Трясина

      Серая, однообразно неуместно вычурная и пафосная застройка пролетала меж моих глаз, как капли воды цвета вторичного кофе, извергающиеся гейзером из-под моих нагуталиненных ботинок, когда-то глянцево-синеватых, а теперь разнузданных словно шоссейные шалавы с растрескавшимся от дневной жары и откровенной дешевизны макияжем. Меня сопровождала тёмная казуальная одежда, иссиня-чёрная брезентовая куртка, наспех выбритое лицо и пару тысяч на букетик в цветочном магазине, где сладковатый аромат подгнивающих роз булгаковской второй свежести делил пристанище с запахом пролитого на пол и когда-то не смытого «жигулёвского», которого здесь, наравне с другим пивом местного производства и розлива, было предостаточно для того, чтобы заработавшиеся до чёрного пота мужики могли удовлетворить последнюю в жизни (или как минимум в течение этого пятничного вечера) потребность, которая в принципе могла бы быть удовлетворена.       Цветочный был уже к закрытию в девятом часу, а пивная работала почти круглосуточно и в это время только набирала обороты по посетителям и количеству алкоголя в крови посетителей. Мы с Ником договорились встретиться недалеко от пенсионного, возле его дома, где за мусорными баками дамы постбальзаковского возраста и неприятной, но чем-то родной русско-замученной внешности справляли свои грязные дела, за неимением туалетной бумаги или хотя бы второсортной газетёнки тряся задами в попытке вычленить последние капли золотого дождя со своей промежности. Я выбрал 15 красных бутонов на зелёных стеблях, заботливо и с любовью обрывая с последних колкие шипы, которые нередко заполняют пол в цветочных лавочках.       Оправдать своё желание пойти непривычным маршрутом я сразу смог стоящим кордоном полицейских разных мастей. В городе проводилась какая-то странная спецоперация: в сравнительно тёмном и не слишком наполненном людьми в это время месте достаточно неприметно расположилось несколько полицейских жигулей — большинство во дворе Паши, и одна, до черна затонированная — на тесной плиточной парковке. Полицейский с горящим белым светом, напоминающим свет от ламп в психлечебнице, жезлом одну за одной останавливал машины такси, заставляя водителей прямо на перекрёстке включать аварийку и так стоять некоторое время. Я, будучи русским человеком, всегда опасался сперва милиции, а потом полиции. Но реальной причиной моего намерения идти другой улицей было нежелание лишний раз напоминать себе о Паше, который оставила в моём, тогда ещё не до конца взрослом сердце, младенческий рубец, загноившийся родничок, который впоследствии породил эту ментальную гидроцефалию длинною в вечность.       Серая застройка переменялась мелькающими в каком-то вагнеровском ритме вывесками и их обрамлением. Казалось, будто Тристан и Изольда переродились в этом несвоевременном, хаотично мелькающем кислотными цветами месиве и их бесконечный торжественный рёв реинкарнировал в это светопреставление, пир на костях, рефлекторное завлекалово, душащее сознание людей не только в нашем убогом болотистом городе, но и почти по всему миру. Осознание этого порождает нездоровую зависть к северокорейцам, видящим в ночи лишь подсвеченные по всему Пхеньяну портреты Кимов.       Нет, я не шёл, я плыл на странном воздухе, в котором перемежались холодные и горячие слои. Вместе с внутренней энергией, вертикально подмывающей моё дыхание, потоки воздуха заставляли меня парить над асфальтом, над серыми и твёрдыми остатками сугробов, над побитой плиткой и почти стёршейся дорожной разметкой, которая сбивала с толку неопытных водителей, коих в наши времена тьма. Так, какой-нибудь картавый Ванька, зарабатывающий и вкладывающий все, совершенно все деньги в свой «семёрик», пронесётся по встречной на улице с односторонним движением, успокаивая своих корешей тем, что «она же вулканизированная»…       За домом почти старого препода-взяточника уже виднелся заветный поворот и block-of-flats Ника, острый по всей поверхности своей нарочито-грубой, выкрашенной в серый, штукатуркой. По правую сторону был другой дом, с объёмной многооконной мастерской на верхних этажах. Там с красных времён обитали художники, воодушевляясь видом на вокзал с электропоездами — этаким пиком коммунизма для одного из условно кровавых десятилетий. Но мне надо было налево. Я остановился сразу возле пенсионного, бежево-белого здания с куполом и флюгером, который своё предназначение показывать ветер с момента постройки не выполнял.       Прошло минут пять, и за углом, слегка запыхавшийся, немного встревоженный, только с какой-то школьной вечеринки появился он. Я тогда был в одиннадцатом, он — в десятом. Ник неловко, нервно, будто у него какой-то особенный нервный тик, улыбнулся. Я, спокойный снаружи, но разрывающийся на части от волнения внутри, сказал, что люблю его, и что он мне дорог. Он заглянул в мои глаза, по-собачьи отвел взгляд в сторону, и потом снова глянул на меня уже по-другому. Розовые щёки опустились над планетами его круглых костистых плеч, он несколько раз повторил что-то невнятное, а потом глупо и свойственно по-детски сказал, что я ему не нравлюсь. Я попросил его принять цветы, после чего откланялся и с гордостью и неизмеримой тоской попёр домой с разряженным мобильником.       