Твой спасательный круг

      Чонвон ходит по дороге у дома в промокшей до нитки одежде, в дрожащих руках крепко сжат телефон на случай, если сестра наконец перезвонит ему.       Страх, паника, волнение, голод и головокружение — все это смешалось в одну ядерную смесь, заставляющую Чонвона схватиться за перилу и с большим усердием сесть на ступень лестницы, роняя голову на ладони.       В глазах уже начинает темнеть, тремор не сходил ни на секунду, страх от неизвестности появился из ниоткуда.       Сестра всегда старалась перезвонить как можно скорее, если на то было время, потому что просто так Чонвон никогда не звонил, тем более несколько раз подряд, ведь он всегда ограничивался перепиской в мессенджере, да даже там был не особо многословен.       Чонвон ждал до того момента, пока боль в голове не стала быть невыносимой. Он облокотился головой о холодный металл, желая немного отдохнуть от боли, но даже не заметил, как сознание тут же покинуло его.       — Чонвон! Чонвон-а! Очнись! Их нет, Чонвон! Их больше нет!       Звонкий пачущий навзрыд голос сестры заставил Чонвона прийти в себя настолько быстро, насколько это было в тот момент возможно. Увидев зареванное лицо девушки, он быстро поднялся, стараясь не упасть обратно на плитку от головокружения. Парень хватил ее за плечи и слегка потряс, было видно как та пытается что-то сказать, но истерика просто не дает ей этого сделать.       Все еще была ночь и буйствовал ливень, поэтому из последних сил Чонвон вместе с сестрой направился в квартиру.       С большим трудом добравшись на нужный этаж и переступив наконец порог квартиры, парень, не снимая с сестры верхнюю одежду, усадил ее на диван, а сам сел напротив на колени.       Сонвон все еще хныкала в ладони и не могла прервать всю эту бурю выходящих эмоций. Чонвон уже наверняка предугадал то, что сейчас должен услышать, но все еще надеялся, что это не так, что интуиция обманывает его, что когда нуна перед ним кричала "их больше нет!", она не имела ввиду... Их родителей.       Однако, жизнь с Чонвоном всегда поступала жестоко, а может это судьба у него такая с кармой неудачника – то и дело бросает неожиданно разные уроки, что казалось ему никогда не выйти из этой матрицы.       — Нуна... — тихо позвал Чонвон. Сонвон чуть наклонилась к нему, обхватила дрожащими ладонями лицо брата и, шмыгая носом проговорила вполголоса:       — Вон-и.. Они разбились. Мамы и папы больше нет.       В эту минуту им обоим хотелось провалиться сквозь землю.       Осознание еще не до конца настало Чонвона, но он уже чувствовал, как разум резко опустошился. Он доверха наполнялся отчаянием, чувствовал такую утрату, что вцепился в колени сестры ладонями мертвой хваткой.       Самые ужасные опасения оправдались. Его родителей не стало в его же день рождения. Двадцать три часа сорок три минуты. В ночь на десятое февраля. Вот уж поистине памятное событие. Врагу не пожелаешь.       Вместо поздравлений от родных, вместо любого вообще знака внимания за весь день, ему отплачивают вот этим.       За что?       Пустым взглядом он смотрел на стеклянные, полные слез глаза старшей сестры. В них было видно столько боли, сколько Чонвон не смог бы сейчас удержать в себе. В таком человеке не уместить столько отчаяния и боли одновременно.       Моргнув, из его глаз полились горячие слезы, обжигая холодную кожу щек. Увидев это, Сонвон спустилась к нему и прижала как котенка, тут же позволяя себе снова разрыдаться. Им не было дела до того, как они выглядели, стыдно им или нет. Стыдно только за себя, за проебанное время, за потерю самых близких людей. Вопрос все равно стоял в другом: как теперь дальше жить?       Впадина в груди Чонвона заполнилась отчаянием и болью до предела, эти чувства иголками пронзали бешено бьющееся сердце, от этой тяжести стало трудно дышать, а легкие до краев наполнились страхом и ужасом. Еще немного и переизбыток выльется за края разума, зальет то, чего касаться не должен и изменит внутренний мир навсегда. Когда потопы оставляли кого в живых?       Как же жаль, что скрепить брата и сестру смогло только настолько удушающее нутро происшествие.

