Koi No Yokan

The Sisters of Mercy — Amphetamine Logic

      Билл включил свет. Фиолетовый сумрак лег на кожу — густой, как слаш с ядовитым красителем, что притворяется ягодами.       Им с Робертом словно достался отдельный уголок в анархической коммуне, прям мой личный штат Христиания со всеми хипарскими атрибутами и дымной свободой.       Только сам дом против анархических законов принадлежал одному человеку. Малость эксцентричной даме со стимпанковыми очками и рассказами о жизни в восьмидесятых на языке. Она владела клубом, где сегодня выступали «Black Wednesday», и позволяла художникам и музыкантам месяцами жить у нее.       От такого соседства в стены въедалась наскальная живопись — краской во всех комнатах, даже в туалете, даже на сливном бачке — художники малюют члены чаще озабоченных школьников, правда со знанием дела, надрочив академический рисунок, — и поверх нее стелился дым травки.       Кружилась голова.       Билл немного выпил на концерте — мерзкое светлое пиво из мягкого, как вялый пенис, стакана, потом апельсиновый сок с водкой. Да и от двухнедельного целибата кровь прилила к голове из всех затронутых бедствием мест. Подогретая оргией, что устроили на выходе из этого ебаного клуба, вскипяченная мыслью, что ему сегодня секс обломали.       Хуже — ему опять поломали Роберта.       — Ты как?       Билл потянулся к его ребрам. Роберт остановил руку — отворачивался-отнекивался один в один, как когда подхватил простуду прошлой осенью, — я в порядке, серьезно, у меня все-       — Хорошо, — ответил он. — Как ты?       — Я нормально. Дай п-посмотреть.       — Да все…       Другой рукой Билл залез ему под кофту. Черт с ним, раз у него аллергия на вопросы о самочувствии, руки под одеждой никогда крапивницы не вызывали. Только Роберт словно смертельную рану прятал, и от них уверну       засипел сквозь зубы:       — З-зараза.       — Давай помогу.       На этот раз позволил. Билл снял с него кофту бережно, словно раздевал стеснительного любовника.       И свет в комнате как раз для скромняг. Когда-то на потолочной лампе были плафоны, но они с Робертом эти деньки не застали — одну голую лампочку выкрасили в фиолетовый, вторую — в красный. С алой стороны подкравливал стеклянный скол, будто леденец с фруктовым вкусом, что уже стаял и режет язык, а ты никак не можешь остановиться.       Может, тебе просто нравится сосать члены, Денбро?       Школьные шуточки больше не шуточки. Ну нравится сосать члены. Теперь че?       Только не всем подряд.       Роберт повернул голову, силясь рассмотреть свой кровоподтек. Билл приложил ладонь к его боку, но весь синяк накрыть рукой все равно не смог.       — Я рано обрадовался, что дожил до тридцати, — усмехнулся Роберт.       — Болит?       — Нет. Если не трогать.       — Ты точно ничего не сломал? М-может, в больницу?       — Да точно-точно.       Билл слегка надавил, чтобы прощупать перелом, — он понятия не имел, как сломанные кости должны ощущаться, но хотя бы ничего не хрустнуло и не сдвинулось, просто синяк. Под плотной кожей спины чувствовал ладонью крепкие мышцы. Роберт не зря ходил в свой бассейн, значит.       Собирал комплименты от знакомых, которые считали — по его словам, — что он инфицирован ВИЧ и скоро ему крышка. Если такие люди, как он, дышат одним воздухом с такими, как они, эти святоши паранойят, словно их трахнули в задницу.       Роберт улыбался и говорил, что противовирусная терапия прошла успешно, но заразу все равно не выведешь кхе-кхе, — чтобы им приятнее жить не стало — черт, одни грязные педики кругом.       — Что там? — спросил Роберт. — Сильно стремно?       — Ну так. Синяк с мою ладонь.       — Жить буду?       — Конечно, будешь. У т-тебя через неделю концерт в Портленде.       Роберт прищурился.       — Спасибо за заботу.       Билл хотел было пошутить, что они стали слишком большими звездами, чтобы выступать в родной дыре, но шутка с языка не слетела — Роберту его полу-анонимность нравилась. За славой — хоть и скромной — лезут неадекваты, наебщики и сталкеры, как нечисть в ведьмин час.       — Ты точно в порядке? — спросил Билл. — Ну в смысле толпа, все такое.       — В мошпите бывало и хуже.       — О, ну конечно.       Прости за беспокойство.       Ехидной улыбочкой, как у Роберта, напоминают, что он ваащета прожженная летучая мышь и его таким не возьмешь.       Их травили «Клороксом», закрывая бэткейвы после жалоб соседей и церквей (прям забавно, что Зак Денбро — один из тех, кто мечтает вывести с улиц города всю-эту-дрянь, — ну да и пошел он нахер, пускай радуется, что в Дерри одним таким меньше), а они собирались вновь, освежив грим Пьеро, подкрасив волосы, а порой даже пол сменив, и возносили голос Питера Мерфи над диджейским алтарем и своими безрассудными бошками.       — Не думал, что у нас в Филли столько фанатов, — Роберт хмыкнул, потирая ребра. — Знаешь, как говорят «любовь ранит»?       — И к народу теперь не выйдешь, — согласился Билл.       — Я сейчас вспомнил первое выступление, за которое мне заплатили. Если это можно назвать оплатой. Один мужик кинул мне банку пива и попросил сыграть «Iron Maiden».       — Ты его послал?       — Почему сразу послал? — Роберт склонил голову набок. — Это было смешно. А еще он угостил меня пивом.       — И ты хотел похвастаться, что можешь сыграть их риффы.       — Мне было семнадцать, — он фыркнул. — Конечно, я хотел похвастаться, что могу сыграть их риффы.       — Ну хоть чувство юмора тебе не отбили.       — Главное, что не задели тебя.       Билл тоже улыбнулся, опустив взгляд. Приятно ведь, когда о тебе переживают, — приятно до мурашек и покрасневших щек.       Хотя он просто не заметил, как толпа сбилась в давку у двери клуба. Словно вокруг пары насекомых в вечных объятиях застывает смола. Роберт обнял его, чтобы защитить от локтей. В нос шибали запахи лака для волос, одеколона, пота — все в возбужденном экстазе. Роберту ткнули маркер в руки, и очень молодая девушка подняла майку до шеи — распишись у меня на груди!       Маркер Билл потом забрал на память — к салфетке «Американ Эйрлайнс», леденцам из аэропорта Филли и сальному предложению сального мужика отсосать ему в туалете. Билл показал на сцену — вон, вишь — вот это мой бойфренд.       А он об этом знает?       Было забавно.       Кружилась голова.       Уже у выхода Билл услышал, как Роберт выругался — потом сказал, что в толкучке ударили другого парня, тот взмахнул руками и от души саданул ему. Когда они вывалились на улицу, Билл еще этого не знал — лыбился, оглушенный толпой — ошеломленный музыкой, словно ему в водку с соком кинули экстази.       У него даже член слегка встал.       Билл облизнул пересохшие губы. А целибат — это когда даже не дрочат?       Ох, блин. Вот это выдержка у людей.       — А хочешь, чтобы еще поболело?       — Имеешь в виду… — Роберт поднял бровь.       — Вдруг поможет твоей спине.       И пустил руки по его телу. Те наученные и ловкие сразу очутились в джинсах. Билл поднял голову — он не просил, но он предлагал — я две недели стирал ладони, я все сделаю сам, я обещаю, твоей спине будет так хорошо, что никаких анальгетиков, кроме меня, тебе не нужно.       Давай?       Они с Робертом обменялись лоснящимися взглядами.       