Уже дома, включив телефон, я обнаружил десяток звонков и смс от него, в которых он просит прощения и берёт свои слова назад. Прощения просил милый, кучерявый парнишка, сын богатеньких родителей. Папаша его в молодости был лихим парнем, таких людей ещё называют «сливки общества». В конце восьмидесятых он сотворил нелепую непристойность с молодой, шлюховатой, тогда ещё стервозной только в зачатке, пианисткой. Родилось у них два сына, но, спустя десять лет, непристойность повторилась вновь. Бог способен простить некую нелепую человеческую слабость, животный порок. Но за глупость в виде неумения и нежелания предохранятся всемогущий в ответ награждает другой нелепой непристойностью. Так Ник и появился на свет.       Речь об аборте даже и не шла. Вскоре Никин отец отправился в Чечню, зарабатывать на войне, где голову, не до конца отбитую, ему сшибли окончательно. Умные учатся на чужих ошибках, дураки — на своих, идиоты без справки — вообще не учатся.       Ветеран чеченской войны без ветеранского удостоверения получил юридическое образование и вскоре обзавёлся неплохим бизнесом. О полноценном развитии Ника речи и не шло. На характере подрастающего Николая сказались вечные ссоры отца и матери, специфическое воспитание, в ходе которого ребёнку объясняли, как любить родину, и били по голове учебниками, вышвыривая попутно мобильники из окна на девятом этаже. На каникулах мальчика отвозили к другим дедушке и бабушке, у которых ребёнок впитывал всю прелесть жизни Харькова. Ник обзавёлся дружбой с ребятнёй, которую потом возненавидел за вынужденное участие в войне на Донбассе. На Никиных руках скончалась от рака его любимая прабабушка. Отцу, уже имевшему отношение к органам, пришлось тайком ехать в Украину, чтобы похоронить старуху.       Истеричная мать просидела в затянувшемся декретном отпуске вплоть до Никиного десятилетия, после чего её муж по связям купил ей какое-то юридическое образование и устроил работать менеджером элитного отеля. Пару раз в служебное время ей встречались и звёзды эстрады, которые, удивительно оказываясь не педерастами, предлагали ей скорую женитьбу и беззаботную жизнь. Но она так и не смогла уйти от надоевшего мужа, которого через пару лет таки убили конкуренты.       С Ником мы познакомились так же случайно и нелепо, как и впоследствии начали встречаться. Я просто увидел симпатичного парня, начал мечтать о лучшем будущем с ним и стал реализовывать свои наметившиеся планы. Конечно его неосознанный холод в отношении меня я простил, и мы стали близко общаться, часто встречаясь и переписываясь. В ту зимнюю ночь, после того как я выслушал отказ и ушёл, Ник написал Мише, своему лучшему другу, с которым позже меня свяжет жизнь. Миша убедил Ника в идиотизме этого отказа и вот уже наступает Новый год, я поздравляю обоих с праздником, мы ужинаем в приличном месте на фудкорте одного из крупных, почти загородных торговых центров и начинаем с Ником осознанно сосуществовать в одном союзе.       Я постепенно знакомлю Ника со своими старыми друзьями. Друзья поглядывают на Ника недоумевая: сочетание некой странной роскоши и взрывного характера — в этом весь он — так смотрят на русских переселенцев в Швеции, где на фоне сдержанных мужчин они выглядят малолетними максималистами.       Сказать, что Ник был просто мажором — подойти к его образу бессистемно, не пытаясь провести хоть какую-то аналитику. У него был похожий на тромбон голос, который часто перекатывался из стороны в сторону и продуцировал некий коричневый звук, если такой бывает в вокале. Петь он совершенно не умел, но это не мешало ему горланить пошлый, наркотический и неразбираемый русский полуречитатив не только дома, но и на улице. Как древние люди, владеющие лишь неким праязыком, он не просто любил поорать, — это было, да и осталось его жизненной потребностью. Ник был безумным ура-патриотом и на любую, даже самую незначительную критику действий России реагировал, набрасываясь на автора такого высказывания. Если бы когда-нибудь ему пришлось общаться с кем-то из нынешнего моего окружения, то едва ли даже самый талантливый переводчик смог бы разобрать его жестикуляцию, которая, в перемешку с горящими глазами, создавали единый портрет когда-то прекрасного для меня Николая.       