***

      Чонвон не считал того времени, которое он пролежал в больнице, но кажется прошло уже около пары-тройки дней. Это было легко понять по ежедневным приходам старшей сестры. Она любезно выясняла больничные вопросы с врачами и терпеливо ждала, когда Чонвон наконец сможет найти силы поговорить.       Этот день не стал исключением. Усаживаясь на стул напротив больничной койки Чонвона, она положила на тумбочку две коробочки с препаратами.       — Врач сказал, что эти таблетки тебе можно пить, поэтому я привезла их. Не знаю, насколько они тебе сейчас нужны, но, думаю, ты разберешься сам, не маленький уже. — спокойным тоном произнесла девушка. — Я еще твой телефон зарядила, а то ты им не пользуешься. Еще приготовила карри, как ты любишь... — добавила она.       Сонвон снова возилась с ним, как с ребенком, а Чонвону отается только ждать, когда можно будет заниматься собой самому и не напрягать сестру. Естественно он не хотел пользоваться своей беспомощнрстью, но он был таковым и ничего с этим не сделаешь.       — Знаешь, я тут вспомнила некоторые наши с тобой перепалки в детстве... Мне все еще кажется, что за тот случай с твоим каминг-аутом ты все еще злишься на меня. Ох, это было так давно! — Сонвон помолчала после сказанного некоторое время, явно задумавшись, но все равно продолжила свой односторонний диалог: — Это так глупо... Мы просто не поделили любовь наших родителей, а теперь мы с тобой остались вдвоем. Вообще, мне обидно, что так отмазываешься от моей помощи тебе, я, как твоя старшая сестра, хочу помочь, а ты своими отказами прямо нож в спину! — Ты все это время думала, что я признался? Нуна, я этого не делал, я не знал еще, что мне нравятся. Более того, я понял это недавно. — неожиданно произнес Чонвон, открыв глаза и повернувшись к сестре. Он будто пытался ее успокоить, чтобы та больше не думала о такой давней ссоре. — Спасибо тебе за заботу. Мне это правда очень важно. Но, нуна... Давай не ворошить прошлое, что было – то было, родителей подавно не вернешь. — та в ответ кивнула и отвернулась в окну, разглядывая чистое солнечное небо.       Чонвону и без того тяжело говорить, он часто останавливал себя и вздыхал глубоко как мог. Болезнь отступала, но тяжело. Сестра заметно волновалась и сочувствовала парню.       Осторожно приподнявшись, Чонвон сел спиной к изголовью койки, придерживая капельницу в руке. Волосы его были взлохмачены и прядками пробивались природные волны, губы были подсохшими и местами потрескались от температуры, а впалые щеки в совокупности с бледной кожей делали его вид уставшим и болезненным даже сильнее, чем он был. Однако, если сравнивать, то лекарства начали делать свою работу и Чонвону было уже в разы легче. Как минимум его не мучала по ночам лихорадка, сон стал более спокойным и ему удавалось поспать, так еще и неприрывно.       Только тяжелый мокрый кашель не отпускал уже порядком пяти дней, но сегодня он проспал больше семи часов – так сказал лечащий врач, который в отличие от Яна следил за временем и режимом сна пациента. Он планировал поспать и днем, как только сестра оставит его. Все же сон в любом случае лучшее лекарство.       — Я хотел бы долечиться дома, скоро начнется учеба, мне нельзя пропускать...       Сонвон в ответ недовольно цокнула языком.       — Тебе нужно прокапаться еще минимум несколько дней и соблюдать строгий режим приема лекарств. До конца недели полежишь еще, никуда твоя учеба не денется. — Чонвон лишь вздохнул, но не стал возражать, все-таки он понимал, что если вернется домой, то все его лечение будет насмарку.       — А как там Джей-хен? Он не приходил? — наконец озвучил свой давно мучащий вопрос Чонвон.       — Чонсон? Нет, я вообще его не видела, и тебе он вроде не звонил... Зато, тебе звонил Сону! И Хисын...       Парень помрачнел. В этот момент, где-то глубоко внутри него жалобно заскулила тревога. Что-то случилось... Явно что-то случилось. Ну не мог он не звонить и не писать уже несколько дней.       Сообщения также не были прочитаны.       Из большой кучи уведомлений были пропущенные от начальника, Сону, даже Хисына, но не было того самого. Время "был в сети в..." в диалоге тоже осталась неизменным. Все эти неспокойные мысли жутко напрягали и не давали покоя.       "Вон, я у себя, не теряй. Мне нужно отдохнуть. Выздоравливай, Котёнок. Я позвоню тебе♡"       Сообщение датированно днем, когда Чонвон не застал Чонсона у себя дома, но после этого не было ни ответа на его сообщения, ни обещанного звонка, ни измененного время "в сети". В больной груди, вместе с вязкой отвратительной слизью, поселился панический страх.       Сестра уже оставила Чонвона наедине с собой и рабочими разборками, так как видела его недовольный взгляд, когда тот набрал номер своего начальника.       После недолгого разговора с начальством и выяснений обстоятельств, Чонвону снова ужасно захотелось спать, но именно в этот момент в палату зашла медсестра с новой дозой антибиотиков.       К счастью, палата была одноместной, за это спасибо снова Сонвон и ее вниманию к деталям. Она за последние несколько лет более близкого общения хорошо заучила некоторые особенности в характере брата, а потому знала, что с другими незнакомыми людьми тому будет некомфортно, а вылечить его хотелось как модно скорее. Как в детстве Чонвон совмещал любимое лидерство и соперничество с комфортным одиночеством она никак не могла понять, но не стала вдаваться в эти подробности.       Парень, наверное, и сам не понимал, как в то время мог без труда контактировать с людьми, тем более малознакомамыми так много. Он, конечно, после этого выматывался, и выходные посвещал не своим любимым лелам, а сну. Только так он мог восстановиться для следущей полной людей и общения недели.       Вместо такого желаемого и излюбленного голоса, Чонвон выбирает совсем другой — чужой, совсем ему не родной, но поистине приятный и расслабляющий.       — Чонвон-и! Ты перезвонил! Я очень ждал, как ты? Твоя нуна мне рассказала, что ты в больнице... Мне очень жаль, скорее выздоравливай! — словно автоответчик, Сону пробормотал эти слова в трубку. Чонвон задумался на пару секунд, пытаясь снова вспомнить как заговорить, но при попытке просто снова начал кашлять...       — Извиняюсь, да, ха-ха... Я думаю выйду скоро, так что не надейся, что на парах будешь сидеть с кем попало. — отшучивается Чонвон, в ответ получая недовольное мычание из набитого едой рта. Следом характерный звук посуды... — ох, прости, я отвлек тебя. приятного.       — Шпафибо... — в трубке прозвучало хихиканье. — Нет-нет, что ты, я очень рад тебя слышать!       