Твой спасательный круг

      До этого простой белый потолок сейчас был покрыт пеленой из холодно-серых пятен, которые движутся вслед за зрачком. Под одеялом чертовски жарко, но без него тело немело от холода и, казалось, покроется ледовой коркой, если вовремя не вернуться в это жгучее тепло. Во рту сухо, губы уже потрескались, а возможность вздохнуть полной грудью было чем-то невозможным и сопровождалось глухим свистом глубоко внутри. Там, где-то под ребрами...       Серые зайчики все еще весело резвятся в глазах, расплываются в разные стороны и снова собираются в сгустки темных грозовых туч. А град-то сыплется из глаз, тяжело и больно было уже держать в себе эти облачка…       Чонвон закрывает глаза, снова пытается вздохнуть, но слишком тяжело, а своего носа он не чувствовал уже больше суток. Все усугубляется с каждым днем, с каждым часом. Дыхательная система, весь аппарат жизнеобеспечения, медленно выходил из стоя. Время проходит мимо даже не задерживаясь у кровати Яна, идет быстрым шагом, все ускоряясь и ускоряясь. Это было мучительно, и уснуть невозможно — он просыпался от каждого своего стона, было очень похоже на то, чем когда-то давно заболела его сестра, и Чонвону самому пришлось ее лечить. В то время больницы были переполнены, а выходили оттуда только какие-то малые «...-цать» процентов из всех больных. Жуткое время, вспоминать даже не хотелось.       На кухонном столе все также стояли те лекарства, которые Чонсон ему оставил один, а может два дня назад – Чонвон уже не помнит, слишком часто засыпал и слишком часто просыпался в очень разное время. Каждый раз с сильной болью и, порой, дрожью.       Никакого страха он уже не чувствовал, просто ждал чуда в виде помощи или пока не прекратит дышать совсем. Почему-то именно сейчас хотелось встать, почувствовать себя лучше, поесть и сходить в душ, но ничего не могло поспособствовать этому. Даже те драже аскорбиновой кислоты с глюкозой, съеденные Чонвоном в детстве по несколько баночек, не смогли бы сейчас выполнить свою функцию. А ведь жаль, приходится самому. Но организм, что-то не справляется. Он, конечно, пытается убить неведомую заразу высокой температурой, но получается плохо, о чего страдает весь Чонвон.       Большой и тяжелой лавиной Ян поднимается, в глазах темнеет, а голова становится слишком тяжелой для такого уж слишком смелого поступка.       От потери себя во времени, пространстве, Чонвону тяжело было осознать, что Джея, который не звонил все это время ни разу, так и не появилось в его квартире. Ноутбук он в тот же день убрал в его сумку, так как самому нужно было заняться учебой и работой, а некоторые вещи так и остались лежать на прежних местах.       Чонвон слег именно в ту ночь, проснувшись от тяжести в груди и сильной болью в теле. Он написал сестре, отказавшись от запланированной встречи, но забыл сказать причину. Ответа он, вроде, все равно не получил. Что происходит?       Во второй раз встать на ноги получается проще, но суточное бездействие дает о себе знать и лишь только с третьей попытки Чонвон наконец вспоминает свою природную способность к движению. Полуонемевшие стопы даже не чувствуют холода кафельной плитки в ванной, поэтому и потребность в тапочках не имела никакого смысла.       Не долго смотрит на свое отражение в зеркале: на шее все еще виднелись следы недавних скверных деяний, лицо потерявшее свой цвет, было припухшим от отека и с помятыми следами от подушки. На болезненно-бледном теле было хорошо видно синячки, возникающие почти от любых прикосновений. Былая масса тоже потеряла свой вид за это время и теперь его тело выглядело тощим, скорее даже забытым, местами с растяжками. Темные круги под глазами прекрасно подчеркивали все тяготы им пережившие. На впалый живот смотреть было тошно, но аппетита не было даже малейшего, а от одной только мысли о еде начинало тошнить.       