Koi No Yokan

The Cure — Pictures of You

      Оглядываться на здание с часами Роберт еще с детства привык — в городе хватает циферблатов, а этот стадионный экран на крыше ему не то уродством казался, не то уродством, без которого Портленд не Портленд. Билл сентимент разделял, только у них в Дерри китчем звали тридцатифутовую статую Поля Баньяна.       Они даже сфоткались на ее фоне, пока он в Дерри раны зализывал. Единственный общий кадр из того ноября — у самого осоловелый взгляд и расчесанная сыпь на лбу и щеках, а Билли замечательный и замечательно ему улыбается. Этот снимок Роберт держал в их спальне, чтобы находить по утрам и самому себе напоминать.       Он в тот день проснулся на мокрой от пота подушке, словно у него грипп, и ему было бы мерзко, если бы он мог думать о чем-то, кроме порции заглавной эйч — да просто огромной, уж куда выше этого безвкусного дровосека — которую оставил перед сном на тумбочке, чтобы вдохнуть утром. Чтобы появились силы встать с кровати и приготовить себе нормальную дозу. Чтобы протянуть еще денек.       Если мерзко было Биллу, он не осуждал.       Экран показывал почти час после полуночи. Билл зевнул, особо не стараясь прикрыть рот кулаком, и подергал за рукав, мол, сядь ровно — кто кому еще говорил не ерзать?       Роберт облокотился о спинку сиденья, и Билл лег на него. Он сегодня тоже ехал смурной. Взял свой наушник и молчал, упершись ботинками в перегородку.       — Спишь? — спросил Роберт.       — Нет. А ты?       — Пока нет.       Элдрич в одном ухе подпевал сонливости. Роберт тоже зевнул. Собирался рассказать Биллу, что Элдрич не то мудак, не то мудак-гений, но от желтоватого света автобуса тянуло постпанковой грустью и ломочным ознобом, что вяжет рот кислой слюной. Как когда тусовка превращается в похмельное утро, как когда после секса с парнем, которого знаешь только по прозвищу, снимаешь презерватив, и пот высыхает на остывающей коже, и чувствуешь, как от вас обоих несет выпивкой-сигаретами-его-густым-парфюмом — фэ в общем.       И отражение в окне словно с обложки «Pornography» им обоим не к лицу — хотелось бы хоть до «Wish» дотянуть.       Роберт оперся о колени локтями и положил на костяшки подбородок. Ночью с вторника на среду в автобусе почти никого — они вдвоем, женщина в рваных перчатках, а на ряд дальше от нее спала парочка не то возлюбленных, не то влюбленных наркош. Над рваными перчатками плыло угрюмое лицо.       Роберт махнул ему рукой и улыбнулся.       Вышли они с Биллом напротив церкви, проводив взглядом желтые огни на боку автобуса — как боковая линия огромной океанической рыбы. Касались друг друга плечом-локтем, словно все еще боялись отойти далеко.       Их автобусная остановка тоже звучала песнями «Сестер». От таких сквозит, пахнет снегом и хочется накинуть капюшон — спрятать шею и уши от морозного холода. Портленд первым в штате встречал сырость, к тому же февральская самая неприятная — Роберту она нравилась, а вот квартиры и музыкальные инструменты влагу не жаловали.       Да пускай хоть сгниют все, это же не «Фе…       Ребячество, блин, из-за гитары так убиваться — даже из-за любимой, с которой сыгрался и сросся на сцене.       Зря вот Билл насчет своей юности переживал. Восемнадцатилеткой быть нелегко — голова кипит и сердце не на месте, — но проходит это быстро. Юности не должны мешать отношения с тридцатилетним мужиком.       Сам старался слишком пристально отражение в зеркале не разглядывать — все равно увидишь то, чего видеть не хочется. Хотя в целом пока такой же — те же шмотки, в них тот же дурачок — Биллу достался неплохой тридцатилетний мужик, раз уж на то пошло. Даже если при выходе из рехаба вместе с ключами, мобильником и солнцезащитными очками потерянные годы не выдают.       На столбе зашелестела листовка местных собраний «АН».       Спасибо, нет.       Плохая привычка, но ты же лучше. Так, Роберт? Плохая привычка, хорошая фраза для татуировки.       Часы пробили в ветреной тишине, словно гоня поскорее домой.       