2. Lullaby
31 декабря 2021 г., 14:37
The Cure — Lullaby
Билл поправил гирлянду. Обмотался ею, как шарфом, — по плечам и груди протянулась полоса зеленого-красного-синего-желтого-зеленого. Расцветила мурашки на коже. У приоткрытого окна подмерзал. — Хорошо смотришься, — Роберт улыбнулся. И залез на кровать. С ним-то смотрелся еще лучше? У него и гирлянда в голове ярче — вон как глаза сверкают. А деть себя некуда. Расстроился, что остались дома на Новый год? Роберт взялся маяться с ужином. Билл пробубнил под нос — через пять минут приду, а сам просидел полчаса спиной к стене на его — их — кровати. С темнотой и гирляндой в обнимку. Рождество провели с Бев и Ником. Беверли купила им по шарфу (Биллу еще шапка досталась — холодно же, я на твою осеннюю смотреть не могу). Втроем почесали бошки — ты не знаешь, что твоя сестра любит? а ты не знаешь, что твоя девушка любит? — и выбрали ей самый уродливый рождественский свитер и браслет. Браслет красивый, конечно. Вдвоем с Робертом обменялись символами. Билл подарил ему кольцо — кто первый пошутит про обручальное? Роберт обвязал подарочной лентой карманный плеер и — ну, включай, включай — альбом инструменталок, которые записал для него. Всю неделю до Нового года провел с его музыкой, а лучше бы в благодарность не портил Роберту праздники хмурым лицом. — Точно не хочешь никуда пойти? — Да не, — Роберт покривил губами. — Если пойдем на тусовку, я решу, что могу выпить. Потом решу, что уколоться один раз не страшно. Буду встречать Новый год в туалете клуба со шприцем в руке. — Ты уже драматизируешь. — Возможно. Но проверять пока не буду. Свет точил его лицо словно из цветного мрамора и мрака. Вытачивал легкую улыбку. Билл отвернулся. — Или ты хочешь погулять? — спросил Роберт. Не хотел. Мама говорила, что Рождество, Новый год — это семейные праздники. Наряжала елку, отец доставал оленя из проволоки и гирлянд, чтобы красным носом хвастал во дворе (эй, Билл, подержи эти провода, потом еще подсветку на крыльце повесим). Джордж вырезал кривые бумажные снежинки и клеил на окна в гостиной. Самой дружной семьей они не были, но хотя бы были семьей. Интересно, в этом году родители украсили дом? Четвертый год без бумажных снежинок. А единственный сын съехал два месяца назад и ни разу не позвонил с тех пор, как собрал вещи. Билл подергал гирлянду — лампочки грели совсем слабо. По колену забарабанили пальцы. Уже догадался, что Роберт наигрывает вступление разговора. — Ты чего такой мрачный? — наконец спросил он — из вступления к первому куплету. — Ничего. Все нормально. Словно отговорка на материны расспросы. Ну что уже не так, Билл? Что за мрачное лицо? Да ниче, сквозь зубы — все-нрмально. Он и сидел тут, как подросток, запершийся в своей комнате после уроков. — Из-за родителей, — добавил он. — Думаю, как у них дела. — Ты с ними говорил? Помотал головой. Роберт сам взялся за гирлянду. Потянул за один конец — свет будто рассек грудь напополам. В разрез бы руку втиснуть и вытащить оттуда все больное-саднящее. Оторвать от живого сердца. И надеяться — того, что осталось, хватит. — Я тоже маме не звонил. Жду полгода без срывов. — Так п-почти же. Зачем ждать? — Боюсь, спугну удачу. Билл погладил его по руке. Не в удаче дело. Весь год сам был слишком занят. Обшаривал Роберта взглядом при каждой встрече — ты как? скажешь мне, если что? А Роберт все шутил — я тебе потом все места покажу, куда наркоманы колются. Вот и проверишь. Он правда замечательный. Летом