Раздевались они быстро. Билл сбросил кеды, футболку, джинсы, носки, белье — все нахер нахер. Роберт кинул свои туда же. Сумка валялась на полу, как открытый акулий рот, и Билл сунул руку по запястье, чтобы избавить акулку от лишнего куска пластика и пачки салфеток.       — Садись, — пробормотал Билл.       Роберт сел на кровать. Прям честно-мирно ждал, когда придет его очередь. Возбуждение, как инфицированная экстазом толпы рана, бахнуло в голову.       Такие раны смертельные, если вовремя не залечить.       Но и мы же не дураки, чтобы рисковать жизнью почем зря, так?       Билл развернулся к нему спиной — сел на колени, щелкнув тюбиком лубриканта. Роберт вроде догадался, что он пытается сделать, и чутка раздвинул ноги. Руку с липкими в смазке пальцами Билл отвел за спину и протиснул под ягодицами.       Что-то сродни птичке на жердочке. И он не самая изящная — балансировал бедрами и свободной рукой, ногами не дотягивался до пола — палец хлюпнул в задницу, и он добавил второй почти сразу.       Ежился от ощущений во взбудораженном нутре       соскучилось по любимому взгляду       на, скользит внутрь-наружу-внутрь смотри смотри       Роберт ласкал его спину — он тоже себе ладони стирал, только дрочил гитару — шершавил по коже над ребрами, что истосковалась по нему, как по летнему солнцу — сильнее.       — Знаешь, какой ты? — прошептал Роберт ему в ухо.       — Какой?       — Как влажный сон.       Билл усмехнулся. Дернулся на коленях и едва не соскользнул — задница жадно стянула пальцы, как ловушки в приключенческих фильмах — сунешь руку, отрубят или обглодают до кости.       Роберт придержал легонько за плечи, не позволив свалиться. Он расслабился, и вязкая влажность пустила вновь. Словно они разгадали секрет тайника и в конце найдут не бесславную гибель, а сокровище — уже нашли.       — Мне снились секс-игрушки, — пробормотал Билл.       Фраза невпопад, на какие не отвечают, — моральная травма невпопад.       Однажды он увидел вибратор в пошлой комедии, и ему приснилось, как он вставляет себе эту штуку в кабинке школьного туалета.       Даже в сновидении не верил, что кто-нибудь его захочет, а у резинового члена не было ни собственной воли, ни дурных мыслишек, ни права выбора.       Какой-то херовый сон.       Билл убрал руку и вытер о салфетку лишний силикон с пальцев. Концерт начали с раскачливой песни — теперь тела податливые и разогретые, словно мягкая глина, — пока не застыла, трогай — мни — бери.       В него сзади ткнулся член, и Билл оттолкнул себя обеими руками, чтобы потереться, словно у них там какой-то свой разговор — сделка или заигрывания в брачном танце. Нравится-не-нравится? Роберт поддерживал под бедрами, направляя к себе.       Нравилось хотелось-тянуло       вот сюда       вот здесь ему самое место. Под его губами — вот тут, где влечение оставляет сладкие мокрые укусы на ягодицах и мурашки по спине. Пальцы в татуировках чудились щупальцами осьминога — такие же длинные и так же крепко присосались — достанут так же глубоко.       И язык, словно склизкое щупальце, вылизывает, толкаясь внутрь.       Билл понял, что его можно хотеть, когда ему было пятнадцать. Стрельнул сигарету у пары ребят на «Мосту Поцелуев» и в густом закате поймал звон Патриковых браслетов. Это было по-своему приятно.       Еще через полтора года он понял, что его можно любить.       Он встал на пол и развернулся лицом к Роберту — встряхнуть ногами, чтобы те не затекли сразу, чтобы пустить мурашки вниз по венам — если там хоть что-то во вскипающей крови выживет.       