Билл втянул шею и поднял воротник. Каблуки с ботинками застучали по улице — ну хотя бы они болтают о чем-то. Билл устал или расстроился — наушники из кармана свесились змейками к вышивке дракона на джинсах.       Зашипели бы на него? Завинил перед Биллом? О какой-то его просьбе забыл?       Барабанщика в «Black Wednesday» они нашли, вот и последние пару недель провели на репетициях — тут все что угодно может из головы вылететь. Ник сказал, что тоже волнуется. Они немного выступали осенью, но теперь площадки будут больше, аудитория незнакомая, и им хотелось поэкспериментировать со звучанием.       Он положил ладонь Нику на плечо и сказал, что все будет отлично. Уверенности этой у Роберта самого не было — так, процентов семьдесят, что концерты пройдут хорошо, — но когда речь шла о музыке, Ник ему верил — с тех пор как в старшей школе Роберт пообещал, что научит его играть на шестиструнном басе, если он согласится петь.       На пустом перекрестке загорелся красный. Ветер, словно торчок, которому позарез нужна доза, светофоры не разглядывал — потащил через дорогу бумажный пакет.       Они с Биллом остановились носками у края обочины, чтобы переждать кх-х-х-х. Пообниматься на самом деле. Миг подумал, что объятия оттолкнет, но Билл сжал его руки у сердца и позволил поделиться из-под плаща теплом.       Роберт и сам подмерзал — красивые ботинки не рассчитаны на готов из штата Мэн, — хотя отсюда домой недалеко, уже виднелась башня с часами над их квартирой. По крышам пустила навстречу мышей со светящимися лапами — братьев и сестер настоящих, которых полно в старых домах. Ему эта квартира понравилась, потому что в ней большие окна и высокий потолок. Биллу — из-за башенного чердака.       Днем там тусовались птицы — если окна открыты, частенько слышны их рейвы, хоть музычку им подбирай, — а по ночам — приятели Билли с кожистыми крыльями. Признали в нем своего.       Кх-х-х-х прибилось к дождевому стоку.       Каждый ребенок в Портленде знал, что монстры с залива прячутся там зимой, а Роберт ребячливо об этом помнил. Оттянул Биллу край шапки — оставить поцелуй на теплых волосах — и обнял крепче, чтобы не позарились на него. Интересно, в Дерри тоже есть чудовища?       Новоанглийский город все-таки — должны быть.       Включился зеленый, и они зашагали дальше.       Домой вернулись в тишине — без голосов она словно неживая — никто не стал бы в такую свет пускать, и они пробрались по коридору, точно преступники в собственном доме. Роберт даже гирлянды в спальне не потревожил.       Билл бросил рубашку поверх кома свитеров. Обнаженные плечи едва погладили фонари с улицы — щеки во всех клубах свет зацеловывал, а сейчас будто сбежал от его печали, как дрянной друг.       — Ты чем-то расстроен?       — Да нет. Все н-нормально.       Роберт скрестил руки на груди и облокотился о стену.       — Я же вижу.       — Я знаю, — ответил Билл. — Я высплюсь и успокоюсь. Хорошо?       Он собрал вещи с кресла и прошел мимо. Роберт вздохнул.       забей высплюсь успокоюсь в порядке все в порядке       Хорошо, наверное, когда можешь успокоиться — когда можешь выспаться. Билл сразу уснет, а он будет думать думать думать — мысли что угольки на сковороде.       Худшее, что можно сказать сдвгшнику, — потом поговорим.       Билл не со зла. Он этого не знал, конечно. И самому вроде как нужно быть разумнее — не раздувать пламя перед сном. Биллу завтра в колледж, у него тоже дела в студии после двух. Если они не лягут спать, до вечера будут бесполезными кусками человеческой плоти в ботинках из «Демонии» — как будто Кроненберг снимал.       Зашипела вода в ванной. Роберт выстукивал ритм ударных по бедру.       не раздувать не перед сном       быть       разумнее? он?       Растрепал волосы — прическе все равно хуже не станет — и выдохнул. Нельзя же так се       Шум воды стих. Он сжал руку в кулак — ритм в пальцах успокоить — разжал и хлопнул ладонью по брюкам.       