Koi No Yokan

Suede — Animal Nitrate

      В освещении клубного толчка, как всегда, хрен что рассмотришь — может, чтобы грязищу не так видно было, может, чтобы свои пьяненькие глаза в глаза поменьше бросались. Билл оскалился — в зеркале мигнули огоньки на шипах смайла (не видно, что там — зажил-не-зажил?) и свет лизнул зачесанные волосы.       Ну хорош же?       Если бы родители его сейчас увидели или какой-нибудь знакомый из деррийской школы — взглянуть бы на их лица, хе-хе. Роберт еще закатил бы глаза — ты же не виноват, что они одеваются, как обивка старого дивана, кошма-а-ар.       Никогда не манерничал, а как к нему придрочатся, мог и запястье заломить птичьей лапой. Хорошо быть высоким парнем — его даже бритоголовые потомки белых плащей не трогают, сколько бы ни шлепнул теней на веки перед прогулкой по Портленду.       Ну хорош же?       Билл улыбнулся. Очень хорош.       Щелкнула ручка — в туалет ввалилась музыка, словно пьяная компания. Песню, что играла кавер-группа, Билл не распознал, но зал быренько выменял себе запах мочи, перебитый лимонным освежителем воздуха, на паренька — ровесника почти что — и увел кавер с собой под руку. Нечего тебе тут делать, милый-милая. Билл вернулся к умывальнику.       Отражение в зеркале пов       во-оу он качнулся, становясь ровнее. Не-не-не, не настолько же он напился.       Включил воду — конечно, только холодная — и выцедил пару плевков жидкого мыла. Пока силился распенить пузырьки, парень шлепал кроссовками к нему. Понравился, что ли?       Не так уж и маловероятно это. Даже если слово м-л-в-р-тн он сейчас не выговорит.       — Клевая пирса, — сказал паренек.       — Спасибо.       — Как дела?       — Н-нормально. Как сам?       — Ниче. — Он потер нос костяшкой указательного пальца. — Прост я тебя тут раньше не видел. Подумал…       Парень оперся задницей о соседний умывальник и сложил руки на груди — шмыгнул носом.       — Короче. Те нужно че-то?       — М?       Билл нахмурился. Чего пристал? Он вообще-то руки мыл и не трогал нико… А-а.       — Нет, ничего.       Пацан кашлянул. Глаза у него что водянистые стекляшки — в красной сети будто барахтаются радужки-зрачки-буйки. Он поправил капюшон спортивного куртеца.       — Есть штуки полегче, если тебе стремно.       — Да не, я…       — Я тут, если че, — перебил он.       Отклеился от раковины и двинулся в сторону писсуаров — Билл следил за ним, пока не уперся взглядом в спину, пока слухом не уперся во вз-з-з-з ширинки, словно это команда, которая выводит из транса — нечего тебе тут делать, милый.       Наверное, я тут, если че должно было его обрадовать.       Не обрадовало.       Билл стряхнул капли с рук и прошел к выходу. Понадеялся, что этот толкач не так уж и завяз в своей трясине, типа как школьник, из которого хулиганье выбивает карманные. Но сочувствие сочувствием, а у двери — такую открываешь только локтем, вот что стремно, — понял, что пацана нужно было отшить. Неадекватом сказаться или еще что-то такое, чтобы не подумал лезть к ним с Робертом.       В голове понемногу развиднелось — холодная вода подействовала или разговор. Ладно-ладно, в клубе они не впервые, но, блин, Роберт еще дома бросил, что хочет отвлечься, и теперь стало не до веселья.       Обратно шел у кромки сцены — сердцебиение в груди подменила музыка вибрацией, глухим бух-бух-бух — подслеповато пробрался мимо парочек, которые терлись у самых динамиков, — наэлектризованные, как и его рубашка, что шифоном липла к телу.       Роберт лип к стене, прочесывая взглядом арьергард — процокивая бокал то кольцами, то черным винилом на ногтях. Ногти они друг другу красили, и Роберт щекотно дул на его пальцы, суша лак.       От коридора, что вел к выходу, зал отсекла колонна, за ней было тише. Роберт таких мест не искал — смотрелся он здесь разодетым для выпускного единственным готом в школе, — хотя прятался не из-за стеснения-скромности — это, мол, что за слова?       