записал с ребятами альбом. Вернулся к выступлениям. Билл на каждом концерте думал, не ущипнуть ли себя за руку? Неужели они действительно вместе? Или сейчас этот крутой парень со сцены спустится к друзьям и пройдет мимо него, не заметив? Боялся — откроет дверь и увидит один из тех коридоров, среди которых они бродили по воспоминаниям. Будто подглядывает за кем-то со стороны. А Роберт убеждал его в реальности, когда целовал в плечо, руки, бедра едва проснувшегося или довольно-уставшего после оргазма. Обнимал перед сном. И на ухо бормотал смешные комплименты, когда гуляли вместе — Билли, ты такой славный, но кусачий же, как блюзовый гитарный ритм. Хотя сам весь год провел то в срывах, то в депрессии, то во вспышках хочу-работать-хочу-выступать-хочу-тебя-Билл. И он очень старался. Билл переживал, что его всегда так будет мотать — ну кто этот хаос внутри себя выдержит? А к декабрю Роберту стало лучше. Намного — будто в нем починилось что-то. Говорил, к наркоте тянет до сих пор, но легче концентрироваться на отвращении к ней и тому, что дрянь с ним делала. Приятно видеть его таким. Искренне. Только сомнения в башку лезли — нужен ли Роберту теперь какой-то пацан? А если не нужен ему и дома не ждут, что делать? В прошлом году глотнул бы горсть таблеток или вот на гирлянде бы вздернулся. В этом? Нашел бы подработку. Переступил бы через гордость и попросил бы у родителей денег, чтобы доучиться в колледже. Ну что, Билли? Так-то жить можно? — Я просто пр-редставляю, как они сейчас, — тихо сказал Билл. — Они ведь даже не говорят. А если говорят, то ссорятся. Роберт обхватил его колено обеими руками. — Поэтому ты им не звонишь. С тобой они ведут себя так же. — Думаю, они скоро р-разведутся. — И ты ничего не сможешь с этим сделать. Горло сдавило. Плакать не собирался, но после переезда часто ловил это почти-почти состояние. Не сможет? А он попробовал? Сбежал при первой возможности в чужую жизнь. — То, что ты думаешь о них, много о тебе говорит. — Что? — Билл фыркнул. — Что я дурак? Роберт слабо стукнул его кольцами — от куплета к припеву. Пересел ближе, чтобы коснуться коленом бедра, и согрел руками предплечье. — Нет, — улыбнулся он. — Что ты очень хороший, Билл. И мне с тобой повезло. — Ты хотел, чтобы я к тебе переехал? — Вроде как… — Роберт хмыкнул. — Вроде как больше всего на свете. Билл качнул головой. Больше всего на свете. Их отношения — не единственная его любовь. И далеко не первая. Когда-то было другое «больше всего на свете». Он не ревновал, нет. Боялся, что история повторяется. С Энди у них не получилось. А вдруг не получится и теперь? — Ты жалеешь? — спросил Роберт. — Нет. Но… — Но. Без вопросительной интонации. Роберт убрал руки и сложил на коленях. — Я не о том. Блин, я будто пытаюсь влезть в тв-вою жизнь. — Звучит немного эротично. Тебе не кажется? — И в твою семью. Беверли сказала, что я для нее как младший брат. — А это мило, — Роберт повертел штангу в ухе и криво усмехнулся. — Правда она не учла, что нам с тобой лучше обойтись без родства. — Ладно. Забей. Я не знаю, как еще это объяснить. Билл оперся затылком о стену и закрыл глаза. Роберт носом кольнул в плечо. — Да я понял, — сам заговорил тише. — Ты переехал в другой город. Почти никого здесь не знаешь. И все, что у тебя есть своего — это пара рубашек в чужом шкафу и зубная щетка в чужой ванной. Удивительная способность болтать о том, что вслух обычно не произносят. Билл усмехнулся. Впечатляет каждый раз. Роберт