Билл вернулся — обнаженный по пояс, без охоты приласканный фонарями. Тут требуется иное тепло — незачем Биллу одному с тоскливым уличным освещением в час ночи знаться, — но он, само собой, гордый и за свою гордость готов померзнуть.       — Не смотри на меня так. — Билл улыбнулся — натянуто, конечно. — Если мы… Я не умею этого всего. Я не хочу, чтобы мы поссорились, короче.       Роберт поднял бровь.       — Из-за чего нам ссориться?       — Да не… Все хорошо, п-правда.       Отлично.       Нельзя же так? Еще как можно. А как по-другому? Он что, должен просто лечь спать после этих слов?       — Ну договаривай до конца.       Билл опустил взгляд на свои руки, словно ему вдруг стало интересно, не сильно ли слез лак с ногтей. Поскреб один о другой краешком.       — Не хочу, чтобы в-выглядело так, будто я ревную, — произнес он. — Типа это упрек какой-то.       — Да к кому ревнуешь?       — Твои друзья знают, что мы встречаемся? — Вновь поднял глаза.       — Мы встречаемся? — удивился Роберт.       Теперь Билл хмыкнул. Отвернулся — пара шагов к выходу, даже на прощание не махнет.       — Ну стой, стой. — Роберт догнал его, коснувшись плеча. — Извини. Хреновая шутка. Просто это очевидно. Все знают, что мы вместе.       Не ответил. Поднял большой палец — мол, вот это ты замечательно придумал. Говорил же, что поссоримся. Говорили же тебе держать язык за зубами.       — Обычно ты колешь меня за мои шутки, — добавил Роберт. — Как только ты умеешь.       — Я сегодня не в форме. — Билл улыбнулся — примирительно вроде бы. — Я хотел что-то надеть.       Положил руки ему на грудь и надавил с усмешкой. Роберт отступил и повернулся, чтобы пропустить Билла и обнять его — кожа что тонкий лед первых заморозков.       — Так кто не в курсе, что мы встречаемся?       — Блондин этот, — ответил Билл. — Который с в-вашим ударником пришел.       — Брайан?       Они с Брайаном даже не друзья. Каким бы дружелюбным ни был, Роберт этим словом не разбрасывался.       Билл взял накидку и укрыл плечи. Под шелковой тканью проступили верхние позвонки, и пояс разболтался по бокам, оттягивая шлевки. Заразился от Бев с ее высокими китайскими воротниками и драконьими спицами.       И пахло мягко — пудрой или жасмином — какими средствами ухаживают за шелком — а у Билла все равно волосы мягче, когда целуешь в прохладную макушку или теплое местечко возле уха под шапкой — а он и сам весь мягонький, если не считать колючего язычка и зубов.       По ткани тоже забегали когтями мыши-блики — часы с башни над их окнами бросали эхо на соседний дом.       — Наверное, Брайан, — ответил Билл. — Он лапал тебя за колено.       — Сегодня?       — Когда вы говорили в студии.       — Я не заметил, — Роберт покривил губы. — Ну потрогал и потрогал. У него манера такая, наверное.       — То есть это н-нормально — лезть к кому-то при его парне?       Да его как только не лапали. Новость — тусовка не держит руки при себе. Может, напомнить Биллу, что они едва ли не полчаса были знакомы, когда впервые поцеловались? Тогда еще думал, что Билл гетеро.       Но, конечно, пьяные обнимания в клубе с друзьями и разговор в студии вечером — разные вещи. Если бы Биллу полировали колено, а тот не дернется, мол, ты продолжай-продолжай, он бы тоже приревновал.       — Мои коленки только для тебя. — Роберт поднял ногу и ткнул ему в бедро. — Вот, смотри. — ткнул еще разок. — Хочешь потрогать?       — Заберу себе. — Билл потянул за ногу — по улыбке видно, что старается не засмеяться.       Роберт положил руки ему на плечи — не падать не падать — ну или если свалятся, то вместе только. Поставил ступню на его — дома они ходили босыми и поджимали пальцы в теплых носках — а иногда и вовсе без одежды — а иногда и вовсе забыв прикрыть шторами окна — с кем не бывает, а?       Легонько поддел мизинцем Биллову накидку у шеи.       — Если ко мне кто-то пристанет, я скажу, что мне это не интересно. Ты же знаешь.       Знаешь же, что я не вижу никого, кроме тебя.       Билл глядел на их ноги, убрав свою стопу из-под его и наступая ему на пальцы.       — А ты когда-нибудь изменял в о-отношениях?       То есть весь вечер насмарку из-за блондина-этого-наверное-Брайана, который за руками не следит? Не похоже на Билла. Словно измена — набор правил, как игра в шахматы. Роберт с изменами не сталкивался, но считал, что для них порой даже прикосновений чужаков не нужно. Особенно таких, что он не-заметил-не-почувствовал-не-запомнил.       Под пальцами потерся шов, когда обвел плечи Билла — между тканью и костями кожа тонкая-тонкая. Даже веснушки с нее исчезли в октябре.       — Я говорил тебе, что я очень верный?       — В смысле — не изменял?       — Нет. А ты?       Билл фыркнул.       — Что? — переспросил Роберт. — Чего ты смеешься?       — Думаешь, я стану изменять тебе?       — Может, захочешь поэкспериментировать?       На это Билл лишь усмешкой ответил.       — Это твои первые отношения, — добавил Роберт. — Вдруг захочешь попробовать что-нибудь другое с кем-то другим? Чтобы не жалеть потом.       Как бы самому не жалеть, что идейку подбросил. Хотя если Билл захочет от него уйти, он уйдет. Никаких идей не нужно.       — Не п-первые, — напомнил Билл. — У меня был Патрик.       — Вы не спали.       — Типа дело в другом члене? — усмехнулся он.       Опустил руки — только плечи не расслабились — зацепил пальцами петли на брюках и на себя потянул.       — Где я еще такой найду? С паучком.       Роберт тоже улыбнулся.       Надеялся, что и Билл улыбку сохранит. Покажет ему свои новые металлические клыки, которыми все обещал укусить.       Может, мистика «Сестер» помогла, может, эхо света с башенных часов или запах соли с океана — такой бывает в Дерри поздней осенью, — а может, голос Билла навел чары. Но он решил сказать.       Редко об этом заговаривали — разве что отпускали шуточки, понятные только им двоим. Да и не болтают о таком, наверное — наверное, удивительные вещи так и происходят. Просто о них говорят, лишь оставшись наедине.       — Я не думаю, что мы встретились случайно, — сказал Роберт. — Я в такие вещи никогда не верил, но в это верю.       Билл убрал руки и облокотился о подоконник — шелк потянулся было за ладонями, но тоже скользнул прочь.       — Можно задать тебе вопрос? Только он тебе вряд ли п-понравится.       — Ладно.       — Ты сказал, что не хочешь возвращаться. Когда мы… Ну ты понял.       Роберт кивнул.       — Я сразу об этом не подумал. П-почему-то решил… — оборвал себя. — Ты хотел остаться там?       — Я не… — Помотал головой.       Билл прошел мимо окон. Договаривать Роберт не стал — Билл сделался полуночной тенью, и пришлось пересилить себя, чтобы не позвать — не уходи далеко. Днем разойдемся на учебы-репетиции, днем еще вечер и ночь впереди, днем даже музыка не пишется — только не сейчас.       Остановился Билл у комода. Вытащил папку и, вернувшись, протянул ему. Роберт узнал ее, едва пальцы коснулись картона.       — Ты рылся в моих вещах?       Хотя зачем спрашивать? И так все ясно.       — Ты искал заначку, — ответил Роберт сам себе.       — Вообще-то нет.       — Тогда что?       Роберт забрал у него папку — ну, может, резковато выдернул. Тут бы не зарычать — не такое уж и личное, не такое уж и болезненное. Не от Билла же ее пря       Да и не прятал он ничего.       — Ты просил найти наши документы на аренду, — ответил Билл.       — Не п…       А, да, просил пару дней назад. И не подумал, что рядом лежит папка с работами-фотографиями       воспоминаниями-об       Энди       черт       — Если бы я не знал тебя лучше, — сказал Билл, — подумал бы, что ты издеваешься надо мной.       Роберт прикусил губу, покалывая палец краем папки. Словно пробуешь натяжение струн — эти еще могут порваться и задеть до крови?       Повернулся к окну, чтобы разложить под эхо света рисунки.       Они будто созданы для ночных просмотров. Пара городских пейзажей из окна автобуса. Несколько комиксных страниц — личный проект Энди — о бездомном коте, что столкнулся с геноцидом черных кошек в каком-то ином мире, сильно напоминающем наш. Эскизы, которые стали обложками «Black Wednesday». И портрет молодого человека, словно выцарапанный из шипов и гвоздей.       