Отвратителен.       Тяжело выдохнув, Чонвон сует руки под нагревающуюся воду, пару минут наблюдая как краснеет кожа от перепада температур, как неприятная дрожь проходит по всему телу и заставляет вздрогнуть. Он чувствовал себя беспомощно и хило, словно полудохлый дворовой кот, истерзанный той самой собакой, вечно голодной и такой же беспомощной. Силы этого кота уже на исходе, да и бороться с самим собой это какой-то больной бой с собственной тенью. Так и с ума сойти недолго.       Ноги постепенно приходят в чувство, как и все тело, что вызывает сильный кашель до головокружения и ноющей боли в затылке. Внутри от этого все хрипело и горело. Что-то это да говорит, например: мольба о помощи уже от самого тела.       Периодически хватаясь за стены и мебель, Чонвон тащит свое изнеможденное тело обратно в комнату, в ней уже быстро ища телефон. Ответ на вопрос, почемк емк никто не звонит, а уведомления о сообщениях и подавно не приходят, лежал, оказывается, на поверхности. Его телефон давно сел в ноль, потому Ян не брал его в руки на протяжении всех тех дней, что лежал пластом в кровати.       С горем пополам найдя зарядку, Чонвон еще около пары минут пытался включить телефон, но все равно пришлось ждать гораздо дольше.       Уведомления посыпались один за другим, среди них и обеспокоенная сестра, и одно небольшое сообщение от Джей-хёна, датированное двумя днями ранее, и такой же взволнованный брат. Сообщений, пропущенных было много, его явно потеряли вообще все. Даже совесть где-то внутри вдруг проснулась.       Все так волнуются?       Но почему Джей-то все это время не писал? Только один раз... Хорошо, в любом случае надо было сначала дозвониться до сестры. Сам он уже понял, что из этого состояния без помощи не выйдет. С каждым днем становилось тяжелее, само не пройдет.       Хриплый голос брата девушку настораживает, его оборванные кашлем слова тяжело было разобрать находясь на шумной в час пик улице.       — Хуйня со мной какая-то, вообще себя не ощущаю. Приедь, пожалуйста, если можешь. — и она не могла его оставить.       Бросая все свои бумаги в сумку, и наспех допивая стаканчик кофе, сонвон вызывает такси. Руки ее мерзнут, а сердце от волнения бешено бьется. Экран телефона не слушается хозяйку и тщетные попытки снова дозвониться до Чонвона приводят к его блокировке, своих пальцев она все равно уже не чувствовала.       Таксист будто видит на лице Сонвон бегущую строку с большими красными буквами: «быстрее!» и всяко увиливает от пробок по огородным путям и узким улочкам Сеула. Из центра ехать было долго, но сейчас это время будто назло растянули. Один плюс из этого извлечь точно было можно — руки согрелись.       Девушка вбегает в квартиру, задыхаясь, снимает одновременно шарф и ботинки, путается в пуховике, спотыкается о свою же ногу — милая девочка по имени Неудача, ну или не совсем. Ей просто иногда так казалось. Небольшое родовое проклятие... Подумаешь.       Бросая всю одежду на пол, она бежит в Чонвонову пещеру — почти всегда в этой комнате темно и холодно, младший на это название даже обижаться перестал.       Черные томные глаза из-под края одеяла наблюдают за шумной нуной, которая увидев это полуживое нечто — пищит и лялькает Чонвона, да только хуже ему делает. Тот прячет голову под одеяло, отталкивая от себя звуковые волны звонкого до головокружения голоса сестры.       