Эти слова заставили Яна криво улыбнуться, он не мог не радоваться тому факту, что хоть кто-то еще его не забыл.       Чонвону действительно проще было подумать, что про него забыли, а не то, что что-то могло случиться... Уж слишком тяжело и больно думать, что человек, который стал тебе кем-то особенным и очень дорогим, мог сейчас страдать. А ведь наверняка так и происходило. Но обессиленный Ян все равно не мог ничего сделать. И ничего другого в тревожную голову Чонвона и не приходило.       Осознание – просто адские мучения...       Даже тяжесть и жгучая боль в груди сейчас была несравнима с тем бурлящим отчаянием, кипящим в глубине его сознания.       Его рука даже не дрогнула в сторону пропущенного номера Хисына, но как лава из жерла, неожиданно тот набрал его номер сам, именно пока Чонвон тупо вцепился взглядом в эти цифры. Он банально не хотел услышать то, чего так боялся и всячески отталкивал от себя. Присутствовало чувство чего-то нехорошего.       — Да, хён? — его голос хрипел от забитого горла после разговора с Сону, это давало понять, что нужно поскорее отбросить все тревоги и снова дать организму сон. Как бы легко это не звучало, но для Чонвона расслабление было чем-то непосильным без нужных на то лекарств.       — Да твою ж мать, Ян Чонвон, ты куда вообще пропал!? — Ли явно куда-то шел, раз сквозь ветреные шумы так громко пытался что-то сказать. Его голос был взволнованным, злым, что затянуло и так тугой узел страха где-то под грудью. — Где ты? Нам нужно поговорить, это не телефонный разговор.       — Я не дома, в больнице. — все также хрипло ответил Чонвон.       — Что? Ты уже там?       — В каком смысле "уже"? Я тут дня три торчу, потому что болею. Что-то серьезное? Что с Джеем? Ты знаешь, где он?       — Ох, Чонвон, это пиздец, это мать его такой пиздец! — было слышно как он прикрывает чем-то рот и, судя по голосам, рядом с ним был кто-то еще.       — Джей-хён с тобой? Хисын, тебя плохо слышно. Мне важно знать. — голос хрипер от каждого слова, а говорить все тяжелее.       — Чонсон, он... Вот же черт! Я перезвоню позже. Напиши в какой ты больнице и где тебя искать!       И что теперь Чонвону делать? Дрочить? Смеяться? Плакать? Что делать-то? Недосказанные слова Ли вогнали его в только большее волнение, сердце его не унималось и билось как бешеное. Ян чувствовал, как еще чу-чуть и его накроет негой слабости, ведь удушающий кашель уже успел его одолеть по полной...       Лёгкие в прямом смысле болели не только от кашля, но и вздохов. Голова пульсировала, но чувство тревоги, воления и беспомощности его одолело. Он всхлипывает, старается отвлечь себя, но в больную голову все равно лезут только самые ужасные картинки и образы.       Ян так сильно бредил своим желанием услышать хоть какой-то знак от Чонсона, что неприрывно ооло десяти раз звонил на один и тот же номер, в ответ получая лишь гудки и под конец автоответчик. Хотелось сбежать, найти его, неважно как, где, с кем, главное найти. Но главнее – живым. Он так нуждался в нем. В эту минуту, в этот час. Прямо сейчас он грезил и местал о нем. Повторял, будто зазывал, его имя в голове. Просто хотел увидеть, просто обнять, сказать, что все хорошо, что он рядом и будет рядом всегда.