подвинулся еще ближе. Теперь бедро грело в помощь к лампочкам. И пальцы поглаживали замерзший локоть. Бережно — на грани щекотки, будто пытались подраться за его мурашки с холодом. — Я не пытаюсь напугать тебя, Билл. Клянусь, если я как-то этим воспользуюсь, я себе не прощу. А знаешь что еще хуже? Беверли мне не прос… — Ты не пользуешься, — перебил он. — Но я хочу, чтобы ты знал. Я тебя понимаю. Роберт поднял его руку и прислонился лбом к костяшкам. — Если я могу помочь, скажи, — пробормотал он. — Обещаю. Все наладится, вампиренок. В восемнадцать всегда сложно. Может, он теперь вампирище? Хотя куда там? Мама носом бы повертела, узнай она, что парень старше него на двенадцать лет зовет милыми прозвищами. Про то, что трахаются, и говорить нечего. А ему все нравилось. Билл дотянулся, чтобы поцеловать его в волосы. — Спасибо тебе. Правда. В ответ Роберт прижал его ладонь к губам. — Давай переедем в другую квартиру? — глухо забормотал он. — Да ну… Хотя идея отличная. И что-то подсказывало — Роберт будет рад, если он согласится. — Давай. Не поссоримся, пока будем выбирать? — Я очень сговорчивый. Билл улыбнулся. Погладил его по голове — легко потрепал по волосам. К сговорчивости в жизни с Робертом привыкнуть сложнее всего. Он боялся бытовухи. Но порядок вместе выстраивали — кто куда расческу-зубную-пасту-щетку кладет, в какой температуре обоим комфортно и кто когда относит стирать шмотки. Могли, бывало, куснуть друг друга косым взглядом или мелочным упреком, но ничего серьезного. Кусались, чтобы потом зацеловать. А вот к тому, что они говорят, привыкал дольше. Роберт слишком прямолинейный. Импульсивный — может, и не драматизировал насчет шприца и клубного толчка. Но удивительно искренний. И той же честности ждал. Разбирали друг друга заново, когда съехались. Билл обплетался сомнениями, как гирляндой. А вдруг детальки не подойдут? Вдруг они только в летних домах или когда одному из них хреново, вместе жить способны? Но, кажется, нет. Наоборот для одного механизма высечены. Роберт вот тоже знал, что такое, когда не можешь кому-то помочь. Говорил, из-за Энди болит до сих пор, но уже по-другому. Помирился, мол, с воспоминаниями. Добавил (рассказывать своему парню о бывшем — еще одна грань прямолинейности), что в тех обстоятельствах наверняка сделал для него все, что мог. Случай трагичный, и Роберту очень жаль. Только не ему нести ответственность. И Билл за родителей ответственность нести не должен. Как бы ни пытался. Конечно, у них не будет такого печального исхода. Но нелегко стать причиной чьей-то радости, если тебе не идут навстречу. Господи, да Джорджа четыре года в живых нет. Нельзя же так. И орать на него, когда уезжал в Портленд, после того, как не замечали три года, тоже не стоило. Несколько раз хныкал в автобусе (только Роберту никогда не признается — подумает, что он виноват). Обидно до слез — заметил, как мама рылась в вещах. Что искала? Наркотики, да? Нужно было пачку презервативов и смазку в рюкзак бросить. Еще обиднее, что про них с Робертом родители наверняка не узнают. Оберегал свою новую жизнь от насмешливого презрения. И отсекал все больше. — А ты расскажешь своей маме про нас? — спросил Билл. Роберт поднял голову и посмотрел на него. — Если ты не против. — Не знаю. Не против, наверное. — Когда она поймет, сколько тебе лет, подумает, что у меня совсем мозги спеклись. Но… — Роберт прикрыл один глаз, — думаю, она давно смирилась с тем, что я у нее со странностями. Билл