Мне не больно

— Гарри, я… Я вскочил с алтаря, заметался, забегал. Отец не шевелился, просто лежал на алтаре и смотрел в потолок. Глаза его блестели в свете факелов. Горящий огонь, который трепало сквозняком, кидал на его скулы и лоб тёплые блики. Том Марволо Реддл-Мракс сейчас, лёжа на алтаре рода Поттер, в неверном свете факелов, был невыносимо, волшебно прекрасен. Как статуя бога, что ждёт поклонения и жертвоприношений, вызывая трепет у своих адептов. Но мне было страшно. Мне было страшно от того, что сейчас произнесут эти вычурные, прекрасные губы, вкус которых я ещё ощущал. — Это ведь не сны? — я заторопился, затараторил. Боясь, что решимость узнать правду покинет меня. Но алтарь принявшего меня рода неожиданно придал смелости, даря поддержку, обостряя восприятие. — Только не ври мне, пожалуйста. Если ты соврёшь, я больше никогда тебе не поверю. — Не сны. Я споткнулся, а потом осел, сползая спиной по тёплому боку алтаря, прижимаясь к нему, бессознательно ища защиты. Осознание истины, огромное, немыслимое, придавило меня неподъёмным весом. Я резко вспотел, дыхание спёрло, будто меня сжало в душных объятиях. Спросил севшим голосом лишь одно: — Почему?! Но в этом вопросе было всё. Почему не сказал сразу, почему подогревал мою веру в то, что это сны, почему я, почему он, почему мы, почему так больно и прекрасно одновременно, почему… — Потому, что я люблю тебя. Люблю так, что не могу отказаться быть с тобой в максимальном контакте. Проникать в твои мысли, тело, душу. Ты стал для меня всем. Сыном, любимым, светом во тьме. Потому что ты смысл жизни и цель. Потому что я помню тебя! Ты эхо всех моих жизней. Потому что мы были вместе всегда. Потому что ни ты, ни я не виноваты в том, что в этой жизни мы отец и сын. Потому что ничто меня не остановит, когда я так люблю и вижу, чувствую, как ты любишь в ответ. Потому. Просто потому, что мы предназначены друг другу и это наша судьба. Это было мне понятно. Но вот это враньё про сны… Мне стало физически больно. Я потёр грудь слева. Там пекло. И левую руку покалывало, будто я её отлежал, отдавая в подреберье. — Зачем было… всё это? Этот обезличенный секс в нишах, когда я под алкоголем и не отличаю реальность от пьяной делирики, мои, якобы, сны. Ты понимаешь, что я думал, что схожу с ума? Что я мучился чувством вины, медитировал. Думал, что я извращенец. Стыдился поднять на тебя глаза. Ты не мог не понимать, как это влияет на меня! Ты… Я ведь доверял тебе. Я… — я понял, что сейчас расплачусь, и замолчал. Я чувствовал одновременно слишком много. Стыд, боль, предательство, сладкий, стыдный восторг, что меня ТАК любят, ужас от того, что происходящее не было сном, и страх, что было бы. Моя душа и тело рвались к Тому, как летит голубь в родное гнездо, а эмоции и разум затапливало обидой, как кислотой. Этот дикий коктейль разрушал меня. Том вскочил, упал передо мной на колени, схватил за плечи. — Гарри… Гарри! Я не знал, как признаться в своих чувствах. Я боялся потерять тебя. Я уже терял тебя, и не раз. Я боялся, что ты оттолкнёшь меня в презрении и гадливости. Я люблю тебя так, как могу, так, как умею, и другой любви не знаю! Меня сводит с ума желание обладать тобой. Тебе ведь нравилось, я видел. Я бы прекратил, если бы ты не захотел. Но твоё тело не врало. Ты в первый раз вообще меня спровоцировал, флиртовал… А мораль. Что ж, я надеялся, что ты её изменишь. Я ведь намекал тебе, иногда говорил прямо. Я целовал тебя не так, как отец целует сына, и надеялся, что рано или поздно ты меня примешь. Перестанешь закрывать глаза на происходящее между нами. — Ты, вообще, собирался мне признаваться? — слабым голосом спросил я. На меня вдруг накатила такая усталость, будто я сутки отработал курьером. Подташнивало, и болела голова, спина, плечи. Захотелось закрыть глаза, свернуться в клубок и спать, спать… — Да. Я же видел, что ты перестал бояться меня и отталкивать, стоило лишь сказать, что это сон. И именно вбитая в голову мораль о порочности такой связи останавливала тебя от того, чтобы быть моим в реальности. Лишь это. Скажи мне, что я не прав! Я опустил голову. Эмоции осели пеной, оставив пупырчатый поясок на стенках. Чего уж врать-то? — Ты прав. Я люблю и хочу тебя. Но не знаю, смогу ли я доверять тебе, как раньше. Мне понадобится время. Этот морок, эта нереальная реальность очень пугают меня. Ощущение того, что ты сходишь с ума, трудно отпустить и простить в одно мгновение. Эти чувства травмировали меня, и я не выключу их одним щелчком. Я и сейчас не уверен на сто процентов, что не проснусь в следующее мгновение. Но проблема не только в этом, а в том, что люблю и хочу я не только тебя. Истина, неприкрытая, голая, встала передо мной. Стресс здорово дал в голову, срывая с меня шоры, которыми я так охотно прикрывал глаза от самого себя. Я понял, что люблю Северуса и Люциуса, и не собираюсь от них отказываться. Люблю по-разному, но тем не менее это именно так. А они вряд ли примут эту странную, порочную связь… В этой жизни мне досталась непосильная ноша, и я устал её нести. Жар слева постепенно затапливал моё тело, разливаясь лавой, делая руки и ноги ватными, а голову пустой. Внутри что-то лопнуло с тихим щелчком. — Кто?! — прорычал Реддл, тряся меня за плечи. Он был в плену страсти и не замечал моего состояния. На меня же опустилось спокойствие и умиротворение. Я впервые был честен с собой настолько, насколько это возможно, и бояться мне было уже просто нечего. Мне было уже не больно. Я поднял глаза на Тома, мою любовь, мою судьбу, моего… отца, и сказал неловкими губами: — Северус. И Люциус. Том взвыл, а потом яростно дёрнул меня на себя и смял рот грубым поцелуем. И я ощутил вишнёвый вкус его губ. Впервые осознанно, впервые честно. И уплыл в темноту.