3. Just Like Heaven
18 сентября 2022 г., 12:42
The Cure — Just Like Heaven
Он отбросил ботинки в сторону — песок обнял стопы мягкой прохладой. Точно в продымленном клубе босым выходишь на сцену, где шелестит конфетти с разогрева. На бегу снял футболку. Влетел в воду — брызги шлепнули по нагому животу. Волна полоснула, обдав колени, и оборвала выдох, словно тот замерз в горле или испугался холода. Билл у берега расшнуровывал кед. Ветер силился его отговорить — шипел ну не лезь за этим дураком, ну не лезь не лезь не лезь — мешался челкой в глаза слепил. — С-сильно холодная? Брызнуло другой волной. Вода еще не ледяная, но колени под мокрыми брюками морозило. И ласкание ветра по обнаженной спине совсем не любовное. Холодновато для Билли. Билл забросил кеды подальше от воды и подошел к краю прибоя. Роберт повернулся спиной к берегу — крикнул ему: — Запрыгивай. Словно летучая мышь прилетела на дерево, Билл обнял его плечи. Обвил ногами талию и дождался, пока подхватит под коленями. Спине сделалось теплее и приятнее намного. — Тяжело? — спросил Билл. Роберт закряхтел. Согнул ноги — хоть сейчас в ящик с бархатным нутром, а? Билл рассмеялся. Волосы щекотнули плечо — опустил голову и щипнул губами кожу у скулы. Слюняво и жарко. — Наверное, меня любовью придавило, — ответил Роберт. — Наверное, — улыбнулся Билл. — А знаешь, чего хочется? — М? — Стать в-выше, чтобы сильнее придавать. Билл ведь худенький — мог бы весь день носить его за спиной, но язычок у него острее лезвия. Таким славно с менеджерами клубов насчет дыма и световых эффектов ругаться. Шептать грязные обещания на ухо в людных местах — о! и он шептал. А голос хоть на завтрак к блинчикам вместо кленового сиропа — слаще будет. — Ты справляешься, — Роберт дотянулся до его щеки и кольнул носом. — Не замерз? Он помотал головой. Оттолкнулся бедрами и крепче обнял — словно обернулся шарфом. Колени у Билла тоненькие и костлявые — над черной джинсой едва пальцы не смыкались. И как ему не холодно? Разве согреешься одной тканью да кожей? — А ты? — Немного. Холод освежает мысли. — Мои ско-оро захрустят. Роберт улыбнулся. — А говоришь, не замерз. — Не замерз, — отрезал Билл. — Еще пару минут? Тут красиво, скажи? Осенью — особенно. Летом залив Каско спал под мантры «Dead Can Dance» — вечерами танцевал под попсу, что привозили туристы. Зимой звучал шопеновским «Океаном». Но осенью между островами из шелеста воды у скал играл дарквейв. И если залив был благосклонен, напевал мелодии своего гостя — пока те блуждали у него на уме. Вдалеке — среди сине-лиловых волн — ползла точка парома. Океанский ветер даже в погожие дни звенел костями — они с Биллом обнимались на палубах и щурились, забыв очки. Глазели на них часто, но хотя бы не прицепился никто. Так можно и в будущее для этой консервативной страны поверить. Ну или нет — надо же каким оптимистом сделался. Только отец бы пристыдил. Не за бойфренда или внешний вид. Даже не за ребячество — пристыдил бы, потому что в детстве объездил все побережье вместе с ним на яхте, а теперь катается на паромах. Стыдно, сын. Погода чуть наладится, арендуют катер. Свозит Билли на маяк — уважит память старика. — Очень красиво, — ответил Билл. Поцеловал в щеку и прижался своей. Словно оба впитывали соленый воздух, выкрики чаек и щекотку-касания волос. Билл согнул руку козырьком, чтобы прикрыть им глаза. Солнце за облаками у горизонта разлилось в блестящую