***

      — Телефон сел, да что за чертовщина? Череда лютейшего пиздеца! Чонвон в больнице, Джей еле как восстанавливаться начал, Джеюн, блять, в коме! Да я это день в рот еб... ох... — Хисын понял, что эмоции играют с ним в злую шутку, когда Ёнджун со вдохом надавил на его плечи и усадил на капот машины.       — Успокойся, истеричка, все живы, все нормально, харе панику разводить. Ты, блять, вообще не меняешься, как любил себя в панику вгонять так и не останавливаешься.       — Посмотрел бы я на тебя, преспокойный сударь, будь ты на моем месте. — его голос резко стал тише и спокойнее, но словно подменил себя в доли секунды. Впрочем, это был его хороший индивидуальный навык. Работа с людьми дает свои плоды.       — Не забывай, что Чонвон мне двоюродный брат, а Джей — тот, кого Чонвон очень любит, а потому я переживаю не меньше. К тому же у того и у другого нет смертельного приговора. А с Джейком твоим тебя врачи предупреждали, что операция тяжелая, ты сам на это пошел.       Хисын на это не стал реагировать ровным счетом никак, продолжая перелить сидя на капоте свой разряженный телефон. Он понимал, что Чхве был прав, но не мог он вот так прервать чью-то жизнь, даже с таким тяжелым случаем. Даже если этот человек заставил своей ошибкой страдать почти всех их. Просто потому что доверился в последний раз.       Шанс того, что Джейк выйдет из комы был ровно пятьдесят процентов. Никто из врачей не мог дать гарантий хотя бы немного выше, но и отнять от имеющихся тоже. Не радовало, но давало слабую надежду.       Джеюн выживет, он верил. Надеялся. Он ведь сильный, правильно? Столько дерьма пережил с уже плохо работающим сердцем, так почему не переживет и сейчас?       Все внезапно возникшие проблемы сильно давили на череп, под него, глубоко и больно, от этого начала гудеть и звинеть голова. Хисыну давно разонравилась идея выпить чего-то расслабляющего со старым знакомым, уже хотелось сесть в машину и просто уехать домой, а уже там разобраться как ему расслабиться самому.       Прямо за широкой спиной Ёнджуна располагалась дорога в сторону дома Хисына, он хотел скучающе взглянуть на нее, но уже почти стемнело и кроме скрещенных рук на груди напротив Ли больше ничего не развидел. Он будто силой мысли пыталсч отодвинуть друга и все же взглянуть на дорогу, но выглядело это скорее так, будто он откровенно пронзал взглядом чужую грудь под незастегнутой курткой.       Холодный январский ветер вдркг оживил и напомнил о том, что не стоит оставаться на улице в такой холод, а потому нужно было уже что-то решать.       — Так и будешь сидеть? — со вздохом и клубом белого морозного пара, Ёнджун окончательно вывел того из своей громкой тишины.       Выбора особо не было, как бы тому не хотелось домой, он еще до этого согласился на эту всю... Авантюру, а потому медленным шагом поплелся вслед на старшим. Все это время они стояли на парковке у дома Чхве. Хисын теперь понял, почему тот так часто катается за город на свои эти гонки. Жил недалеко, вот и всё.       После того, как он навестил Чонсона в больнице, он ехал сюда порядком полтора часа.       Каким бы далеким не было их прошлое, воспоминаний оттуда было — пруд пруди, да захлебывайся слезами. Все было до романтизма хорошо, как в книжках. И если Ёнджун уже наверняка давно забыл все это, то Хисын, к сожалению или к счастью, помнил очень хорошо те ощущения, хоть и смутно.       Наливая в бокал красное полусладкое — любимое Хисыном вино — старший ненароком поглядывал в чужие, полные усталости глаза.       — Не старайся за мной ухаживать. — вдруг произнес Ли, замечая на себе эти взгляды.       — Ну ты, вообще-то, мой гость. Думаешь, за этот огромный промежуток времени, я еще могу к тебе что-то чувствовать? — усмехнулся он, пододвигая бокал ближе к Хисыну.       Ёнджун был прямолинеен и краток, в точности как и хисын. А еще он был добр, любезен и с чувством юмора. Таким же, каким он его запомнил. Их молчание, возникшее в этот момент, не было неловким или напряженным, а скорее наоборот, оно ощущалось как хорошая разгрузка от этой самой напряженности, накопленной за вемь день. К слову, в прошлом им тоже нравилось сидеть и молчать вместе. Не потому, что сказать было нечего, а просто в этом они находили свою отдушину.       