикусываю его зубами. Мою голову оттягивают за волосы, я вижу пред собой глаза цвета грозового неба. А потом меня втягивают в поцелуй. Долгий и глубокий. Оттолкнув Люциуса, я потягиваюсь до хруста и иду отлить. Заодно попить воды из-под крана. Возвращаюсь в постель, переворачиваю томного и сонного сиятельного лорда кверху задницей, наваливаюсь сверху, прикусываю за загривок. — Покатаемся? — шепчу я в заалевшее ушко. Странно, что оно не заострённое. Облизываю его по краю, прикусываю мочку. Люц дёргает нетерпеливо задницей. Готовить его не надо, он принимает меня с радостью, буквально всасывая в себя. Я становлюсь на колени, подтягиваю его бёдра к себе, прогибаю в пояснице, шлёпаю по совершенной ягодице, оставляя красный след, и со словами: «Поехали!», — срываюсь в дикий темп. Через двадцать минут рассматриваю себя в душе в зеркале. На мне опять ожерелье из засосов и укус у соска. Я же, вроде, помню, что никто кроме Люца меня не касался. А он не часто так делает. От греха подальше убираю все следы. До третьего задания у меня целых два месяца. Больше никаких вечеринок. Только одна рутина. Тренировки с лапающими меня в душе парнями и отработка на них ударов. С ноги, с колена, с разворота. У чёртовых извращенцев скоро стоять не будет без хорошей оплеухи. Благо Флинт дистанцирован и лишь раз в неделю на уроках полётов отрывается вовсю. Посиделки в библиотеке с Невиллом, секрет которого знатно меня веселит. Я получаю искренне удовольствие от его образа ботаника. Обжитого, продуманного, выпестованного до кончиков пальцев. Северус теперь регулярно таскает меня в лабораторию, заставляя гасить котлы на грани взрыва. Потом выгоняет, не объясняя, зачем ему это надо. Учёба, эссе, практические занятия. Посиделки с отцом у камина с вином или кальяном. Белла, которую я теперь «кормлю» сырой силой, доводя до экстаза не прикасаясь. Нет, я её и трахаю тоже. Но кормление сырой силой делает из неё покорную институтку. И голова, пухнущая от знаний. Перезагружает меня Сириус, раз в неделю утаскивающий в свою берлогу и накуривающий до соплей. У него с Долоховым начались отношения, и это меня пугает. Оба без тормозов. А мне хочется лета. Острова. Пустоты. Безлюдья. И никаких игр: ни с совестью, ни с общественным мнением, ни в постели. Я хочу ТИШИНЫ. Иногда я ставлю в плеер классику, вроде Баха или Бетховена, и бегаю в лесу до трясущихся ног и горящих огнём лёгких. Приползаю к себе, падаю лицом в кровать и чувствую себя убитым и счастливым. Только тогда. Или если мы просто болтаем с Джо. О любой ерунде или на любую тему. Я знаю, что с ним я не должен контролировать себя, свои слова, своё лицо, свою осанку. Но у Джо любовь. В самом лучшем смысле этого слова. Поэтому побыть с братом у меня выходит не так часто, как мне хотелось бы. Я выбиваю у отца ему отдельные апартаменты там же, в подземельях. Вик переселяется к нему. Мы соединяем наши апартаменты камином и… почти не ходим друг к другу в гости. Я не обижаюсь. Только раз в жизни бывает восемнадцать, и только раз в жизни бывает первая любовь. Надеюсь, у Джо она и единственная. Такой человек как он заслуживает самого лучшего. Я долго думаю над тем, купить ли ему дом или нет. Реддл-холл большое поместье, там можно неделями не встречаться. Но при наличии камина живёшь ты в соседней комнате или в соседнем графстве — не имеет значения. А свой дом — это свой дом. Джо прекрасный парень, но с собственным домом он будет ещё лучше. И на день рождения в марте я дарю им с Виком небольшой домик в Уилтшире, на границе магического и маггловского поселения. Так, чтобы Вик спокойно мог тренироваться. Вик заключает контракт с Ирландской сборной на место ловца. Контракт вступит в силу после окончания Турнира Трёх Волшебников. Всё хорошо. Но мне почему-то плохо. Но я говорю себе: «Мне не больно!» И жить становится легче. Что будет на третьем задании — никто не говорит. Ни отец, ни Сев, ни Сири с Долоховым. И я чувствую, что будет что-то не так с этим третьим заданием. Что отец придумал какую-то херню, но не говорит мне, ожидая от меня естественной реакции. Максимально естественной. Если бы не Джо и Сири, я бы забил хрен на неизвестность. Но я за них переживаю, и поэтому в один из вечеров беру отца на слабо. Мы расслаблены. Я лежу головой у него на коленях. Мои волосы распущены, его рука в моих волосах. Вторая рука держит пузатый бокал с коньяком. — Я знаю, что ты задумал на последнем испытании. — Хм. Удиви меня. — Возрождение Волдеморта, — ляпаю я наугад, всматриваясь в его лицо пристально. Лицо абсолютно безэмоционально. — И кто же тебя просветил? — А что ты сделаешь с этим человеком? — Круцио. — Начинай. — Что? — Круцио, — я беру волосы в горсть, скручиваю и запихиваю между зубами. В прошлый раз я чуть зубы себе не покрошил. — Ты взял меня на слабО? — Выходит так. — Неужели я настолько очевиден? — Нет. Но мы с тобой слишком похожи. Зная себя, я бы устроил возвращение Волдеморта при максимальном скоплении людей и максимальном внимании к событию. Только я не понимаю, почему ты не устроил его на