плошку — что столовое серебро в родительском особняке. Роберт повернулся к берегу. Их дом сидел у скал — морская птица, нахохленная от холода. Обогреватель рыжел походным кострецом на веранде. Пляж почти весь пустой и почти весь их — лишь вдалеке у пирса силуэты и чайки на камнях — упитанные и недовольные. Даже местных в такую погоду отклевывал пронизывающий ветер. Что говорить о туристах? Наверное, этот дом построил здесь сумасшедший. Но Роберту нравилось думать, что однажды он просто сюда прилетел. И давался в руки лишь им с Биллом. — Может, снимешь джинсы? — спросил Билл. — В них б-быстрее замерзнешь. — А если я без трусов? — Пугать здесь некого. — А если чайки питаются пауками? Растопыренной ладонью Билл пробежал по груди вниз. Дотянулся до его брюк и приподнял у пуговицы. — Лжец, — фыркнул он. — Укуси меня. И Билл вывернулся — сцапать шею. Вился, ерзал — лишь горячо дышал у уха. Брызги с набегающими волнами поднялись выше — словно сам ветер обернулся волной. От ступней росла дрожь. Штанины холодили контрастом к объятиям — почти до паха промерзли. Паучоныш там, наверное, все восемь лап под себя поджал. Роберт передернул плечами. — Пойдем уже? У т-тебя губы синие. — Значит, могу больше не краситься. — Пойдем. Волны тащили назад, как на панк-концерте заглатывает яма. Обратно шлось тяжелее. Дрожь вибрировала — музыка из огромных колонок в груди. И лишь от Биллового тепла между телами разбегались мурашки. Билл спрыгнул на песок. — Заберу обувь. — Ост-тавь, — ответил Роберт. Заиканием не дразнился — зубы стучали. Как второе утро ломки, когда в руках влажное полотенце, во рту привкус блевотины, а часы лгут — вчера никогда не было и завтра никогда не будет. Отнимаются пальцы, а лучше бы все тело. Наверняк чтоб. — Чайки украдут, — сказал Билл. — Пускай. Иди ко мне. Билл обнял его за талию. Грел под боком, пока шатались, как пьяницы. На древесном полу веранды под ногами хрустнул песок, и костер лизнул замерзшие колени. Роберт глянул в сторону чаек. — Пускай подавятся! — крикнул он. — Приятного, твари. И они ввалились в дом, смеясь. Билл взялся помочь ему с пуговицей на брюках — подался назад от холодных касаний на животе. — Ду-умаю, я потеряю несколько пальцев на ногах, — пробормотал Роберт. — Будешь еще со мной, если у меня на ногах не будет хватать пальцев? — А двадцать первый отмерзнет? — Билл ухмыльнулся. — Эй. Брюки хлюпнули на пол. Словно мальчишкой на пляже несешь показать предкам медузу и роняешь на спину сестре. Случайно или нет — а вот этого им знать не положено. На высыхающей коже защекоталась соль. — Не отмерзнет, — сказал Роберт. Он схватил одеяло и накрыл обоих с головой. Обнял Билла за плечи — завлек вслед за собой на диван. Щеки у Билли от красноты ткани порозовели. И зрачки в темноте огромные, будто радужек совсем нет. Билл лег на спину, приложив ладони к его груди. Роберт встал на локти-колени над ним — нос к носу. — Не против? Поцелуй в губы — ответ вслух дважды просить бы пришлось. До сих пор озвучивать желания не любил. Роберт подлез руками под его кофту. Билл дернулся — пальцы по ребрам холодные. Но во рту жарко и скользко, не как на океанском дне. Руки Билли грелись — обхватил его за шею и свою вытянул. Всегда немного спешил — по неопытности или, наоборот, от нетерпения. Может, все еще думал, будто должен ему что-то. Неправда, конечно. С пуговицей на его джинсах Роберт справился сам. Подцепил вместе с