Улыбнулся ему и повернул бокал красной, словно из пачки лакричных конфет, соломинкой-приглашением. Билл обхватил его руку и глотнул — еловый привкус с содовой колючками заискрил в носу.       — Мне пытались т-толкнуть наркоты, — сказал Билл. — Парень один.       Возвращал Роберту его искренность. Словно искренность — лучшее средство в борьбе с зависимостями. Наверное, Роберт так и считал, раз ни в группу поддержки не стал ходить, ни к своему неврологу.       Роберт прищурился.       — Взял нам что-то?       — Ха-ха, — ответил Билл.       Из-под пальцев по бокалу, словно по запотевшей стенке душа, прокатилась капля. Дымный свет со сцены — согласишься на предложение того паренька, сойдет за цвет из иных миров — до них еле-еле дотягивался, бликом перекатываясь то по кольцу портупеи у Роберта на груди, то по пуговице на его брюках.       Нерешительный, да и правильно, — это местечко забито. Спросите у портлендских чаек.       — Может, тебе хватит? — сказал Билл, стукнув ногтем по стеклу.       — Я же пошутил.       — А я нет.       Он выставил перед собой руку. Роберт глянул в глаза, словно у него не выпивку отнять пытались, а утреннюю чашку кофе или последний глоток воды в пустыне.       — Допью этот, и все.       — Ты сам просил за тобой следить.       Билл хватанул пальцами в воздухе — даже не надейся, не отвяжусь от тебя. Роберт прошипел сквозь зубы и отдал ему бокал.       Да самому не в кайф сторожевой псиной быть, но что поделаешь?       Вот бы всю жизнь провести в доме на берегу. Днем там только семьи с ребятней и сладкой ватой, по вечерам — иные грешки. Такие соблазны тоже зависимость вызывают, как сладкое, но хотя бы здоровью не вредят.       Только Роберт без своей музыки зачахнет и умрет, как комнатное растение без полива. Ну или вместе — от скуки среди туристов с собаками на поводках и уличных музыкантов, что наигрывают песни, которым впору стать саундтреком к ромкому.       Роберт шутил, что и сам такие пишет — только в его ромкоме будут бойкие мальчишки с подводкой и их возлюбленные гитаристы с чернилами на пальцах-плечах-шее-торсе-члене. А еще костюмы красивые.       Билл вновь качнулся — толкнули в плечо. Девчонка, что на ногах стояла не крепче и по запаху промозглая, точно выходила проветриться-покурить, пробормотала ой, из-звините. Роберт придержал его за руку — Билл от прикосновений не отказывался, от прикосновений не отдергивался никогда.       — М-м-м, — Роберт покривил губы. — Почти полночь, а я еще трезвый, и никто не делает мне минет. Что дальше? Я перестану есть в закусочных? Начну пить воду по утрам? Одеваться тепло зимой?       — Ни за что, — прыснул Билл.       — Ради тебя все.       Роберт ткнул пальцем ему в грудь.       — Тяжелая у тебя жизнь, — Билл усмехнулся.       Кавер-группа заиграла новую песню. Повод перевести разговор, значит, подбросили, как мясо крокодилам, — как вот пробуешь в мае воду на берегу — заходить или нет.       — Знакомая п-песня. Что это?       — Тайная полиция джинсов и замши, — подсказал Роберт.       — «Suede», — догадался Билл. — Это же «Animal Nitrate», да?       — Точно. — Роберт тоже улыбнулся и похлопал ему легонько.       О музыке мог говорить, словно другие обсуждают фильмы и книги. Билл поначалу не понимал — ну сколько там одна группа записать может, ну что там рассказывать. Никогда не думал, что нормальное дело сорваться потусить на другой конец Портленда к приятелю — тот восстанавливал и оцифровывал пленки, — потому что у него есть бостонский лайв «The Cure» восьмидесятого года.       Там такие интонации в «Play For Today». Ты просто сравни вокал со студийкой. Хочу, чтобы Ник тоже потом послушал.       Ты р-реально все это помнишь?       Не, ну не лично, Дракулка. Меня бы мама не отпустила.       Втянулся, короче.       Роберт глядел рассеяно, мимо плеча — когда размышлял, заметнее делалось, что у него глаз слегка косит, и Билл не понимал, почему эта деталька, совсем родная и почти интимная, что ли, ведь чаще он видел ее дома, раньше казалась ему странной — пальцы принялись подергивать кожу ремешка.       — Знаешь, что несправедливо? — спросил Роберт.       Билл склонил голову, обняв обеими руками сырой бокал.       — Все, что может помочь мне, — ответил он на свой вопрос, — скорее всего приведет меня обратно к игле. Где тут справедливость?       Билл положил руку ему на предплечье — ладонь только замерзла от льда в джине, а сам пытался куда глубже кожного покрова согреть.       — Я вообще-то забыл, — продолжил Роберт, — что принимал стимуляторы, потому что мне нужны стимуляторы.       Потрепал его по руке.       — Если бы я только мог взять вот эту херь, что у меня в черепной коробке. — Роберт жестом зачерпнул ее и потряс. — Промыть холодной водой и… — Он присвистнул, выбрасывая свой мозг в сторону сцены. — Пока не разберусь с этой ситуацией, не могу даже думать ни о чем другом. Я спать не могу. У меня голова сейчас взорвется.       Сжал его запястье крепче, поглаживая большим пальцем под краем кофты.       — И ты еще со своим…       Роберт оборвал себя и опустил голову — челка свесилась на лицо.       Теперь ясно, откуда у него синяки под глазами и дурное настроение до полудня. Хотя приятно, что с ним поделился. При остальных старался иначе себя держать — даже Ник и Беверли — особенно Ник и Беверли — должны видеть, что у него все в порядке. Наверное, настолько сильно боялся разочаровать их.       — Прости, Дракулка. — Перехватил его руку у предплечья — такими только его тощенькие кости обнимать и греть по вечерам, когда приглашаешь туман в квартиру выпить чего-нибудь горяченького и киношку глянуть, — и сказал: — Я не хотел рычать на тебя.       — Ничего.       — Я даже не поцеловал тебя за то, что ты узнал «Suede».       Билл поднял подбородок — вот именно, пора отдавать долги.       Когда он угадывал песню, Роберт целовал его. Когда не угадывал, он — Роберта. Вот такая игра. Билл подставил щеку, и Роберт коснулся ее губами, а затем — его губ раз легонько — раз мягче — ближе — дольше. Потянуться бы за ним, если бы не носил свои ботинки на каблуках с острыми носками и пряжками.       — Извини, — повторил Роберт и указал в сторону сцены. — Как тебе кавер?       Билл помешкал секунду. Роберт спрашивал без подвоха — если он и снобничал насчет музыки, то лишь с Ником. Но все равно тревожненько с музыкантом о его стихии говорить — рыба, наверное, даже Йену Торпу многое о воде расскажет.       — Нормально, — ответил Билл. — Но они п-просто перепевают оригинал, ничего своего. И голос так себе.       Роберт фыркнул.       — Ты понимаешь, — кивнул он. — Теперь мне хотя бы не так стыдно, что я собираюсь увести их ударника. Лучше с нами, чем убогие каверы играть.       Билл обхватил губами соломинку и потянул джин. Роберт нечасто ругал других исполнителей, особенно местных, — они играют свое, он играет свое. Взаимоуважение вообще важная штука. Но раньше ему и переманивать никого из других групп не приходилось. Раньше приятель-барабанщик, с которым они подружились в рехабе, которого он привел в группу и с которым «Black Wednesday» записали новый альбом, не сбегал от него за месяц перед началом поездок с концертами вниз по побережью. Прихватив пару сотен долларов и две гитары.       Хотя и у Билла в душе будущие концерты отдавались грустью — останется один на один с колледжем и приятелями-нормисами, которые хоть и учили историю искусств, но к готике приобщены через фасады стареньких европейских церквей.       Да и деньги на обучение подарил Роберт — вроде подарок на день рождения, вроде не что-то материальное, вроде не чувствуешь себя такой уж пиявкой, которая присосалась к бойфренду.       А вроде и чувствуешь.       — Ты пойдешь со мной? — спросил Роберт.       — М? — Билл вынырнул словно. — Куда?       — Поговорить с их барабанщиком.       Роберт взял его под локоть и повел ближе к сцене. Тут связки напрягать придется, но Билл не возражал — только жарче позади силуэтов сделалось. Приложил мокрый бокал к щеке — как горсть снега, что к концу января на улицах марает ботинки.       