Руки он положил Роберту на плечи — широкие, крупные, а все равно изящные, каждую впадинку прощупать нужно — жизненнонеобходимо — и двинулся к нему бедрами, чтобы он подхватил. Роберт помог ему, держа в одной руке член и лапнув по заднице пятерней.       — Как д-думаешь, сколько людей здесь трахались?       — Много. Мы как элемент в цепи ДНК.       — Цепи траха?       Билл поерзал, водя по головке — приглашая — призывая внутрь, словно вампира, что ждет разрешения у двери.       Ну-у-у — словно пацаном мелким тянешь руки к сладостям.       — Ну да, — ответил Роберт. — Без нас все развалится. Мы — звено в цепи бесконечного, — он позволил немного скользнуть. — всеобъемлющего.       — Боже, — Билл хохотнул.       — Ультимативного.       — Р-роб…       Он убрал руку.       — Космического траха.       Член вошел в разгоряченную задницу, как сжираешь мороженое летним днем.       Словно велик идет со свежей смазанной цепью вот этого всего — ультимативного, космического, бесконечного. Билл поднимался-опускался на нем медленно, чтобы дать себе найти ритм.       Роберт вернул руки на ягодицы — трогал все самые отзывчивые места — каждое уже испробовал, чертов талантливый музыкант с его чертовыми талантливыми пальцами. Билл сжимался от каждого.       Не страшно ему, что стиснется и, как в приключенческих фильмах, что-нибудь обглодает. Или вообще отгрызет.       Лизнул шею кончиком языка на пробу. Кожа соленая и горьковатая от какой-то косметики. Пропиталась сыгранной музыкой, дрожала спетыми на бэк-вокале песнями, — и от Билла самого тянуло потом и выпивкой и всем, что из зала выкричал.       У самого налился член, как синяк горячеет от крови — больно тронуть, словно первый раз в жизни своими сухими ладошками надрачиваешь — и стыдно, и хочется, и тянешься к сладостям. Ну-у-у.       — Как тебе концерт? — спросил Роберт.       — Отличный.       — Супруги — худшие критики.       Билл сцепил зубы у него на плече. Я пропустил нашу поездку в Амстердам?       — Но в-ваш гитарист, — он оторвался на миг, — так себе, если честно.       — А-а, — хохотнул Роберт.       Билл вернул зубы. Вдавливался до шлепка, впивался до новых синяков — до шепота лучший лучший самый лучший на свете и с самыми ловкими руками.       По горячему — уже просящему — почти умоляющему — протягивало остро. Билл жмурился — еще так повторить, еще здесь       как во сне гонишься за наслаждением, пока в дверь кабинки       В дверь постучали.       Это явь?       Он опустил подбородок Роберту на плечо — у обоих сбилось дыхание, и у самого в ушах шумит, как в морской раковине. Ты тоже это слыша       — Вы тут? — спросил Ник.       — Мы трахаемся! — крикнул Билл.       Роберт выдохнул ему в волосы смешок.       Ник замолчал.       Ну что-о-о? Что? Неужели перед глазами пронеслись все порнушные клише, как жизнь перед смертью в мыльных операх? Благодарил свое чувство такта за то, что постучался?       Некоторым эта форма искусства нравилась — их можно понять, и Билл хорошенько их понимал. Они словно хотели выяснить, как член такого здорового мужика помещается в таком тощем пацане. Если бы они с Робертом нуждались в деньгах, могли бы продавать фоточки — образовательного характера.       Хотя те, кто знал их лучше, наверное, вопросами не задавались — они люди, а не порно-клише.       — На вас заказывать пиццу? — спросил Ник.       — Да, — ответил Роберт.       — С пепперони, — добавил Билл и задвигался вновь. — Острую! — крикнул он. — Горячую, как космический трах.       Как дыхание ему в плечо.       — Он правда думает, что мы после секса не проголодаемся?       — Сожру, — ответил Билл.       — Я первый.       Билл свою часть отрабатывал. Пил из соленой кожи. Питался клейким жаром разгоряченного тела. Втирал в себя поглаживания шершавых пальцев.       