бельем и потянул до щиколоток. Одеяло свесилось на лицо. Только его стопы в руках держал — носки сероватые с песчаных пляжей. Билл приподнялся и заглянул к нему под плед. Колени свел — щиколотками прикрыл самое хорошенькое. Роберт оттянул пальцем край носка — где след от шва заребрился — и потащил вниз. Пятки Билл лишь слегка сдвинул, позволяя снять. Одеяло свесилось с плеч от возни. Роберт отбросил на спинку кровати — в лицо руки голову и без того хлынул жар. — Шторы, — намекнул Билл. Взгляд скосил на окна — стекла в доме от пола до потолка, словно в аквариуме. Если кто забредет, разглядят двух диковинных рыб. Ну и пускай пялятся. Бегут прочь с краснеющими щеками. — Пускай завидуют мне, — ответил Роберт. — Как шекспировская Луна. Какой ты у меня красивый. Билл сощурился. Разглядеть и ему себя не дал — повернулся на живот. Лег, приподнявшись на локтях. В сине-сером свете изгиб спины, точно хэллоуинский леденец. Как Зигги Стардаст, лизнуть бы улыбкой. Языком — тени под позвонками. — Как ты не мерзнешь? — спросил он. — Не мерзну, — повторил Билл. Кожа прохладная. Роберт собрал привкус соли с поясницы — океанские брызги, наверное, добрались. Поцеловал ниже, и Билли дернулся. За губами стиснул ноту — не дал сорваться стону-выдоху. Чувствительный, как струны, натянутые сильнее положенного. На таких и играть тяжелее, но Роберт с любыми ладить умел — заболтает их, прогиб грифа, мензуру настроит поцелует куснет Билл сжал руку в кулак. — Щекотно, — словно извинился он. — Но хорошо. Роберт протиснул ладонь между бедрами. Чернила на его руках заговаривали кожу — у ягодиц нежную, как пенка с растопленного мороженого. Коснулся губами и оставил поцелуй, точно автограф. — А ты знаешь, что такое Osculum Infame? — Название в-вашего нового альбома? — Чему вас в колледже учат? — усмехнулся Роберт. — Переводится как «срамной поцелуй». Когда ведьмы в знак поклонения дьяволу целуют ему анус. И поцеловал под ягодицей. Тени проступили у пальцев, словно борозды для чернил. Украл у дневного света — пускай и он обзавидуется. — Ну и что в этом срамного? — Средневековье, — бросил Роберт. — Хорошо, что мы не в средних в-веках. — Почему? Я жил бы с ведьмами. А ты был бы моим дьяволенком. Не зря ведь у него ирландская кровь. Роберт опустил голову — носом между его бедер. Так мягко здесь. Так тепло так — словно над Билли трудились шелкопряды. Билл согнул ногу. Повернулся змеенышем и перекинул левую через его голову. Забросил на спинку дивана — покрасоваться выбритой кожей перед ним. — Очаровал меня в Самайн, — шепнул Роберт. — А я думал, ты — меня. У Билла-то в крови точно колдовская примесь — взгляд не отвести. Вот и поцелуи двинулись следом за бедрами, словно сочинял гримуар прямо на нем. Во рту солоно — от океанских брызг или пота или — слизнул прозрачную каплю с головки. Только Билли слаще любых леденцов. Роберт прикрыл веки и повел щекой — ресницами по внутренней стороне бедра. Колено под левой рукой дрогнуло. Билли — изласканный изнеженный — расслабленный. Влажные следы заблестели на бедре в серо-сизом свете. Впитывал поцелуи в худенькую ляжку — плавился на кончике языка, как соляной кристалл из моря — как жженый сахар на огне. Кто же знал, что чувствительный настолько — от холода, что ли? До сих пор узнавал его, будто подбираешь новое звучание на любимой гитаре. Языком Роберт скользнул в выемку под коленом. Губам горячо здесь — припрятал уголек от