Возможно, Энди хотел бы, чтобы этот парень был таким же несчастным, как и он. Словно пытался найти людей, которые уместили бы всю его боль, — словно умел видеть в мире лишь ее, так ее было много.       Билл потянул за край фотографии.       — Фотка в-выпала, когда я перекладывал вещи. Вот я и… Так бы я не стал смотреть.       Касаться ее избегал — держал за полароидную рамку, словно чувствуя себя третьим лишним.       Роберт взял фотографию и подставил свету — изголодалась по нему уже?       Энди на ней задрал голову и лил себе пиво мимо губ на обнаженный торс — бутылка еще яркая такая, светофорно-зеленая. Полароидный Роберт застыл, держа между костяшками сигарету и касаясь его соска языком. У него были черные волосы и в языке пирсинг — пришлось снять, потому что на ломках он дергал шарик зубами и повредил прокол.       Роберт потер пальцы свободной руки — точно под ладонью липкая пленка пива на разгоряченной коже. В ушах «Velvet Acid Christ». Обхватываешь шарик по привычке, а Энди целует в губы — ну, не делай так, эмаль испортишь. Точно кровь во рту и язык немой       слова в игле       да мне умереть легче, чем вновь почувствовать себя целым       Прополоскать бы рот. Как будто жуешь кусок хлеба и только в конце замечаешь с краю плесень. Как будто в подворотне за клубом находят обдолбавшийся трупешник, а у него — твое лицо. Пускай обглодают монстры из ливневых стоков. Ну или деррийские — в обгладывании он вообще не переборчивый.       Положил фотографию обратно тыльной стороной — хватит, мол, с тебя на сегодня.       — Эта бутылка не первая.       — Хороший кадр, — выговорил Билл.       И он мучил себя этой фоткой несколько дней. Что ж, выходит, дело все-таки не в коленке.       Роберт повертел штангу индастриала.       — Я храню кое-какие старые вещи в доме родителей, — сказал он. — Думал положить ее туда, но руки не дошли. — Он невесело усмехнулся. — Не могу же я все это выбросить.       — Ты не должен. — Билл коснулся его руки — так пальцы успокаивались скорее.       Роберт кивнул и сжал его ладонь.       Если выбросить, словно ничего не останется. Человек прожил двадцать восемь лет и все.       Энди ведь перебивался то иллюстрациями, то рекламой, пока сбивал себе портфолио. Свои работы продал лишь паре знакомых. Большую часть забрал, когда съехал, и незаконченные графические романы, наверное, плесневели в какой-нибудь коробке у его матери, как Джорджи, чью жизнь их с Биллом мама заперла в подвал.       Мать Энди меньше всех заслуживала получить его работы. Ну если так, к слову. Роберт видел ее несколько раз, и в первую встречу она допытывалась, сколько Энди заплатили в прошлом году — нужно же понимать, на что ты можешь рассчитывать в этом деле.       В последнюю, что он — Роберт — виноват в самоубийстве ее сына.       Было бы неплохо, если бы люди хоть немного думали о других, открывая рот.       Что она помнит о нем? Того, кем Энди был, или ребенка, которого ей хотелось, который не бросил учебу, который не «лгал» ей, что ее дружок сам-догадываешься-короче-что-с-ним-сделал — не гея, в конце концов.       Вот и у них не сложилось. Энди, наверное, не мог понять, почему его любят, а мир для него все еще темный и холодный — ты — единственное хорошее, что есть в моей жизни, Роберт. Где-то песни и фильмы ему наврали.       Но его любили. И это главное.       — Он сделал нам три обложки, — пробормотал Роберт — для себя, словно ему нужно было это услышать и положить, как лекарство, на язык.       — У него был талант, — ответил Билл так же тихо.       Да, был. Неуютный и нездоровый — простывший, как легкие туберкулезника, но по-своему красивый.       — Просто я подумал, — добавил Билл. — Когда мы были там, ты не хотел остаться и найти его?       — Он бы не очень обрадовался.       — Даже тебе?       Свел счеты с жизнью, а его и после смерти достали.       