хохотнул. И посерьезнел тут же. — Как думаешь, я ей понравлюсь? — Не хочу тебя обнадеживать, — он снова постучал кольцами — подбирал слова? — В восторге она не будет. Но дело не в тебе или во мне, а в том, что у нее — другое представление о жизни. Понимаешь? Она меня немного стесняется. Говорил он спокойно, но Билл — за год с музыкантом стал прислушиваться к интонациям — выхватил охрипшие ноты. Сжал руку Роберта. Он заслуживал, чтобы к нему относились серьезно. И чтобы его любили. Особенно самые близкие. Оба заслуживали. — Позови ее на концерт. Когда она ув-видит тебя на сцене, будет тобой гордиться. Роберт рассмеялся. — О, я представляю! Гордость сквозь шок, — он поднял палец и добавил: — Хотя знаешь? Мысль неплохая. Попробую уговорить ее, чтобы она послушала наш новый альбом. Мог бы включить инструменталки — красивые гитарные ритмы, волшебные мелодии на синтезаторе. Но, наверное, хотел, чтобы мама признала его заслуги с группой. — Пос-слушает. Убеждать ты, кстати, умеешь. — Совершенно не понимаю, о чем ты, — Роберт пожал плечами, а у самого в глазах искры — ярче гирлянды и праздничных фейерверков. Билл цокнул языком. — Зря я вообще о своих вспомнил. Это как биться лбом об стену. — Да не зря, конечно. — Но ты же… — Да-да, — не дал договорить он. — Просто не хочу, чтобы ты себя накручивал. Ты перед ними не виноват. — Умеешь убеждать, — Билл вздохнул. — Все еще не понимаю, о чем ты. — Я завтра им позвоню. Дам твой номер. Пускай набир-рают, если хотят. Роберт кивнул. Сел перед ним. Юркнул под колени и поднял его ноги так, чтобы забросить на свои. Билл оттолкнулся от стены, и Роберт словил его в объятия. — Слушай, я понимаю, что не могу решить все твои проблемы, — зашептал у виска. — Но я постараюсь помочь. — Взаимно, — пообещал Билл. — И не создать новые. — Взаимно. Если бы один справился, с Робертом вместе точно смогут. Пришлось вытянуть шею, чтобы добрался до губ. И под его футболкой — на талии — рукам тепло. Гирлянда съехала и у бедер сбилась. — Я правда никуда не хочу, — пробормотал Роберт. — Хочу быть здесь, с тобой. Гладил по спине. Подбородком терся о волосы. Объятия, губы, руки — мягче тени. От одежды пахло чем-то съедобным — вкусным, наверное. В животе потянул голод. Обычный пока, но цапнуло и ниже — сам сегодня никуда идти не хотел. Хотел, чтобы пальцы его гитариста по спине спустились. Коснулись щекоткой — по бокам, к животу — и пролезли под джинсы. Весной, в один из худших срывов, Роберт постоянно бормотал ему на ухо сравнения с музыкой. Билли, ты — мой самый любимый музыкальный инструмент. Самый лучший. Самый-самый хороший. Потом отнекивался. Ну не мог я ляпнуть такую пошлятину. Умоляю, скажи, что ты шутишь. А у Билла теперь частенько вставал, когда Роберт перебирал по струнам своего холеного «Фендера». Пальцы на спине наигрывали завершение песни. Следующая — проигрыш, чтобы успели поужинать. А потом перевернут пластинку, и там — мелодии хитрее, какие только Роберту желал доверить. — Можем каждый Новый год отмечать дома, — предложил Билл. — Если хочешь. — Вроде как… — Вр-роде как? — поддразнил он. И поднял гирлянду. Чтобы обмотать обоим вокруг плечей. Рассеянные тени взлетели от зеленого-красного-синего-желтого-зеленого. Роберт прижал его крепче и поцеловал. — Вроде как, — повторил он. — Больше всего на свете? Билл отодвинулся. Глянул на него с задирой-прищуром. — Верно, — ответил Роберт улыбкой. — Больше всего на свете, Билли. — И я тоже. Больше всего на свете.