За головами ни вокалиста, ни тем более барабанщика толком разглядеть не смог — мелькали, как в шторм макушки смельчаков над волнами, — но они дома послушали личные записи этого парня и оба остались довольны.       — Его зовут Джейми. — Роберт наклонился и заговорил теплом в самое ухо. — Ник предложил нам пойти вместе. Сказал, что ты разбираешься в людях лучше, чем я.       — Лучше? — Билл хохотнул. — То есть для меня ты — хо-ороший вариант, а я для тебя — так себе?       — Нет, — Роберт тоже усмехнулся. — Просто иногда мне везет. С тобой повезло.       А ему с бокалом — остудить признания. Роберт с Ником говорят о нем — значит, вроде как занял место в жизни, вроде как не лишний, вроде как свой.       — Ладно, пойдем вместе.       — Спасибо, — ответил Роберт. — Знаешь, что бесит? Ник же говорил мне не брать его в группу. А я такой — да ты че, он классный ударник, мы уже сыгрались, — и прошипел под нос: — Ебаные торчки.       Выдохнул ему в щеку. Билл поднял взгляд, хмурясь.       Роберт молчал всю неделю, пока они с Ником вызванивали-выискивали его другана по знакомым, — черта с два он при всех правоту Ника признает. А теперь, похоже, прорвало.       — Ну что? — Роберт склонил голову. — Я думал, что понимаю, как тяжело с торчками. Блин, вообще нет, пока не окажешься с другой стороны.       Встретились взглядами вновь — повернулись, чтобы стать лицом к лицу. Билл заприметил голую кожу над пуговицей Робертовых брюк, пощекотал-поскреб по ней холодными пальцами и подлез под кофту — тоже черную, словно у него другие водятся.       Роберт втянул живот.       — Героиновый шик? — поддразнил он.       Говорил так, когда они после его второго рехаба впервые спали и каждое ребро можно было прощупать что руками, что взглядами. Обманул тебя, вампиреныш?       Билл вздохнул — знал ведь, что они даже спустя год — иронию попробуй не уловить — все равно как на иголках.       Сам, может, не много времени с «торчком» провел. Роберт тогда либо, привалившись к нему, музыку слушал, либо напевал что-то, либо звонил Нику — рассказывал о своих грандиозных планах. Только позже Билл узнал, что в группу он хотел пригласить не то погибших музыкантов, не то и вовсе вымышленных.       Хотя самому не легче было глядеть, как Роберт после рехаба днями не мог ничего есть, кроме бульона и крекеров. Как давил улыбку — может, себя хотел обмануть-подбодрить, может, боялся, что расстанутся, — чтобы вновь не быть одному.       В зале стало тише — группа объявила перерыв, и вместо них включили легкую электронную музычку. Некоторые разошлись в-туалет-покурить-дозаказать — к пареньку в спортивном куртеце, — другие остались в бункерном подземном свете. Словно они настоящие летучие мыши, сбившиеся в бэткейве — в зимней спячке жались тесными группками тельца.       — Ник переживал, что вы вместе с-сорветесь, — сказал Билл, чуть привыкнув к гомону разговоров. — Поэтому он не хотел брать его в группу. Не потому что он бывший торчок.       Бывших торчков, правда, не бывает. В этот раз Роберт поправлять не стал.       — Ну да-а… — протянул он. — Кажется, я тебе не рассказывал. Я многое не помню из того времени. И это к лучшему, наверное, — он усмехнулся. — Но я помню кое-что, что мне говорили Бев и Ник. Знаешь, это были очень обидные вещи. Я на них злился, а теперь понимаю. Они почти три года это терпели.       Не рассказывал. Может, потому что убедили друг друга поменьше корить себя за былые ошибки.       Жаль только, что с близкими ниточки нелегко ладятся. Сам вот, когда уезжал из дома, заслужил холодные объятия мамы — отец оторвался от телека и пробубнил пару слов на прощание.       Ну хотя бы Бев и Ник никуда не исчезли, что бы там за три года ни пережили.       Ну хотя бы они с Робертом друг у друга есть — теперь вроде как самые близкие.       — Да хрен с ним, — Роберт процедил сквозь зубы. — Я же знал, на что шел. Но, блин…       Он махнул рукой. Выражение лица, словно проглотил что-то невкусное — а какая еще горечь предательства на языке?       — Еще и мой «Фендер», — вздохнул он.       