Хисын действительно считал, что невозможно быть близкими другу людьми, если вы не можете вместе помолчать. Просто повтыкать в одну точку, подумать о своем плохом и хорошем, а потом и переживаниями можно поделиться. Посоветоваться, обсудить, прийти к выводу. Потому, наверное, Хисыну тяжело было довериться совсем любому человеку.       — Как ты нашел Чонвона? В смысле, как понял, что ты его брат? — внезапно, после нескольких глотков напитка, разорвал тихую идиллию Ли. на самом деле его это не то чтобы волновало, но интерес, как и сам вопрос, появился только что абсолютно спонтанно.       — Да как-то странно, скажу. Я сначала даже подумать бы не мог, но потом я как-то проболтался матушке, что познакомился с пацаном интересным на заездах, показал фотку с его инсты, ну она мне и выдала: "да-к это брат твой, сын сестры моей покойной" — процитировал ёнджун, затем сделал глоток из бокала. — Ну в тот день я и родственника нашел, узнал что тетка моя покойная имела детей. Нет, ну это конечно очевидно, но мы же не общались... Всегда от матери слышал о ней что-то едкое, да и не разговаривали мы о родственниках ее. Думаю, ты помнишь отношение моей матери ко всем, кто не ее муж. Отца-то моего она сразу забыла. — закончил он, допивая содержимое бокала. Хисын, согласившись, кивнул.       — Мне вообще Чонвон таким странным показался сначала, мы общаться-то начали относительно недавно, когда ситуация с Чонсоном приняла рисковые обороты. — включился наконец в обсуждение их младшего Ли. — Мне когда-то удалось как-то поработать с ним, да и я его старшим считался в универе, ну и я понял слова Джея о том, что нужно быть кем-то запредельно особенным, чтобы Чонвон показал себя, а не свою маску. Я раскусил его быстро, ему это точно не понравилось, но я не осуждаю. Тяжело пацану в жизни пришлось. Поэтому я даже не удивляюсь его работе с психиаторами...       — Рассуждаешь как старый дед. — едва ли прыснув от смеха, подшутил Ёнджун.       Так, вплоть до полуночи, со смехом, шутками и воспоминаниями, оба довели себя до опьянения. Хисын был на машине, а потому крайне не хотел ни оставлять любимую железную помощницу в чужом районе у черта на куличиках, ни убить в хлам и лишиться водительских прав. Они дружно приняли решение расположить Хисына на диване в гостиной до утра, а там уже и домой без происшествий. Точнее, Ёнджун его почти сам и уговорил.

***

      Прошло уже около четырех дней после того случая. Сегодня Джей смог самостоятельно пройтись по больничному коридору, даже без особой тяжести от тянущих кожу швов. Перевязки все еще были ежедневными, а сами швы снимут только через пару дней. И это только если с ранами все будет хорошо. Приходилось некоторые придерживать руками.       Голова от сотрясния почти перестала болеть и кружиться, что значило, что он идет на поправку. Радовало лишь одно: скоро он сможет поговорить с Чонвоном. Наяву.       Он так боялся реакции парня на произошедшее, ему было невероятно стыдно, что он оставил его и уехал в лапы своей смерти сам. Поэтому он не отвечал Яну совсем, лишь поручил другу сказать, что с ним все в порядке. А сам скучал до боли во всем теле, хотел обнять и прижаться до зуда по коже. Очень хотел оказаться рядом. Но не мог. И даже не знал, когда сможет.       Несмотря на это мучительное выздоровление, его терзало теперь абсолютно все. Травма? Да, глубокая. Потрясение это было неистовым.       Каждую ночь теперь снились кошмары, от которых он постоянно просыпался и долго не мог заснуть обратно. Да и не хотел. Страшно было каждый раз просыпаться от чувства погони, в панике, и того, что его снова попытаются убить.       