Любил Чонвон ее сильно, но сейчас пожалел что вообще позвонил ей, а не сразу в больницу.       — Ты понимаешь, как я волновалась, когда ты трубку не брал, что телефон напрочь выключен? — высказывает свое недовольство Сонвон, бродя по комнате со сложенными на груди руками. — Я-то подумала, что он после праздников решил олежаться, а он вон оно что! Ёнджун мне, конечно, говорил пару дней назад, что ты приболел, работаешь, а ты на самом деле вообще полуживой! Не дай бог что серьёзное!       Чужие руки лезут под одеяло и пытаются достать гусеницу из кокона, но тому явно такое не нравится и протестующее изнеможденное шипение становится своеобразным отпугивателем.       — Как я узнаю что с тобой, если ты прячешься? Ян Чонвон! Сил позвонить в скорую у тебя нет, а от сестры старшей прятаться есть?!       Она цыкает на него, шумно выдыхает, садится на край кровати и рассматривает комнату, в которой тоже когда-то жила. Кокон рядом не шевелится и, кажется, даже не дышит, что озадачило девушку и в голове начали крутиться варианты происходимого.       — Давай я просто вызову скорую и не будем гадать, если ты говорить не хочешь.       А Чонвон бы и рад что-то сказать, но выдавить из себя это что-то было сейчас сверх всех возможностей.       Через какое-то время – парень не считал, даже не заметил, потому что снова уснул – его силой усаживают прямым углом и просят побыть сильным буквально минуту.       В доме слишком много людей: два врача, слушающие его легкие со спины и взволнованная до тремора сестра. Он не слышал и не слушал того, что они говорили, но было шумно, не только снаружи, но и внутри.       Металлическая часть стетоскопа больно обжигает кожу, это он чувствовал хорошо. Почти все врачебные прикосновения были сравнимы со слабыми ударами ледяного тока.       — Ситуация тяжелая, нужна госпитализация. Если пневмония подтвердится, то наблюдение врачей должно быть обязательным. — слышит Чонвон за спиной от одной из врачей, которая записывала все данные, что говорила Сонвон, как все мамы с неумелыми детьми. Парень ощущал себя сейчас именно ребенком, потому что все, что это мог сделать, это невнятно промычать, с трудом сказать сестре где его вещи и с тем же трудом одеться.       В этот момент уже морально становится тяжелее. От понимания всего происходящего просто хотелось исчезнуть. Да, было и так понятно, что никакое простое ОРЗ так проходить не может.       С помощью доброй нуны Чонвон собрал все важное в рюкзак и, оставляя ее наедине с пустой холодной квартирой, сел в машину, уже в ней снова засыпая на незначительные двадцать минут.       Где-то уже в палате, в полной тишине в голову чонвона начали лезть воспоминания прошедших дней. Празднование рождества с интересным его завершением, последующей болью во всем теле и многозначных словах Джея…       Чуть подзаряженный телефон лежал рядом, пара уведомлений разбудили его и первым, что решил сделать все еще сильно ослабленный Чонвон – ответить начальству на многочисленные вопросы и объяснить причину отсутствия на собраниях уже несколько раз. Ну и как что-то легкое — маленькое сообщение другу на отъебись: я с пневмой слег.       Чонвону не хотелось думать о том, что самого Чонсона он не видел все это время, и звонков от него тоже не было. Про сообщение в другом мессенджере он благополучно забыл. Все сомнения насчет его отсутствия отпадали, когда он вспоминал кем пак работает... Но все равно, некоторая тревожность, волнение за него внутри разгоралось.

