Мне не больно

Проснувшись, я сладко потянулся и нашёл себя дома в кровати. Люциус где? Я пощупал подушку и понял, что она холодная и даже не пахнет сиятельным лордом. А потом мне в голову шарахнуло последними событиями. Люц во Франции, а я тут с… Чёрные глаза Северуса, его запрокинутое лицо, запах полыни, тимьяна и миндаля, горчащий ноябрём поцелуй и слова: «Я сам всё решу». Мерлин, да неужели? Неужели есть человек, что решит за меня что-то? А как мне теперь с ним быть? Удивительно, что признание случилось ДО секса, а не после. Как в таких ситуациях себя, вообще, ведут? Мне пригласить его на свидание? Или он пригласит меня на свидание? А можно после первого свидания затащить партнёра в постель? Я хотел. Мне понравилось всё: вкус, запах, ощущение сильных рук на спине, деликатность, ранимость, искренность. Из раздумий меня выдернул Патронус Сириуса — Гримм. — Щеночек, напоминаю, что у нас сегодня ритуал. Ждём тебя с кузиной на Гриммо в семь вечера. Будет небольшой банкет после, ничего особенного, так что можешь не стенать и не закатывать глаза. Форма одежды, увы, официальная. Надевай мантию, лапушка. — Достали со своими мантиями! Я вызвал своё чудовище, заполонившее комнату серебристым светом, и, ебанув в него силы, отправил только одно слово: «Буду!» Но на парселтанге. И гадко засмеялся. Пусть поломают голову, что я имел в виду. Ещё раз потянувшись до хруста, я пошёл в ванну. После нацепил плеер с Бетховеном (сборник «Лунная соната») и рванул на пробежку. У озера под переливчатую, деликатную, питающую душу музыку сунул руку в воду. Она пока была бодрящей. Но ещё пара дней, и я обязательно тут поплаваю. Я бегал, автоматически переставляя ноги, и музыка вытягивала из воспоминаний картинки, крутя их перед глазами. Люциус, целующий мне руки. Северус, прижимающий меня к себе на кладбище у могилы матери, бережно и нежно. Белые пряди, скользящие между пальцев. Запах талой воды и свежести. Чёрная глубина глаз, в которую затягивает, как в омут. Это было странно. Сердце сжималось, колотилось в рёбра, и вовсе не из-за бега. Переливы фортепиано, длинные изящные пальцы, смоляные тяжёлые пряди, серый лёд глаз, вздох, силуэт. Неужели все люди это чувствуют? Это непривычно, сладко-болезненно. Я остановился, упёрся руками в колени. Музыка вторила чувствам, я будто летел, и не поймёшь куда: вверх или вниз. Я ушёл с дороги, прижался к стволу дерева и сполз на траву. Запрокинул голову вверх. Листва разрезала солнечный свет на струи, что лились с неба. Солнце будто омывало дерево, купая в лучах. Они неслись к Земле миллионы километров, чтобы потом осесть на коре, траве, моих руках. Я подставил руки свету, и он лёг на кожу причудливыми бликами. Коснувшись лица, я понял, что оно мокрое. Провёл по щеке. Да, действительно. На вкус влага оказалась солоноватой. Я что, плакал? Застыв, я прислушался к себе. Мне было не больно, мне было немного тревожно, но, в то же время, хорошо. Неужели я расплакался из-за этого? Жизнь без ограничителей оказалась полна сюрпризов и неожиданных ярких переживаний. Музыка стихла. Я снял наушники и прислушался к лесу. Лес шумел, стрекотал, чирикал, шуршал, дышал ветром. На меня упал дубовый лист. Чуть пожелтевший. До осени ещё три недели, но он сдался первым. На просвет были видны все жилки. А когда я его надорвал, то терпкий запах зелени и дуба всколыхнул что-то забытое, из самых далёких глубин памяти. Уткнув лицо в колени и обняв их, я замер. В душе было странно, но хорошо. Не пусто. Я понял! Впервые — не пусто! Попроси меня сейчас кто-нибудь описать, что я чувствую, я бы не смог. Как нельзя описать свежесть морского бриза, дух рождества или запах, что запускает целый цикл воспоминаний. Это было нечто эфемерное, неуловимое, но очень важное. Заставляющее переживать остро, сильно, ярко! Я чувствовал себя живым здесь и сейчас. Шероховатость ствола, колкость травы, утреннюю прохладу, свежесть и влажный запах леса, усталость мышц, ветерок, что трепал взмокшие волосы, запах речной воды от руки, что я опустил в озеро. Надо мной немелодично каркнула ворона, и я будто очнулся. Встал, отряхнулся и осмотрелся. Где я оказался — не понял. Это был натуральный лес с невнятной тропкой. Вот это меня пробрало. Свернул с тропы я направо. Значит, мне налево. Я побежал, размеренно дыша и рассматривая место, куда я попал. Ну, что я мог сказать: я оказался в лесу. Вот, собственно, и всё, что это за лес — хрен его знает.