Отец Джея приходил и сегодня, но не надолго. Его лицо по-прежнему оставалось строгим, но Джею все равно удалось разглядеть в его мимических морщинах толику того, как он разочарован, как ему было страшно перед предстоящим судом, как он ненавидел себя за совершенный им грех. Чонсон видел многое, но ничего не мог сделать, он не знал как помочь. Он надеялся, что тот хоть немного переживает и за него самого, но, либо этого не было, либо отец скрывал это чувство очень тщательно. А зачем? Неужели ему стыдно иметь такого сына?       Разговор с Хисыном и начальством проходил теперь только по телефонному звонку, потому что в мессенджере показываться было нельзя – привлечет лишнее внимание и огромную кучу вопросов.       Сообщения в уведомлениях он нехотя смахивал, борясь с желанием прочитать и ответить, соврать сказать, что все хорошо.       Хисына Пак уже успел предупредить, чтобы тот не рассказывал, что находится в больнице и тем более про то, что произошло.       Знал он, и понимал, как это повлияет на Чонвона. Знал, что тот будет винить себя и, возможно, с ним бы случилось то самое, что лучше всего можно описать только полным страхом и ужасом с примесью боли. Не так давно он уже увидел его в таком состоянии и очень бы не хотел, чтобы это повторилось с ним вновь. Он не желал учитывать тот факт, что своим полным отсутствием сделал только хуже. Чонсону было слишком тяжело держать это все в себе.       За свой поступок Джея гложило чувство вины, но по-другому он не мог. Чонвон ни в чем не виноват и Пак старался не усугублять его и без того плачевное состояние.       За эти дни, проведенные в полной тишине и одиночестве, Чонсона посетило неимоверное количество мыслей. Не было здесь такой ночи, которая не прошла бы без глубоких раздумий. А чем еще заниматься, если входить в сон было совсем не лучше тех воспоминаний? Ладно уж, если бы он спал, но что ночь, что день, стали ему одинаковые...       Сидя снова в кромешной темноте ночи, Джей поджимант к себе ноги настолько, сколько позволяют швы и шрамы. Спать хотелось только уставшему организму, потому что он тревовал восстановления, а Джею спать совсем не хотелось. Снова увидеть кошмары и проснуться – один и тот же сценарий. Смысл-то тогда спать?       Вопросы к себе все как на подбор. Ради чего это все с ним происходит? Кем для него был Сонджун? Что он чувствует по отношению к нему?       Где-то год назад, может еще раньше, он бы точно и без раздумий назвал его важным для себя человеком, но сейчас...       Сейчас Чонсон хотел ударить себя сильно-сильно за свою глупость. Да какой еще к черту важный человек? Этот тиран? Этот абсолютно бездушный психопат, который без зазрения совести насиловал и убивал людей за деньги?       — Это настолько у тебя низкие требования к партнеру? — с большим трудом сдерживая порыв слез, подумал Джей.       Наверное, это второй раз в его жизни, когда он хотел умереть.       А воспоминания пробираются отрывками недавних событий — все слова, сказанные Чонвоном тогда, долгие объятья в душевой под теплыми струйками воды, те ощущения аккуратных касаний его пальцев по раскаленной болью коже.       Следом долгие пьяные поцелуи прямо после праздника на Чонвоновой кровати, делёшка позиций, трение жесткой ткани джинс, его неоднозначное признание, слетевшее с пьяных губ и до слез приятные ощущения, которые не забыть никогда.       Действительно, как можно было не заметить чего-то столь явного? От этих мыслей, теперь вместе с болью и грустью, в нем бушевал стыд и вина перед Чонвоном.       Да кто вообще для него теперь Чонвон? Друг с привилегиями? Друг, с которым можно восполнить тактильный голод? Вот он попользовался, а потом убежал на место собственного убийства. А думал, что так будет лучше.       Ну и дурак...       Да, как же чертовски сильно Пак любил прикосновения, любил просто так сидеть с кем-то в обнимку, а на прогулке мог невзначай схватить за запястье, лишь бы ощущать его рядом... Он, оказывается, любил вообще все, связанное с Чонвоном. Он любил его. В тот день он готов был ощущать только его сполна, готов был им дышать, жить, но выбрал наихудший вариант. Хотя, знать бы, что тогда случилось бы, останься он с младшим. Он убил бы тогда и Чонвона? Естественно он не стал бы церемониться! Какая же жуть...       