Мне не больно

Натянув одежду на влажную после душа кожу, я отправил Белле Патронуса и прошёл к камину. В меноре Лестрейнджей я ещё не был. Заодно посмотрю его на предмет защиты. В торжественном и мрачном холле меня встретила покорная Белла. Леди Лестрейндж стояла, опустив глаза долу, и терзала в тонких пальцах кружевной платок. Желание метнуть в неё силы, накормить, обнять, защитить, теперь было мной расшифровано вполне однозначно. Малыш внутри неё хотел моей магии, тянулся ко мне тонкими золотистыми нитями связи, совсем слабыми, робкими, будто не уверен был, приму ли я его. Конечно, приму, малыш! Как приняли меня: безоговорочно, таким как есть, без условий и планов. Хоть это и произошло намного позже, чем будет у тебя. Я встал напротив своей бывшей рабыни и, слегка склонив голову, прошёлся взглядом, оценивая. Красивая, счастливая, безмятежная, умиротворённая. — Ты счастлива? — Да, Господин. — Я уже не твой господин, Белла, — мягко сказал я. — Всегда. Ты будешь им всегда, — подняла на меня тёмные мятежные глаза леди Лестрейндж и только сейчас я понял, как она красива. Тонкие черты лица, изысканно вырезанные ноздри, сочные яркие губы, буйные блэковские кудри росчерки чёрный бровей, очень белая кожа. — Только не говори, что любишь меня. Это поставит целый круг лиц в неудобное положение. — Для меня ты Сюзерен, Господин, Повелитель. Это не любовь. Вернее не только любовь. Как назвать высшее существо, подарившее тебе новую жизнь? Я испытываю благоговение, благодарность, восхищение, желание преклонить колени, отдать самоё себя! - страстно проговорила Белла. Ну вот как её ругать? Как возмущаться, что она не предупредила меня, что контрацептив больше не работает? Да и те чувства, что вызывал малыш внутри неё… Я чувствовал биение жизни, её хрупкость, нежность, беззащитность. Я сделал шаг, обнял Беллу деликатно, аккуратно и начал насыщать её магией и силой. — Аххх! — она задрожала, выгибаясь. Я бережно держал вибрирующее тонкое тело в руках, уткнув нос в пушистые волосы, пахнущие тревожно-сладко. Белла часто дышала, грудь в корсаже бурно вздымалась. — Ты ведь помнишь, что можешь всегда рассчитывать на меня? — Помню. Прости меня. — Я зол сейчас только за одно. Приятнее было бы узнать это от тебя лично, а не случайно, у родового гобелена. Когда ты собиралась мне сказать? Если вообще собиралась? — Ты бы почувствовал малыша. Ты его и почувствовал на нашей свадьбе с Раби и Руди, просто ещё не понял. Так что скрывать бы долго не могла, да и не стала. Но… мне было страшно. — Ты меня боишься?! — Не тебя, а твоего презрения и отторжения. — Ты мать моего ребёнка, об этих чувствах не может быть и речи. Как восприняли новость твои мужья? — Они счастливы! Мы счастливы! Ты не понимаешь, что сделал для меня. Для нас! Белла задёргалась в моих объятиях, и я не сразу сообразил, что она наладилась встать на колени. — С ума сошла! — Уже нет, — хихикнула она, расслабляясь в моих руках. — Подари мне поцелуй. Я посмотрел в запрокинутое лицо и просительные глаза, а потом соединил наши губы, даря нежность, поддержку, признание. Ощущая в ответ радость, огонь и благодарность. Разорвав поцелуй, я прижал буйную голову к своему плечу, мягко поглаживая Беллу по тонкой шее с выступающим позвонком. — Я хочу посмотреть защиту менора. Проведёшь мне экскурсию? — Ты в этом разбираешься, Серый? — Нет, но на уровне чувств и интуиции хочу осмотреться. Да и мне так будет спокойнее. Поместье Лестрейнджей было оформлено в викторианском стиле. Высокие потолки, стрельчатые окна, украшенные витражами, причудливые и витиеватые узоры шёлковых обоев и гардин, пряничные отделки и фронтоны, несколько перегруженные орнаментом. Но вычурный стиль дома удивительным образом шёл Белле в платье той же эпохи. Изящная белая шея в окружении кружев и чёрных завитков волос, золото медальона, мерцающее в ложбинке между грудей, тонкая талия, затянутая плотным шёлком корсажа, шуршание юбок, стук каблучков. В полутёмных залах, анфиладами которых вела меня Белла, было разлито умиротворение и покой, что свойственен поколениям благополучия и сытой жизни респектабельного семейства. Я не столько присматривался, сколько прислушивался к собственным ощущениям. И это разлитое умиротворение и безмятежность рождали во мне чувство защищённости и покоя. Мне тут понравилось. И тревога за ещё нерождённого, но уже любимого малыша, отступила. Любимого? Я прислушался к себе и понял, что да, я уже его люблю. Оказывается, мне для понимания того, что я тоже человек, а не бесчувственное чмо, пришлось зачать ребёнка. — Это будет мальчик, — вырвала меня из внутренних ощущений Белла. Как отец и говорил. Значит мальчик. Сын. — Ты хотела девочку? — Раньше да. Теперь же я буду рада твоей зеленоглазой копии. Я смогу любить его без ограничений, и он будет моим и больше ничьим. Я внимательно посмотрел на Беллу. Не хотел, чтобы ребёнок оказался в руках гиперопекающей матери, что душит своей любовью. Это зачастую хуже пренебрежения. — Белла, дети лишь гости в нашем доме. Они не принадлежат нам. Прими, приюти, отпусти. — Я это знаю, я лишь надеюсь насладиться тем временем, пока мой мальчик будет нуждаться во мне. Не бойся, мой лорд. Я не задушу его заботой. Как ты его назовёшь? Имя всегда даёт отец. — Харон. — Это сильное имя, хоть и непростое. Но мне нравится. — Я отдам ему род Певереллов. Белла положила руки на плоский пока живот. Задумалась. — Это будет сильный малыш. — И счастливый. Я рад, что стану отцом.