Мне не больно

Я как-то сказал Люциусу, что больше не побегу за ним, успокаивать его и гасить ревность, и я действительно не собирался этого делать. Но, во-первых, он в своей истерике не дал мне элементарно осознать сказанное. Да что там осознать, он даже договорить мне не дал. Во-вторых, лорд иногда слишком эмоционален, и что он там себе надумал в своей горячности, лишь Мерлин знает. Его умение держать лицо осыпалось пеплом, когда приходила ревность. А ведь он сам меня учил, не верить даже самым очевидным вещам и всегда разбираться в ситуации. «Кнат цена его наставлениям», — злобно подумал я. Совсем не понимая сейчас, что ему это признание вряд ли легко далось. Что ему тоже было страшно. И что я мог обидеть его своими словами и своей реакцией. Сидя на берегу, я смотрел на накатывающие волны и пытался понять, что же я чувствую. Это было так, будто с плеч сняли тёплый плед и теперь за спиной пустота и холод. Я даже не понимал, что Люц ненавязчиво стоял за моей спиной, страховал, поддерживал и… любил. Мог ли он врать? Вряд ли. Я бы испугался меньше, скажи он мне, что я выгодная партия, впрочем, как и он, и нам выгодно создать союз, объединяя магию, рода, капиталы. Люциус должен был понимать, что рискует, раскрывая свои чувства. И кому он их раскрывает. Он рискнул. Так почему же он не дал мне времени их переварить? А ещё я понял, почему Люц был так страстен и неутомим в эти дни. Он, очевидно, собирался мне сделать предложение, как только развёлся с Нарциссой, и не знал, как я отреагирую. Или слишком хорошо знал… Видимо, боялся, что это наша последняя возможность побыть вместе, вот и не слезал с меня. Осознать, понять, принять произошедшее было сложно. Я лишь чувствовал зудящую пустоту. Как фантомные боли. Будто чешется рука, а почесать её невозможно, потому что её нет. Это было слишком для меня. Будто мои чувства — это вода, что давит на плотину, по бетонному основанию которой змеятся трещины, и вот-вот огромный массив воды снесёт ставшую непрочной преграду, сметая всё на своём пути. Мне было страшно. Я упирался слабыми руками в крошащийся бетон, затыкал пальцами сочащиеся щели и не справлялся. — Отпусти себя, — шепнула Тьма. — Не борись. Не бойся. Тьма предлагала мне совершить «шаг слепой веры». То есть шагнуть в пропасть не глядя, не сомневаясь и не рассуждая, по одному лишь совету, просьбе, приказу. И я шагнул. Вернее, отпустил. Раскрылся. Отдался… Запертый поток эмоций сбил меня с ног, мешая с каменной крошкой запретов, с цементной пылью табу, с наложенной сеткой вето, с металлом самоконтроля. Меня понесло, перемешивая с этим потоком, растирая в прах, унося далеко-далеко. Пришёл в себя я от того, что Белла покачивает меня на руках. От неё тонко, горько-сладко и тревожно пахло духами, отчаяньем и страхом. — Откуда ты здесь? — голос был хриплый, будто сорванный. Будто я кричал. Может, я и кричал. Я не помню. — Аппарировала по связи. — О, это был отчаянный прыжок. Как Беллу не растащило на атомы и молекулы? — Как ты? — Уже нормально. Ты меня испугал. — Прости. — Я погладил её предплечье слабой рукой. — Что случилось? — Белла коротко поцеловала меня в висок. Наверно, действительно испугалась. Мы не позволяли себе таких вещей в отношении друг друга. — Люциус. Он сказал, что любит меня. — И? Погоди, ты что, не знал? — Нет. — Но это же было очевидно. — Белла, может это и было очевидно для тебя, ты даже замужем побывала. Но я совершенно не искушён в отношениях. И ни с кем никогда не был, кроме Люциуса и тебя. Да и наши с тобой отношения сложно назвать типичными. — Сложно. Но почему ты испугался? Малфой обидел тебя, ударил, оскорбил? — Ты думаешь меня можно ударить? — О нет, мой лорд. Но почему тебе так больно? — Больно? — Да. Я чувствую. Мне вообще показалось, что ты умираешь. И когда меня стихийной аппарацией выкинуло сюда, я увидела твоё тело, лежащее в полоске прибоя, то подумала, что опоздала, и ты мёртв. Но, слава Мерлину, это был лишь сильный обморок. Я вспомнил предшествующие всему ужасные ощущения, плотину прорвавшихся чувств и спросил: — Скажи, можно поставить на свои эмоции ограничители? Ну, как на магию или на воспоминания? — Да. Это может сделать сильный менталист или может произойти стихийно, если случилось какое-то травмирующее событие. Когда я потеряла свою дочь, то выбрала месть, а не табу. Хотя я могла бы попросить Лорда или Снейпа запереть во мне боль и горе от потери. — Почему ты не захотела? Ты ведь чуть не сошла с ума. — Я посчитала это неуважением к памяти моего ребёнка. Я бы ничего не чувствовала. Как будто её вообще не было. А она была. Понимаешь? Я по-новому посмотрел на Беллу. Она предпочла сойти с ума от боли и горя, но не забывать свою малышку, которая прожила всего пятнадцать минут. — Теперь понимаю. Белла, ты самая отважная женщина, что я знаю. Валькирия. — Только не предлагай мне свободу, Гарри. Моя боль не ушла. Как и память. Но вот сумасшествие рядом с тобой меня покинуло. — Думаешь, оно вернётся, если я разорву нашу связь? — Скорее всего, нет. Но дай мне побыть ещё рядом с тобой. Я чувствую себя под защитой и тебя, и твоей потрясающей магии. Она даже вкуснее чем та, что у нашего Лорда. Мне так хорошо с тобой. Я впервые со дня смерти Делии чувствую покой и умиротворение. — Но разве Раби и Руди не могут дать тебе этого? — Когда я потеряла своего ребёнка, их не было рядом. Я так и не смогла до конца их простить за это. — До сих пор? Ведь прошло шестнадцать лет! — У горя и любви нет времени. Но я все же простила. Когда лорд Лонгботтом попросил у меня прощения, я, наконец, смогла отпустить и свою дочь, и обиду на Руди и Раби. И признала месть роду Лонгботтом свершённой. — Белла, ты несправедлива по отношению к мужу и деверю. Они не могли предвидеть нападение. А вот те кто на тебя напал… Скорее всего, авроры пришли к тебе именно тогда, когда твоих мужчин не было дома, целенаправленно. И именно в том составе: то есть неопытные Лонгботтомы и неадекватный Грюм, который направлял их. И вели себя так неадекватно эти молодые люди не просто так. Пророчество в равной мере указывало как на меня, так и на Невилла Лонгботтома. Дамблдору надо было избавить запасного Избранного от родителей, сделать его более слабым и доступным для манипуляций. И ваша семья стала лишь инструментом в игре Дамблдора. Белла замерла. Её руки, обвивающие мои плечи, судорожно сжались. Дыхание участилось, лицо пошло красными пятнами, и её затрясло. Я осторожно высвободился из объятий, обнял сам и сказал в пушистую макушку: — Отпускай себя. Не бойся. Я подстрахую.