* Пробежав с пару километров, я махнул рукой и аппарировал к Реддл-холлу. Тут меня, собственно, и нагнал Патронус отца. — Где ты? Василиск обвил меня кольцами, топя в колком холодном свете, и я коснулся его рукой. Призрачная субстанция боднула раскрытую ладонь, а потом меня будто искупало в энергии отца. Тяжёлой, пряной, властной, сильной, с привкусом крови. Я непроизвольно выпил Патронус. Опустил глаза вниз и понял, что возбуждён. Да что, блядь, творится?! То я плачу под музыку Бетховена и рассматриваю дубовый листочек, потом нахожу себя в неизвестном лесу, а теперь — у меня встал на Патронус отца! Я рванул с аппарационной площадки и как был — в одежде, с плеером, в обуви — прыгнул в холодную глубину озера. Ледяная вода сжала меня, и я заорал, захлёбываясь и молотя руками. Из озера меня вытащило магическим захватом. Я шлёпнулся на землю, под ноги отцу. — Ты с ума сошёл? Вначале ты просто пропал, потом я увидел, как ты бежишь, словно ненормальный, а теперь ты прыгнул в холодную воду в одежде с головой! Что случилось? — Перегруз эмоциями случился, па, — сипло сказал я и закашлялся. Воды я хлебнул прилично. — Анапнео! Мне сразу стало легче дышать. Осушающее испарило ледяные капли с кожи, Согревающие чары укутали тёплым пледом с головы до ног. — Гарри, ты иногда ведёшь себя как малыш. — Пусть ведёт, у него почти не было детства, — сказал над ухом Северус, и меня подняли сильные руки. — Как ты? — Сказано это было в макушку тёплым шёпотом. Я поднял лицо и бездумно ткнулся в губы. Северус замер на мгновенье, а потом расслабился, отвечая. Мягко, бережно. Я всхлипнул. — Забирай его. У него, похоже, истерика, — обеспокоенно сказал отец. Северус нес меня легко; я обнял его, буквально вцепился, уткнулся в ключицу. Доставили меня на кухню и усадили в уголок, который Сириус когда-то трансфигурировал для курения кальяна, да так он и остался. Так что я оказался на низком диванчике. Сев аккуратно ссадил меня, расцепил руки, погладил по голове и отстранился. Я снова всхлипнул. — Сейчас, Гарри, потерпи немного. Северус заказал эльфам чай, сладкое, потом призвал личного эльфа и велел принести Умиротворяющий бальзам. А сам вновь меня обнял. Когда эльф принёс бальзам, аккуратно влил в меня, велев пить не больше глотка. Бальзам прокатился по пищеводу мятной прохладой, и через некоторое время меня начало отпускать. Северус почувствовал это, слегка меня отодвинул и сунул мне в руки чашку с горячим чаем. Он был крепким и очень сладким. — Ну как он? — спросил зашедший на кухню отец. — Нормально. — Нормально? Истерика на ровном месте — это нормально? — Том! Ему восемнадцать лет. Я его знаю с пятнадцати. У него ни разу не было истерики. НИКОГДА. Понимаешь? Вот это — ненормально. Особенно, учитывая, что Гарри за эти три года пережил больше, чем некоторые за всю жизнь. А то, что происходит сейчас — как раз нормально. И не забывай, что он недавно лишился ограничителей, так что эмоциональные скачки должны быть. Он тебе не оловянный солдатик, а живой человек. Да, сильный, да, несгибаемый. Но живой. Отец помолчал, а потом сказал глухо, будто нехотя: — Я боюсь. За него. — Мы все за него боимся. — Можете не разговаривать, будто меня тут нет? — тихо попросил я. — Ты есть, любимый. Ты есть, — сказал отец, и в кухне почему-то разлилась тревожная тишина.