***

      Нитки в коже ощущались лишь когда о них вспоминали — тянущими кнутиками, помогающими клеткам кожи снова соединиться и оставить пожизненный уродливый рубец.       Рубец, который будет самым выделяющимся памятником на долгие годы, болезненным воспоминанием и травмой. И уж если бы такой шрам был единственным, но таких несколько; Чонсон знал это и сильно жалел, что не умер в тот момент. Впервые в жизни Джей чувствует себя настолько разбитым, что казалось осколков не найти больше и не собрать, ведь они препратились в труху. Придется лепить из этого всего себя заново. Теперь это с ним на долго, правда?       В памяти пермаментной печатью сохранились все воспоминания о том, что произошло этим утром. Пак был настолько уверен, что сердце остановится, что крови потеряно было уже много, что душа потихоньку отходит от материального и что боль прекратится раз и навсегда. Он думал о том, что подумают родители, друзья, Чонвон... Но он здесь. Он все еще чувствует боль, слышит звуки вокруг – характерные сигналы аппаратов, ощущает чужое присутствие в реанимации и сожалеет. Жалеет, что выжил. И кто рядом с ним? Он? Сонджун?       Чонсон не открывал глаза, но теперь, после чьего-то вздоха, убедился, что не один. Несмелое движение рукой ни к чему не приводит, кисть казалась чугунной, а мышцы будто атрофировались и совсем не слушались. С горем пополам, потирая полуживыми руками отекшие веки, он открывает глаза. Белый яркий свет бьет по сетчатке с непривычки, кажется неприятным и неуместным. Он вглядывается размытым взглядом в белый потолок, свойственный всем больницам, а встать даже пытаться не будет, знает, все тщетно. И головой двигать лишний раз будет плохо — об этом говорит жгущая боль на шее, да и бинты на ней тоже многое значат.       — Сон Сонджун мертв.       Слышится со стороны низкий, грубоватый и очень знакомый голос. Джей снова прикрывает глаза и вздыхает; мысли были перепутаны, а ощущение времени пропало. После минутной дереализации, внутри что-то будто включается с характерным щелчком и в голову лезет осознание, заполняя собой все свободное пространство. Оно давит со всех сторон и вызывает ноющую боль, заставляет нахмурить брови и вновь приоткрыть веки. Свет уже не режет глаз, только напоминает, что все происходящее, к сожалению, не страшный сон, а такая же страшная и противная реальность.       Сонджун умер значит...       Джею не жаль. Он не скорбит, ему не больно. С души что-то так стремительно отлегло, густой волной неги, проникая сквозь все органы, что не позволила ему улыбнуться только рассеченная губа – больно было улыбаться.       Сжатый воздух больницы только усугубляет всю ситуацию, дышать полной грудью не получалось — пластыри стягивали кожу в каждой попытке вдоха, даже сглотнуть накопившуюся слюну было пыткой.       Джей хорошо помнит ту жгучую боль от острия ножа, те свои жалкие попытки вырваться из-под сильных рук и бедер, сдавливающие его собственные. Собственные стоны и хрипы, чужие пылкие нашептывания после каждого глубокого пореза отдавались эхом в черепной коробке и болью в области сердца.       — Поздравляю его. — на легке шепчет Чонсон, будто пытаясь посмеяться над ним. — Это его лучший исход.       Он бы соврал, если бы сказал, что не рад этой новости, но и счастья от этого не испытывал. Многое сейчас перевернулось в голове Пака, все мысли смешивались и одно не совпадало с другим. Ясно было только одно — все кончено. Наверное. Он будет на это надеяться. Чонвон ему когда-то в своем самом худшем состоянии так и сказал: "Надежда, как бы ты этого не сторонился, правда умирает последней. Только потом ты."       Седой мужчина средних лет сморит на перебинтованную шею и голову своего сына с тонной разочарования во взгляде, лично вспоминая ту картину, что видел сам.       Джею было стыдно вот так лежать перед отцом на больничной койке, обездвиженным и уязвимым. Всю ту каменную стену, что строил парень все года для того, чтобы показать родителям свою силу и неуязвимость, ломает один лишь полный жалости взгляд отца, оставляя Чонсона совсем нагим, как в первый день жизни.       — Через неделю, по моей просьбе, тебя выпишут, но... Я бы хотел узнать у тебя о том человеке все. Это важно. Очень важно, ты должен понимать. — мужчина говорит с запинками и то и дело перебирает в пальцах свои кольца, иногда все же убирая руки в карманы. Маска на его лице не скрывает того сильного волнения с нотками страха – его лицо изменилось буквально за секунды.       — Я ничего не понимаю. — и он не врал, он только очнулся и с трудом разбирал слова, сказанные ему. Они оба имели привычку проглатывать некоторые слоги и звуки и в такие тяжелые моменты понять слова друг друга было еще тяжелее...       — По правде говоря, — мужчина снова отворачивается и смотрит в пустоту больничной стены. — я разочарован, уж прости. Я предполагал, что нечто нехорошее может случиться с тобой, когда спрашивал у тебя о твоей личной жизни.       — И как это, черт возьми, связано? Что ты от меня сейчас хочешь услышать? — одна и та же шарманка каждый раз чуть ли не доводила Чонсона до нервного срыва.       Ему было тяжело дышать, не то чтобы нервничать или даже говорить. Слова и мысли будто ком застревали в горле, в носу пощипывало, но парень не подавал виду своего личного разочарования.       Ощущал он это не меньше отцовского.       Ему было и противно от себя не меньше, чем его отцу.       — Ради тебя я убил человека.       Чонсону это показалось глупой и неуместной метафорой, он хотел было снова посмеяться, но самые первые слова, услышанные им после пробуждения, резко его останавливают. К смешению физической боли и разочарования добавляется и ноющее чувство вины. Под прямыми лучами уличного света было хорошо видно, как на глазах заблестели намокшие слезами ресницы.       Слабак. Заставил своего отца пойти на преступление. Мог же сам все исправить? Уж лучше бы сам его убил.       — Я хотел бы узнать, кого я убил, знаешь ли. На какие жертвы я пошел ради тебя. Как минимум, если бы я этого не сделал, я бы потерял тебя. Я понимаю, что наверняка теперь сяду, потеряю тем самым все, что у меня есть, все, что я делал для тебя и твоей матери. Мне на задержании толком ничего не сказали, я только боролся за свое отцовское право быть с тобой сейчас. — мужчина говорил тихо, крутил на пальце перстень и то и дело поглядывал на бинты на теле своего сына. — Мне говорили что-то про смягчение наказания при тех обстоятельствах, я не понял почему, кажется, прослушал... Но ты, Чонсон, мой сын. Мой единственный сын. Я успел, считай, в последний момент. Мне многого это стоит, многого.       Чонсон не стал ничего отвечать. Даже от столь небольшого разговора он истратил всю накопленную сном энергию и теперь ему снова хотелось спать. Возможно, такое действие оказывал наркоз, но как бы то ни было, желания разговаривать с отцом не осталось.       Джей понимал, что именно сейчас тот мог чувствовать после совершенного преступления.       Наверняка, видеть своего сына в разорванной одежде и в крови было гораздо хуже, чем разбить о голову того ублюдка вековую вазу – об этом отец рассказал мимолетом – и таким образом свести все счеты. Хотя Пак хорошо помнил, как слышал звонкий грохот перед тем как потерять сознание. Не показалось ему тогда значит.       Кто вообще мог подумать, что при такой долгой борьбе с Сонджуном черт знает скольких человек, придет отец Чонсона и просто убьет его своими руками?       — Спасибо, пап. Ты очень помог нам всем. — все, что Чонсон наконец смог ответить. — Я хочу побыть один.       Мужчина понимающе кивнул и тихо удалился из палаты, оставляя сына на едине со своими мыслями. Он не стал уточнять кому он помог, как он своим действием смог вообще помочь, и не показалось ои это сарказмом... Джей разберется позже. В сон клонило уже до жжения в глазах.       Где-то глубоко под черепной коробкой промелькнула новая, но не менее важная деталь: а как себя чувствует Чонвон? Он ведь болеет!       С этим парень решил разобраться чуть позже, снова поддаваясь в объятья усталости, погружаясь в сон.