Лучше уж пусть остается в мире с самим собой. Пускай их единственное хорошее вместе будет для Энди приятным воспоминанием.       Правда он и сам об этом тогда не подумал. Вроде столько песен написал, а сейчас нужные слова на ум не шли. Билл еще решит, что это главная причина.       Он кивнул.       — Ты скучаешь по нему?       — Не совсем, — он коснулся костяшками губ, постукивая — подбирая слова почестнее, — вновь взял Билла за руки. — Я иногда думаю о нем.       Любил его, конечно. Не перестаешь ведь любить тех, кого потерял, — любовь в самом деле бывает разной.       Эта больше не причиняла боли и не вышибала дух, как последние аккорды на последней песне, когда зал начинает кричать и хлопать, и с ней он не хотел бы провести под башней с часами всю жизнь.       — Мне даже… — Роберт усмехнулся, опустив взгляд. — Даже немного стыдно из-за того, что сейчас у меня все в порядке.       — Не надо. — Билл прижался к его щеке виском, поглаживая пальцами ладони. — Ты заслуживаешь, чтобы у тебя все было замечательно.       — Но мне нравится, кем я стал теперь. Благодаря тебе.       Коснулся губами его щеки, обнимая за спину. Шепот Билла защекотал:       — Я п-просто не хочу, чтобы это. — Билл поднял руку и сжал его плечо. — Мы. Не хочу, чтобы это закончилось.       — Я тоже не хочу.       — Я так рад, что ты согласился пойти со мной.       — Я рад, что ты меня уговорил.       А если бы не пошел, что случилось бы с Биллом? Не только в жизни — если верить, что они в самом деле не случайно друг друга нашли?       Роберт убрал ладонь с его спины и закрыл папку — осторожно бросил на кресло. Билла эти воспоминания не должны тревожить. Они и его теперь меньше тревожили — он же не умер, в конце концов, незачем винить себя за то, что ему нравится его жизнь, точно разбитая и склеенная золотыми заплатками кинцуги.       Улыбнулся Биллу, глядя ему в глаза. И Билли тоже с ямочками у губ, словно размышлял о своих латках — таких же красивых и таких же надежных. Сжал рукав его свитера и подвинулся ближе — твой бери-бери-бери.       У нас в жизни произошло нечто удивительное. Нужно быть дураком, чтобы это упустить.       Роберт наклонился — поцелуи лучше всего удивительное берегут. Обнял его губу своими, и Билл поскреб шипами пирсинга верхнюю — вмял в его рот, проскальзывая языком.       Поцелуи у Билла — словно последние мгновения перед концом света. Словно чтобы в следующий миг им обоим не жаль было умереть, но все равно хочется жить и хочется ещ-ше.       За окном конца света не виделось — тихое ночное небо и пара звезд, что не испугались городского освещения. Но для Билли Роберт ничего не жалел. Ещ-ше всегда найдется.       — Я рад, что ты остался со мной. — Он поцеловал коротко влажными губами.       Билл ответом лизнул быстрее и выгнулся назад — сел на подоконник под эхо чердачных часов.       — Знаешь, какое самое зудящее чувство на свете? — спросил Роберт, находя себе удобное место между его ног и пристраивая ладони ему на бедра.       — Какое?       — Когда слышишь мелодию в голове и не можешь ее сыграть.       Билл трепал его рукава, чуть улыбаясь и ногами прижимая к себе — ступней поглаживал голень. Нежничал Билли так же, как и целовался. Ради этого и сонливость утром можно потерпеть.       — С тех пор, как мы познакомились, — сказал Роберт, — у меня такого не было.       — Ни разу?       — Нет. Музыка пишется легче, если твое сердце рядом с тобой.       Положил раскрытую ладонь Биллу на грудь. Билли хрупкий — так ведь кажется, — а надежнее места, чтобы хранить свое сердце, он никогда не нашел бы.       И что у них есть против мира, если тот темный и холодный, — прикосновения пальцев-тел-губ-жара-под-кожей? — ночные разговоры и одни на двоих наушники в автобусе? — член с паучком и клыки под губой? — но иногда хватает и этого.       — А моего сердца тебе не мало? — спросил Билл.       Роберт взял его ладонь и приложил к своей груди.       — Оно у тебя быстрое, — ответил он. — Даже через свитер — чувствуешь, как бьется?