ветра — и запах, какой дарил его шарфам и шапкам, которые зимой Билли носил не реже своих. Билл поставил ступню ему на плечо и щипнул пальцами. — У меня для т-тебя тоже есть факт, — тихо сказал он. — М? Роберт нырнул под его ногу. Целовал бедра — вел — доводил пальцами языком. Билл выгибался — от касаний к промежности вздрогнул. — Летучие мыши в-выматывают своих жертв, — пробормотал он. — Чтобы те… Чтобы они уснули. Закрыл глаза и запрокинул голову на подушку. Пальцы сжались на плече — опоясали поверх чернильной паутины. Будто сам не прочь прилипнуть. — И они, — выдохнул Билл, — они в-выбирают самое… Я п-потом расска… Еш-ще. Роберт улыбнулся. Жар на кончиках пальцев пульсировал в такт движениям — словно медиатор в ловких руках. Билл шумно втягивал воздух. Ладонью давил в плечо — играл на нем едва касаясь. Такой открытый перед ним — как бы ни задевал чувствительные местечки, вздрагивал, но подавался навстречу — звучный — откликчивый, словно новая струна — еш-ще. И самому сделалось липко. Размазывал соль смазку сперму пальцами — языком по бритой коже. Едва отросшие волосы губы кольнули. Роберт перебросил его ногу, чтобы обнял торс, и подвинулся ближе к лицу. Дыхание Билла у него на губах — горячее — рывками. Роберт поцеловал — перехватить свое имя, прежде чем набегающий вечер утащит как сувенир с выступления. — Так что летучие мыши делают? — спросил он. — Они… Билл вдохнул — глубоко, медленно — убрал челку со лба. Кто еще кого вымотал, вампиреныш? Дал ему отдышаться, распробовать — губы от мокрых поцелуев солью блестели. Коснулся края его улыбки. Раньше думал, что Билли не улыбчивый и не болтливый. А оказалось, если рядом те, кто выслушает и потешит, — очень даже. — Ты говорил о мышах, — напомнил Роберт. Билл утер лоб ладонью. Глаза — цветом родные осеннему океану — заволокло морской дымкой. — Да, — ответил он. — Я сказал, что они ждут, когда жертва уснет. — Точно. Как вампиры в кино. — Не совсем, — прищурился Билл. — Потом они в-выбирают место, где кожа самая нежная. Знаешь какое? — Как ведьмы? — Точно. — Б-р-р, — Роберт поморщился. — Кровавый анилингус. Звучит как название блэк-метал группы. — Страшно стало? Билл облизнул губы. Сам — лакомый кусочек, но его взгляд на шее и плечах хищный. Метнулся в сторону. — За нами п-подглядывают, — сказал Билл. На террасе у обогревателя сидела пара чаек. По ним не поймешь, но казалось, смотрели прямо в глаза. Странные, мол, эти люди. Чего они там возятся? — Как думаешь, среди чаек есть чайки-геи? — спросил Роберт. Билл коснулся его через ткань трусов. — Все мое! — он махнул чайкам свободной рукой. — И паучок мой. Валите отсюда! Роберт уронил голову ему на грудь и засмеялся. Билл хохотнул вместе с ним. Поерзал — перелег удобнее. Тоже любовью придавило. Сто восемьдесят фунтов поэтического мяса, как сказал бы один бродяга. Все твое, Дракулка. Весь твой. Билл провел рукой по его волосам. Прикосновения к щеке мягкие, как касания ресниц, — Билли от ласк всегда такой. Странно — раньше разговоры после интимности не выносил, а с Биллом и понежиться, и поболтать хотелось. Что ж, всегда готов учиться, если тебе есть чему меня учить. — Согрелся? — спросил Билл. — Да. А ты? Роберт приподнял голову — и смотреть на него тоже вволю — досыта наглядеться. Чтобы бушующее море не отняло, словно сон — после каких просыпаешься один в холодной постели. Билл улыбнулся. — Конечно. С тобой мне всегда тепло.