***

      — Мам, пап, я вернулся! — шестнадцатилетний Чонвон бросает верхнюю одежду как попало, небрежно оставляет теплые ботинки в прихожей перевернутыми и быстрым шагом направляется в свою комнату.       На удивление, в ответ последовала тишина, хотя проходя по коридору он заметил на кухне маму, колдующей над чем-то вкусным — по запаху оно точно было таковым. Отца на своем месте он не увидел, скорее всего тот задерживался на работе.       Может, самого Чонвона просто не заметили? Это было странно. вернувшись после тяжелого дня, Чонвон разобрал тетради и, переодевшись, пошел к матери на кухню.       Там Чонвон застал мать вместе с сестрой, о чем-то тихо беседующих — и вновь что-то странное, Чонвон впервые увидел, чтобы семья о чем-то шепталась, при чем прямо перед ним.       Увидев сына, лицо женщины помрачнело и она снова направилась к плите. Вместе с ароматом приготовленной еды парень почуял неладное.       Взгляд старшей сестры был наполнен неким недовольством и ее своеобразной хитростью. Девушка оценивающе оглядела вошедшего в кухню брата и, как ни в чем не бывало, продолжила есть свою еду.       Совсем недавно Чонвон и Сонвон снова поругались. Эти ссоры нельзя было назвать какими-то масштабными, нет. Вовсе нет. Только эти двое могли подраться и обидеться на месяц лишь из-за милой ручки с котиком.       Естественно, они оба понимали, что проблема их вечных глупых противостояний крылась совсем не в этой ручке, не в легкомысленности одного из них, или то, что кто-то младше или, как, к сожалению, бывает, любимее родителями. Нет.       Но каждый из них думал, что родители любили одного больше чем другого.       Даже если две ручки были совершенно одинаковыми, они все равно бы нашли до чего докопаться. Как и в этот раз.       Родители на прошлой неделе сообщили, что уже давно у них есть квартира в Сеуле. Она предназначалась как раз для учебы их детей, удобно расположена почти в центре, откуда был выход к любому университету. К этому всему еще оказалось, что матери по наследству досталась квартира ее родителей. Ее отец не успел дожить до рождения сына, скончался от болезни, преследующей его всю жизнь. Мать ее умерла не так давно, после того, как Чонвон окончил среднюю школу. Всем было тяжело морально в тот период, в особенности самой матери Чонвона и Сонвон.       Работа не задалась в тот месяц у обоих родителей, а каникулярное время, к которому брат и сестра тщательно готовились, было поглощено грустью, трауром.       Родители отца же даже не знали имен своих внуков. Уехав в китай, они прервали все связи, дабы показать то, насколько они против этих отношений. Собственно, по словам отца, те всегда были против любой его идеи и желаний.       Сонвон была старше Чонвона на два года, а потому, по окончанию школы должна была уехать учиться, как запланировали родители. Произойдет это совсем скоро. Они заранее подготовили квартиру к переезду дочери и также заранее узнали, куда та собирается поступать.       На этой почве выстроилась новая ссора.       Чонвон жутко ревновал эту любовь и заботу родителей к сестре. Его чувства к нуне скакали каждый день. Девушка имела больше карманных денег, потому что уже зарабатывала в кофейне неподалеку, а потому дарила Чонвону мелкие подарочки, таким образом задабривая младшего. Тот, в свою очередь, велся на эту доброту, а потом снова злился и ругался с сестрой при очередной ссоре.       Обоим казалось, что так жить просто невозможно.       С одной стороны, Чонвон считал, что этот разъезд поможет им больше не ссориться, но с другой... Он видел, как родители стали больше уделять внимание именно Сонвон, покупали одежду согласно десс-коду нового места учебы, ездили в Сеульскую квартиру, дабы перевести нужные вещи и подобрать мебель. В это время же Чонвон расскис. Ему было обидно и он даже говорил об этом, но в ответ получал лишь грустный упрек:       — Тебе нужно закончить школу, Чонвон-а, но ты, судя по всему, совсем не хочешь учиться...       И это несмотря на то, что они с сестрой учились на примерно одинаковые баллы.       