Чемпионате мира? — Я думал. Но ты не был готов, это раз. Слишком много детей на территории палаточного городка. Это два. Да и план возрождения был сыроват. Это три. — Ты ведь знаешь, почему я пытаю тебя и хочу знать подробности. Не из-за себя. Мне на себя плевать. Джо и Сири. Мне важно, чтобы они не пострадали. Отец вдруг схватил меня за волосы и дёрнул. — Если бы ты только знал, как мне надоело, что ты носишься с ними, как курица с яйцом! Они делают тебя слабым. Ты как баба! Я разозлился. Никто не сравнивал меня с бабой. Даже в юбке Панси Паркинсон. Я вырвал волосы из его руки, вскочил, склонился, упираясь руками в спинку дивана и приближая лицо. Впиваясь зрачками в его зрачки. Мне нужна его честная реакция! Я хочу видеть, врёт он мне или нет. — А я думаю отец, что ты врёшь! И бесит тебя не это! Вернее, не только это. Ты просто ревнуешь и хочешь, чтобы я беспокоился только об одном человеке — тебе! Только вот это именно ты устраиваешь пиздец и Армагеддон. Именно ты являешься оком тайфуна. И беспокоюсь я о тебе не меньше, чем о Джо и Сири! Я тебя, вообще-то, люблю! — вдруг его зрачки расширяются, как у кота, увидевшего мышь. — Докажи! — кричит он мне в лицо, хватает меня за шею и впивается губами в мои губы, сминая их жёстко, собственнически, грубо. Я замираю от шока, в голове начинают тесниться картинки. Я в юбке у стены, жёсткие руки на моей шее, перекрывающие кислород. Моё лицо в лодочках ладоней, и губы, покрывающие его поцелуями. Тёмная ниша на святочном балу. Жгучие поцелуи-укусы. Горячая ладонь на моих глазах, сзади прижимается твёрдое тело. Чьи-то губы прокладываю по шее огненную дорожку поцелуев. Сильные пальцы под юбкой сжимают ягодицу. Запах! Кофе, коньяка, сигарет, вишни. Во всех этих случаях запах был один и тот же! Так это был не сон и не галлюцинации! Я осознаю себя на диване, обнажённым и распластанным. В задницу упирается влажная от смазки головка, резкий толчок — и отец входит в меня до конца, до донышка. — Что ты делаешь?! — сиплю я. Я так шокирован, что не могу говорить нормально. — Люблю тебя! Показываю, кому ты принадлежишь! Ты мой, ясно?! — Толчок. Руки на моей шее. Губы на моих губах. У меня стоит. Это пиздец! Толчок. Толчок! И вдруг осознание того, что это мой отец, накрывает на меня, и я, с криком: «Папочка!» — кончаю и начинаю плакать. Он сцеловывает мои слёзы, вылизывает рот и толкается беспорядочно, глубоко, сильно, уничтожая стыд и мораль. Сминая барьеры. Я кончаю второй раз вместе с ним. Мы лежим на диване, прикрытые пледом. — Скажи, как мне быть с тем, что ты мой отец, но мне нравится секс с тобой? — Секс? О нет, дорогой, секс у тебя с Люциусом и Беллой. Со мной у тебя любовь. — Ты так думаешь? — Я знаю. Ну, а про инцест… Он страшен для разнополых партнёров из-за возможности родить ребёнка с генетическими заболеваниями, передаваемыми по рецессивному типу. Именно поэтому тема инцеста табуирована. Но ты не девочка, так что это нам не грозит. — То есть, тебя вообще ничего не смущает? — Нет. В тебе сейчас говорят моральные нормы. А их понятие всегда относительно. Есть страны, где секс между мужчинами табуирован. Есть народы, где засунуть язык в другого человека считается отвратительным. Есть племена, где съесть другого человека — значит проявить к нему уважение. Есть остров, где люди поклоняются имитации самолёта. Я же считаю, что то, что устраивает двоих, не касается третьих. Опиши, что ты сейчас чувствуешь. — Стыд, страсть, гармонию. — Стыд формируется обществом, в котором ты живёшь. Если его откинуть, ты счастлив? Я прислушался к себе и вдруг понял, что да. Моя душевная пустота, что мучила меня подспудно несколько недель, рассеялась, как туман от солнечных лучей. — Чувство стыда — твой давнишний спутник. Тебе было стыдно, что ты не такой, за магию в тебе, за многое. Стыд выдуман обществом для управления и манипуляций одних другими. Ты на текущий момент один из сильнейших магов. Никто не имеет права тобой управлять. — Но ты же пытаешься, — улыбнулся я и положил голову на грудь Тома. Называть его отцом после секса не очень комфортно. — Ты был прав. Я ревную. Причём мне совершенно наплевать, спишь ты с Люциусом или нет. Но вот когда я вижу в твоих глазах беспокойство за Джо, я действительно ревную. — Ты ведь знаешь, кто он для меня? — Да, грёбаный свет в окошке. Я смирюсь с этим рано или поздно. И ты всё равно принадлежишь мне. — Тебя тоже ведёт от моей магии? Хочешь вмазаться? — Не без этого. Но больше всего меня ведёт от того, кто ты сам по себе. От твоей стойкости, от того, как ты делаешь себя сам, как лепишь сильными руками, будто ты из глины и из мрамора одновременно. Я наблюдаю процесс кристаллизации графита в алмаз, и я в восторге. Я вижу в тебе себя, если бы я был идеален. Ты совершенство. И когда я понимаю, что приложил руку к твоему созданию, у меня срывает крышу. — И не только руку. — Я не спал с твоей мамой, солнышко. Она забеременела через ритуал. Но это не имеет значения. И вообще, ничто не имеет значения, пока ты мой. А моим ты будешь всегда. И я проснулся.