Может, то, как долго он терпел такое отношение к себе и было вызвано как раз этим самым хроническим тактильным голодом?       Да ты чертов придурок! — снова ругает себя Джей в своих мыслях, понимая, что рядом с Чонвоном такого бы не произошло. Кто-нибудь другой вместо него и решил бы проблему с Сонджуном, далеко не ценой собсвенной жизни. Ему же правда просто повезло, что отец решил с аэропорта приехать сразу к сыну... Чистая удача...       Он боролся как мог, чтобы не схватить телефон и не позвонить среди ночи Чонвону в слезах, как обычно. Но в то же время именно это и останавливало его.       Он просто пользовался им, определенно точно просто пользовался. Пак уже просто стал зависим от его убаюкиващего голоса, теплых слов, рук... Пользовался как жилеткой для слез. Поплакаться, что никто не любит, только причиняют боль, но... Он врал самому себе, боялся своих чувств как яркого пламени, придумывал ежечасно новую отмазку своим бушующим чувствам, от чего и вогнал себя в этот проклятый пузырь... От которого уже мало что осталось, и, кажется сейчас не останется совсем ничего.       Парень снова вспоминает тот образ: домашний, такой теплый, с волнистыми пушистыми волосами цвета утреннего кофе и примерно таким же природным запахом, давно въевшегося в него по самые кости.       Чонсону хотелось задохнуться им, полностью утопая в этих зыбучих песках из чувств.       И правда ведь, неужели он все-таки смог принять свои чувства? И неужели эти чувства такие сильные? И неужели они были взаимными?       Джей в темноте будто мог созерцать этот большой бушующий сгусток энергии, так называемой любовью, ярко сияющий изнутри своим алым ядром. Искры так и намеревались выбраться из сдерживающей оболочки, но стоило бы только объекту воздыхания появиться рядом, то они бы тотчас с громким треском вырвались наружу, озаряя все вокруг ярким светом, и осветили бы даже самый темный уголок души...       ...Но никого рядом не было и ничью душу Чонсон не смог осиять своими чувствами. Но как же он хотел, а душа требовала.       Он невыносимо нуждался в том, чтобы наконец поделиться этим со своей любовью. Такой яркой, искренней. С той, которая не причиняла боль, не ранила, а лечила. Даже одна мысль о нем, таком добром, ждущем, любящем, была как исцеляющая пилюля. Как же сильно хотелось сейчас оказаться рядом.       Я так хочу к тебе...       Теперь все мысли Джея о том, что ему нужно было отдохнуть от Яна казались такими глупыми и такими... Ложными...       Заглушив свой порыв, Джей выпрямился на койке, свесив с нее ноги. Вздохнув, он облокотился головой о холодную стену и принялся вытирать бинтами на запястье взмокшие щеки.       Под толстым слоем марли красовались почти зажившие синяки, которые все еще болели при сгибании кисти. То еще было расстяжение, когда он пытался отбиться от удушающих еготогда рук.       Вся эта уже подутихшая боль при любом движении все еще напоминала о том дне, полном страха и боли, переживаниях и скорби. В тот день он успел похоронить себя, но похоронил свою личность.       Теперь же Чонсон намеревался навсегда об этом забыть, как о страшном сне. Главное, чтобы как и сны, оно о себе не напоминало.       Он отказался от помощи терапии, потому что планировал заняться этим позже. Сейчас все равно никому не хотелось открываться, тем более незнакомому человеку. Он был уверен: кошмары все равно не прекратятся, да и легче не станет.       Всматриваясь в темноту больничной палаты, в голову снова лезли недобрые мысли, воспоминания и тревоги. Он взглянул на свои ладони – они слегка тряслись, да и сердце от только что пережитой вспышки чувств билось невпопад – взволнованно и быстро.       От такого переизбытка эмоций в глазах все начало плыть, а голову совсем вскружило.       В этот момент, любая негативная мысль тут же сменялась на приятные воспоминания с Чонвоном.       Ему становилось так хорошо от них, что на лице, впервые за долгое время, вновь появилась улыбка...