Чонвон в чем-то да преуспевал сестру, а Сонвон брата. К примеру: девушка очень любила рисовать и делала это хорошо. Не раз она показывала лучшие результаты в художественной школе. В квартире на стенах по меньшей мере висело около пяти ее работ, написанных малом. Несомненно, все ей гордились.       Чонвон же обладал хорошими лидерскими качествами, начиная с начальной школы это было хорошо заметно, а потому в средней школе весь класс выбрал его как старосту. он так же обладал от природы хорошим голосом и обаятельностью, некой дипломотичностью даже.       Иногда, когда парень оставался один и делал уборку, он подпевал под различные песни, которые любил включать на колонке. Сестра как-то раз застала его за этим и посчитала его голос очень красивым и звонким, правда... Не сказала об этом самому Чонвону. Он конечно и сам знал об этом, и мог догадаться, почему сестра состроила такое удивленное лицо по приезде домой.       Свою внешность Чонвон считал проблемой, ведь несмотря на титул старосты и любовь к своему делу, излишнее внимание не по делу явно оказывало слишком большое давление. Так Чонвон обрел популярность в своей школе среди не только противоположного пола, а всех. Даже учителя по некоторым предметам ставили ему высокие баллы "за красивые глазки". Чонвон бы соврал, если бы сказал, что не пользовался этим. Банально были предметы, учить которые он не хотел, а оценки решали многое, поэтому приходилось выкручиваться. Перед экзаменами, ну подумаешь, не будет спать всю ночь за конспектами, зато сдат все и со спокойной душой пойдет восвояси.       Эти двое и без того находили к чему в друг друге придраться. В детстве родители не присекали этого, поэтому привычка осталась и никакие ругательства матери уже не помогали. Даже когда они оба уже выросли, Сонвон после своих семнадцати стала реже обращать вниманин на младшего, словно выросла, но продлилось это недолго, снова стала доколупываться до брата сама. И все это по сей день продолжалось.       Было еще немалое отличие: если Сонвон увлекалась из хобби только рисованием и иногда фотографией, то Чонвон за всю свою жизнь посещал большое количество секций. На жто не наталкивали родители, он сам хотел. Основным и своим любимым делом он считал спорт, а именно – тхэквондо. Не хотел уходить до последнего, и остался бы, если бы не ушел любимый тренер. Другим, на тот момент четырнадцатилетний мальчишка довериться уже не мог.       Сегодня все казалось невероятно странным.       — Что-то случилось? А где папа? — Чонвон сел за стол напротив сестры и начал рассматривать еду, которую ему поставила мать.       — Задерживается, сказал чтобы ужинали без него. Как твой день прошел, Чонвон-а?       — Как обычно, навесили на меня кучу заданий для класса, буду позже разбирать... — он не сразу понял, что этот вопрос был немного странным, как и все остальное, что уже успело произойти за эти пятнадцать минут.       Сестра напротив все еще молчала, но это было понятно почему — она все еще обижена.       Почти сразу после наступления Чонвоновой безграничной грусти о новостяж о квартире, ему захотелось отомстить. В тот же момент, пока сестра уходила гулять с подругой, он явился в родительскую комнату и с полной уверенностью выдал:       — Нуна носит ребенка, боялась вам сказать.       С такой же серьезностью Чонвон удалился, но стоило двери в родительскую спальню закрыться, как на его лице расплылась самодовольная коварная улыбка. Месть, как ему показалась, удалась. Он был таков.       В конечном итоге разразился скандал, Сонвон с трудом и со слезами удалось убедить родителей в том, что сказанное Чонвоном — полный бред. Прилетело и этому недоделанному мстителю, Чонвон очень долго извинялся за то, что поднял семью на уши и оклеветал сестру. Зато повеселился, на душе легче стало.       По всей видимости, нуне было тяжело простить младшего брата за этот поступок, однако она все же видела изменения в лице Чонвона во всей этой ситуации и могла поставить себя на его место, а потому могла понять причину этого поступка. Но все же не могла не остаться от ответной мести.       — Мне думается, что ты можешь рассказать нам немного больше. Пока отца нет, я хочу чтобы ты честно ответил на мой вопрос. — женщина оставила озвучивание этого самого вопроса на пару секунд чтобы прожевать рис, и добавила: — скажи, тебе действительно нравятся мальчики?              После последнего слова, недожеванный кусочек мяса так и остался посреди горла. Он мгновенно перевел ошарашенный взгляд на сестру и заметил, как та старается сдержать усмешку. В этот момент Чонвон все понял.       С трудом прокашлявшись и запив еду водой, младший будто снова научился дышать. Напуганным и в то же время разгневанным взглядом он уставился на Сонвон. Та вела себя так, будто она абсолютно ни в чем не виновата и что тоже хотела бы знать ответ.       — Я поясню: до меня дошло то, что сегодня себя заметили с твоим одноклассником, якобы, вы целовались. — она старалась говорить тихо, но по ее тону было понятно – ничего хорошего за свой ответ ему не светит, ему либо не поверят и осудят, либо просто осудят.       Естественно, никакой правды в этом не было. Мало того, что он геем себя не считал никак, он не влюблялся-то еще никогда!       Женщина накрыла своей ладонью руку сына, но тот дернулся, от чего та отпрянула и палочки из руки парня упали на стол.       — Нет, мам! Небыло такого! Неправда это! — повысив голос, наконец ответил Чонвон. — Знаешь что, нуна, а у тебя очень хорошая фантазия! Не хочешь вместо картин еще и начать писать книги? Тебе же, видимо, так нравится бредить и сочинять. Может, будешь жить одна в своей новой квартире, станешь великой выдумщицей! — он произнес это на эмоциях, под конец обиженно нахмурил брови и навалился на спинку стула. Парень боялся смотреть в лицо матери, а та в свою очередь ахнула и, собрав свою посуду, тихо поставила в раковину и ушла. Она была расстроена. Она ему не поверила.       — Ну что, героиня, довольна спектаклем? — выплюнул Чонвон, ощущая, как в носу начинает щипать.       — Чонвон, я правда просто так же хотела подшутить... Извини меня.       — Да на что мне твои извинения? — прозвучало почти с криком. Чонвон резко встал, опрокидывая стул, и быстрым шагом ушел в комнату.       Падая на кровать, он полностью закрыл лицо в подушке, давая волю накопившимся эмоциям выйти наружу. Чонвон чувствовал себя несравнимо разочарованным, внутри него будто образовалась огромная впадина, которая служила лежбищем для этих самых эмоций.       Что будет дальше Чонвон не знал, только, стараясь не издавать лишних громких всхлипов, плакал в подушку, после засыпая от моральной и физической усталости прямо на ней, измазанной слезами и болью.       Они оба – взрослые люди, но ведут себя хуже, чем в детстве. Подставляя друг друга родителям, они лишь подрывали их к ним доверие. Чонвон еще постарается поговорить с матерью, пока та не успела рассказать о той выдумке отцу, и ему не прилетело по пятое число. Уверенным в том, что его услышат, парень не был, мама просто устала от их ссор, постоянно искала способы их примерить, но все тщетно.       Продолжаться этой эпопее было нельзя, Чонвон понимал, но все равно опять обиделся на сестру.       Сейчас, вспоминая о том времени со жгучими слезами на глазах, Чонвон осознал, как много они потеряли, соревнуясь в этой бессмысленной схватке "кто лучше?". Никто. Никто их них не был лучше, не был хуже. Слишком поздно Ян стал осозновать, что отбирая внимание родителей от сестры, он отнимал у своей жизни все хорошие воспоминания. Он вместе со своей старшей сестрой, похоронил все те слова, моменты, образы, память в могилках отца и матери.       Сонвон тоже признавалась, что жалеет о многом. Она морально была сильнее, Чонвон это видел: пока он тонул в сливках, Сонвон превращала их в масло. С трудом, но продолжала жить свою жизнь, работала, училась... Она жила. Чонвон – выживал. Он выживает и по сей день. В какой-то степени он даже считал себя более сентиментальным, чувственным, эмоциональным чем сестра...       Сейчас родители бы гордились детьми: они ценят друг друга, оберегают, помогают. Никто из них не хотел бы больше потерять частичку себя, частичку тех, кто их породил – друг друга. Пережить такое еще раз – пережить собственную гибель.