Билл провел ладонью по его предплечью.       — Я знаю, Роберт.       — Сука. Почему именно «Фендер»? Почему он взял именно эту гитару?       — Я п-понимаю. Мне очень жаль.       — Ты же знаешь, как я привязываюсь к любимым вещам, — добавил Роберт. — И не только к вещам.       Билл подбодрил теплее — сквозь ткань кофты, совсем тонкую, что тело облегает, тоже чувствовалось тепло кожи.       — Заяви в полицию.       — И что они сделают? — Роберт фыркнул. — Торчок украл гитару у торчка? Конечно.       — Ты же не торчок.       — Сейчас они будут разбираться в моих бэйджах трезвости. Я поспрашивал у знакомых, которые занимаются инструментами. Может, услышат что-нибудь, когда он попытается ее продать. Хотя…       Он покачал головой. Билл тоже не верил, что гитара где-то всплывет.       Как не верил, что Роберт лишь поэтому не хотел втягивать полицию. Он же словно в зеркало посмотрелся — поправил ссыпавшиеся черные тени. Только его рехабный приятель в трезвой жизни, как бывший заключенный или солдат, не прижился.       Причем авторство песен с нового альбома значилось за всем текущим составом «Black Wednesday». Наверное, пока сам на игле не посидишь, не поймешь, как можно стырить пару жалких сотен, гитару, потерять друзей и разрушить свою карьеру. Ну что там в этом шприце такого, а?       А Роберт? Он прижился?       — Ладно, — сказал Билл. — Я отдам т-тебе бокал, если ты отдашь мне на вечер бумажник. Идет?       — М-м. — Роберт прищурился. — Чувство собственного достоинства в обмен на джин с подтаявшим льдом и твоими слюнями? Заманчиво.       — Так ты согласен?       — Еще бы, — ответил Роберт и оскалился хитрее. — Деньги в заднем кармане.       — В каком из?       Без слов ясно, что не скажет, — ухмылка самодовольнее некуда.       Билл прижался к нему — потянуло одеколоном и свежестью одежды — сегодня Роберт не танцевал, и одежда не напиталась запахом и теплом тела. Билл обхватил его и похлопал свободной рукой по карману на заднице — тут пусто. Переложил бокал и залез пальцами во второй.       Не упустил шанса пощупать — мне же лучшая задница в Портленде досталась, правда?       Конечно, Билли, после твоей.       — Самое надежное место, чтобы хранить деньги, — уколол Билл.       Стащил себе, словно воришка, и отдал Роберту бокал.       Надежное, как их общий счет, к которому оба имели доступ. Роберт бросил, мол, пользуйся — бросил ему смущение и румянец на щеки кистью — а если бы забрал его деньги и сбежал?       Но приятно ведь, когда тебе доверяют. Билл это доверие обещал не предавать.       — Слу-ушай, — сказал Роберт, прикусывая соломинку. — Как думаешь…       Билл глянул ему в глаза, ожидая, само собой, шуточки.       — …тот твой пацан возьмет минетом?       Ткнул ему под ребро.       — Ну все-все. Я прикалываюсь. — Роберт погладил себя по боку. — Я не в настроении сосать члены кому попало.       — А бываешь? — усмехнулся Билл и тоже коснулся его ребер, гладя — словами сколько угодно мог колоть, а мягкости ладоней жалеть бы не стал.       Пощурились-погримасничали друг другу.       Раз руки освободились, Билл пропустил пальцы под ремешками портупеи, словно надев пару колец. Они с Робертом не то чтобы танцевали в бэткейвах — подергивались под электронику или липли руками-грудью-торсом-губами — в горячей тесноте задевали плечами силуэты-парочки — сами горячее всех — потом горло дерет и ноги гудят, но такое легко — дымными поцелуями и извинениями перед своим забытым дома сном — лечится.       Сегодня Роберту словно ботинки на гвозди посадили и приклеили локти к бокам.       — Чувствую себя, как в той песне, — пробубнил он.       — Какой?       — Да «Suede». Будешь после отношений со мной ходить к мозгоправу.       — Роберт, ты чего?       Сам с концами протрезвел теперь. Может, его гитарист все же ширнулся, пока он в туалете был — у него такие мысли на ломках проска…       А-а.       Не ожидал, что призрак погибшего художника заглянет к ним сегодня без приглашения.       — Ничего, — ответил Роберт. — Ты же знаешь, как говорят, что в юности не думаешь о последствиях.       — Мы тут при чем? — Билл попытался встряхнуть его за ремешки — уже на героиновый шик не тянет, мясца на ребрах набрал.       А в портупее на голое тело ему сегодня ночью покажется? Интересно, как плотно к телу она прилегает — а вдруг после нее на коже остаются следы — а вдруг можно провести языком по этим следам?       Ради тебя все.       — Сам смотри, — сказал Роберт. — Я через раз спал без защиты с малознакомыми парнями, пока один мой приятель не умер от СПИДа. Мне тогда было девятнадцать. Кстати, ты, — он приподнял палец от бокала и указал на него, — даже не спросил меня о венерических заболеваниях.       — Ты бы меня не п-предупредил?       Роберт склонил голову — что и требовалось доказать, мол. Верить на слово можно, лишь когда тебе семнадцать и ты влюблен.       Но Билл все равно верил. Не верил только, что человек, который пустил его в свое сердце и который несколько лет места себе не находил после смерти партнера, подставит его таким образом.       А еще ему шестнадцать-семнадцать-восемнадцать, и он влюблен.       — Я не хотел бы, чтобы то, что я делал в семнадцать, определило всю мою жизнь, — добавил Роберт.       — Ты собрал группу в семнадцать.       Роберт поводил соломинкой по подтаявшему льду и хмыкнул. Тут возразить нечего, Билл это знал.       Хотя, конечно, спустя пару лет он опомнится — выплеснет жалобы психотерапевту, расскажет, что Роберт относился к нему с любовью и заботой. Представляете?       Он звал меня Дракулкой! Кошма-а-ар.       Тоже ведь словно поглядел в заляпанное не пойми чем зеркало — если бы не встретился с Робертом, мог бы, как тот паренек, толкать по клубам мет и кислоту. Отрабатывать дозу или должок какой-нибудь, пока не арестуют или не прикончат, — это же не поцелуи за разгадку песни задолжать.       Полно способов прибрать к рукам пацана, что свалил из дома, — да и желающих хватает.       — А вдруг я т-тебе разонравлюсь, когда стану старше? — спросил Билл.       Соломинка в бокале застыла — Роберт нахмурился так, словно они вновь шутят о папочках.       Но дело ведь не во влечении к малолеткам. Вдруг растеряет все очарование после двадцати? Роберту этого не понять, наверное, — ему от взрослости отмахиваться незачем, он подростком был долговязым и в общем-то симпатичным, а сейчас вон какой обаятельный.       Дотянулся до стола и отставил бокал.       — Ты…       Он не договорил. Кавер-группа вернулась на сцену, дзенькнув микрофоном — украв разговоры и взгляды. Роберт уже собирался продолжить, когда они взяли пару аккордов — Билл прищурился.       — Это…       — Че-е-ерт. — Роберт заулыбался, отворачиваясь и прячась за челкой.       Билл рассмеялся.       — Они знают, что ты здесь.       — Теперь их вокалист издевается над моей песней. — Он закрыл лицо рукой. — Какая же я сволочь.       — Ну смотри на это по-другому, — ответил Билл. — Твой будущий барабанщик уже знает в-ваш репертуар.       Роберт поморщился и хохотнул:       — Да.       А сам понял — он и не сомневался, что их рекрутинговая миссия пройдет успешно. Как бы Роберт ни переживал, что оставляет другую группу без барабанщика, никакой музыкант не откажется от возможности поработать с ребятами, для которых группа — самое важное в жизни.       Ну то есть одна из самых важных вещей.       Роберт наклонился к нему, обняв за плечи.       — Спасибо тебе, Билл, — проговорил в ухо, щекоча дыханием. — Спасибо, что терпишь меня, когда мне самому тяжело себя терпеть.       Билл отступил, не выпуская края кофты из пальцев, чтобы не разошлись — не потерялись — никогда? Встретил его взгляд и — ни за что не услышит с такой громкой музыкой! — прошептал:       — Я тебя люблю.       Роберт ответил улыбкой — прочел, что ли, по губам? Взял его лицо в свои ладони и поцеловал — Билл зацепился за ремешки портупеи, следуя за ним и подхватывая носками ботинок песню, что Роберт посвятил ему. Вроде как — вроде как? — верил, что все будет в порядке.       Дома еще за эти ремешки подержится.