Ноги слегка заныли от неудобной позы и будут потом больно колоться. Плевать. Переживет — он нашел, как извернуться, и насаживался под правильным углом — прямо в правильное место.       Распахивал веки, жмурился — одна и та же грозовая рябь. Словно в шторм схватился за огромное морское чудовище, надеясь избежать смерти, и случайно заслушался       залюбовался       влюбился — от такого потом не захочешь возвращаться на берег — без него все тусклое и все звучит не так и все на вкус не то. Роберт и сам закрыл глаза, хватая ртом воздух       так цепляешься так сжимаешь меня так хорошо       на финал оставляют самые лучшие песни и дыхание можно не беречь       Роберт со всеми его — нормально? хочешь? не против? Роберт со всеми его — будешь ходить к мозгоправу — сцепил руки на спине — сильные, не выбрался бы из таких, а Билл знал, что может попросить, и       нет       ни за что не отпускай       Гладил клинья лопаток. Забирался в волосы Роберту — его влажная верхняя губа водила по скуле, пока сам собирал со щек рассыпанные тени и слизывал дымчатый привкус талька с кожи.       За дверью включили быструю музычку — где-то вдалеке, и Билл мелодии не узнал. Все равно не жалел поцелуев ни за свой проигрыш, ни в сотню раз больше.       Член у Роберта не как резиновый фаллос во сне. Тут и жарко, и много, и воздуха не хватает, и задаешься вопросами о пределах собственной анатомии, но как-то ведь помещается — а хрен его знает как. Может, внутри — волшебная шляпа фокусника.       Трюк с исчезновением паучка.       Перебирал лапами у крупной головки — достать-достать до ноющего места. Да даже если бы больно было, Билл не позволил бы паучку остановиться.       С таким теряешься, словно под психоделиками забыл свое имя. Говорят, так можно раскрыть тайны вселенной — разглядеть бы, как часто тут кончали и каким по счету будет он.       Только за веками фиолетовая рябь и под ресницами собрались слезы.       — Билл, ты так что-нибудь себе повредишь, — прохрипел Роберт.       — Ну будем… — Он вдохнул. — Б-будем вместе лечиться. Говорят… — Он выдохнул. — Говорят, от поцелуев все заживает.       — Везде зацелую.       И это тоже правда.       Билл прикусил стон — оргазм пробежал по спине, — и потрескавшиеся губы лопнули от соли       поцелуй поцелуй поцелуй поцелуй я все твои песни узнаю       только поцелуй меня       Роберт помог ему приподняться и кончил на живот, словно добираешься до дна и выпиваешь сладкий осадок. Повалил их обоих на кровать, увлекая за собой, и Билл обнял его с улыбкой.       Как будто вымазался липкой грязью на пляже и лежишь всем довольный и умиротворённый, и до чего же — м-м-м, ну до чего лень вставать.       — Как ребра? — спросил он.       — Отлично. Как задница?       — Лучше всех.       Билл уперся ему в грудь подбородком. Роберт дышал с открытым ртом и с такой же довольной ухмылкой, и Билл подтянулся к нему — губами прикусил щеку, вдавив металлические шипы.       Мастер в салоне, когда с Робертом прокалывали по паре новых дырок, предложил что-то другое — зубы штука хрупкая, сотрешь, — но ему хотелось. Набить кривую татуировку, чтобы закрасить ее в двадцать пять. Напиться, чтобы ему держали волосы над толчком. Чтобы его внешний-вид-поведение-ориентацию приходилось объяснять — а как мои дети поймут это?       Он хотел целоваться на улицах — долго и мокро. Трахаться со следами концерта на телах.       Он хотел делать все, чего раньше не стал бы. И сам себе чудился на пару сотен объятий-поцелуев-ночей-люблю-люблю счастливее.       Роберт погладил его по спине.       — Ты живой?       — Нет.       — И на концерт в Портленде не придешь?       — Приду.       Нежить, как и все, кто ходит на твои выступления, — Роберт вздыхал, что субкультура покончила с собой вместе Роззом Уильямсом и похоронена на последних минутах «Burn», но стоит их — нас — позвать, и откуда-то они вылезают.       Биллу нравилось думать, что они, как и он, деньками учатся-работают, а по ночам слушают музыку и занимаются отвратительно-бесовским потрясающим гейским сексом.       Роберт говорил, что у него в каждом альбоме есть хотя бы пара песен о гейском сексе — ни за что не угадаешь какие.       Иногда все.       — Как интересно вышло, — пробормотал Роберт.       — Что интересно?       — Как будто вселенная сошлась в согласии и единении.       — В…       Билл нехотя поднялся на локтях. В красно-фиолетовом свете разглядел следы зубов-губ-шипов-языка на его шее и оскалился — ну а что? пускай смотрят и пускай нам обоим завидуют.       — Так что с единением?       — Когда-то я пригласил новенького из школьного хора в свою группу, — ответил Роберт, — а сегодня он принесет мне и моему парню пиццу, после того как мы потрахались.       Билл рассмеялся.       — Наслаждайся, пока можешь, — сказал он.       — Чего это?       — Ну смотри. Вся ваша слава свалится на Ника, так? Он станет слишком в-важным, чтобы таскать нам пиццу.       — О! — Роберт фыркнул. — Он станет ужасным.       — Он будет заставлять нас носить ему еду и напитки.       — С бумажными зонтиками.       — Он п-потребует отдельную гримерку.       — И мы будем это терпеть? — возмутился Роберт. — Мы должны мириться с таким отношением?       — Мы не станем. — Билл помотал головой. — Он доведет нас, и мы свалим от него.       — Он убьет нас, если узнает, что мы над этим ржем.       И они оба прыснули.       Нет уж, Ник лучше всех на свете, без приколов. Возможно, он даже немного святой — святой Николас, покровитель пицц и вокалистов.       — Я скучал, — отсмеявшись, сказал Билл.       — Я заметил, — поехидничал Роберт, но добавил серьезнее: — Я тоже очень скучал по тебе.       Они созванивались каждый день, виделись на выходных. Да и совсем без приятелей Билл не остался. Пообвык в городе, и Беверли заезжала к нему — показать свой новый дизайн и пожаловаться на их общее бедствие — я так рада за них, они же два года дальше Дерри не выбирались, но. Но дома все равно было одиноко.       Даже городские кошки тосковали вместе с ним. В одну из скучных блеклых сред Билл пошел гулять после учебы, купил им корм и приласкал любимицу Роберта — трехцветную зверюгу с мягкой шерстью и скоростью убийцы.       Ну хотя бы Филли — предпоследняя точка программы, и они вместе поедут домой.       — Концерт правда отличный, — сказал Билл.       — Тебе понравилось?       — Очень, — ответил он. — Вы такие молодцы. — Дотянулся и чмокнул его в переносицу. — Ты — молодец.       Когда им хлопали, не желая отпускать со сцены, Роберт выглядел, как ребенок, что нашел под рождественской елкой скейт, — правда еще, как взрослый, который знал, что на скейте можно переломать кости — например, ребра — и разбить голову.       Билл поглаживал его у виска, цепляя бугорок шрама под волосами.       Не верится, что когда-то вся эта музыка была лишь в его голове. Билл мог представить себя гитаристом или барабанщиком. Роберт показывал ему основы и пару трюков — с такими музыкальные инструменты ластятся к нему, как прикормленные кошки. Но создавать музыку — это что-то совершенно иное и совершенно удивительное.       Роберт оставил поцелуй у него на щеке.       — Спасибо, — ответил он. — Для меня все звучит особенно, когда говоришь ты.