Через месяц после безусловного начала этой длинной и болезненной интриги в город приехал один известный исполнитель, чьё честное еврейское имя я не хочу упоминать в этой грязной истории. Билеты мною были куплены задолго. За неделю до концерта из моей квартиры тихо, без следов взлома вынесли телефон и ноутбук без зарядки моего покойного отца. В моём доме они носили статус музейных экспонатов. Мать безумно дорожила этими вещами. Меня чуть ли не за руки с собаками выдёргивают с научной конференции. Дома опять менты, опять криминалисты, на этот раз уже снимающие повсюду отпечатки и берущие образцы ДНК.       — Да это твои братаны, базарю. — говорил мне криминалист       — Вот стопроц они. Кто ещё мог зайти в квартиру без следов взлома? — вторил ему другой, помоложе.       Апрель, но уже невыносимо жарко, ни поесть, ни в сортир сходить, разве что кофе выпить вместе с молодой следовательницей, которую поехавшая на пропаже мать угощала напитком из старой железной банки с белыми горошинками и жиром от кухонной готовки. Безумные глаза матери, готовой порешить всё и вся не утешали, уста её твердили только имя главного конкурента в борьбе за владение мной — имя Ника. Менты провели со мной четыре разговора. Первый — дома, заведя меня в одну из комнат. Второй в опорном пункте полиции. Майор Олейник завёл меня в насквозь задымленное тёмное помещение и решительно сказал, что мне, лучше бы, признаться. Признаться, в том, чего я не совершал? Нет, майор Олейник. Ваша не возьмёт. Пусть это будет висяк, пусть вам он не нужен, но вешать на меня, чтобы поскорее с этим дерьмом расквитаться — руки коротки. Я выбежал из опорного пункта и стал судорожно звонить матери, пытаясь воззвать её к благоразумию, давя на жалость. «Ты знаешь, как менты бутылку шампанского в жопу засунули мужику во время допроса?», — кричал я на всю улицу.       В это время Ника уже опрашивали пднщики. Его мать, в свою очередь, настойчивыми звонками обрывала отдых старшего сына, который выбрался от неё подальше из города, куда-то на Кавказ, по памяти былой. «Во мудак», — заключил брат Ника и положил трубку. По главному его критерию я в принципе не мог подходить Нику — не был способен тогда подтянуться пятнадцать раз. Поэтому, когда я в очередной раз притащил ему дорогущий букет белых голландских роз и случайно пересёкся с его милейшим brother, он в след мне грубо отрезал «Вы ещё пососитесь тут. Совет да любовь, пидоры». Умный был человек. Третий разговор со мной провёл молодой полицейский, пытавшийся меня успокоить. Он же и отвёз нас с матерью в отдел. Там со мной провели последнюю беседу, после чего заставили подписать соглашение на прохождение полиграфа и выпустили.       Менты, конечно, ничего не сделали — прислали лишь глупую и бессодержательную отписку, мол, нет события преступления. Мать подарила себе основание ненавидеть Ника. Я начал своё первое в жизни расследование. Шерлоком назвать меня, конечно, сложно, ведь, чтобы добиться хоть какой-нибудь вменяемой версии, мне понадобилось около двух лет. Фактически произошло следующее. Отец мой имел знакомства с людьми из совершенно разных кругов — от серьёзных бандитов до чекистов. На его девайсах могла содержаться какая-то информация, представляющая значение для последних. Завербовать Ника оказалось несложно — несколько патриотических песен, ушат лапши, надежда на то, что мечта стать прокурором обернётся в жизнь — и вот, зомбированный спецслужбами, мальчик тихо выкрадывает мою связку ключей, выгадывает подходящий момент и забирает ноутбук с телефоном, аккурат перед тем, как ехать вместе с Мишей в Беларусь. Кошмарен режим, заставляющий сталкивать личную чувственную и эмоциональную искренность с неким «интересом Родины», которая фактически эксплуатирует неразумных людей в корыстных целях и учит их жить по принципам полуправды в отношениях с ближними, максимально ближними людьми.       Кончилось всё тем, что Ник просто и глупо изменил мне, после чего пыталась обманом вынудить меня простить его. Когда я осознал ложь, предавшись излияниям на кухне у Артамона, моего дружка оттуда же, из органов, я позвонил ему и навсегда прервал всё то прекрасное, что, как тогда казалось, пророчила мне моя судьба.       Знакомый мой, журналистская ищейка Кондрат, который как никто умел слушать, мою драматическую паузу, которая и завершения то вовсе никакого не имела, прервал весьма резонным вопросом. КОНДРАТИЙ А в сексе какие-то проблемы, особенности были? СЕРГЕЙ Почему ты спрашиваешь об этом? КОНДРАТИЙ Как? Дело об изнасиловании… Я пытаюсь понять… Ведь… Ну это же могло быть как-то связано. СЕРГЕЙ Каждый лечит душу своими силами, но искать у себя какие-то симптомы такого рода, а тем более приводить их к какому-то диагнозу я бы не стал. Хотя вообще-то проблемы были. КОНДРАТИЙ Какие же? СЕРГЕЙ Секс только по большим христианским праздникам… КОНДРАТИЙ Ну это не проблема, а скорее хорошая православная традиция СЕРГЕЙ Просто у него было невероятное, паническое отвращение к сперме. Любой половой акт превращался в тараканьи бега. КОНДРАТИЙ Такое иногда бывает, есть презервативы в конце концов. СЕРГЕЙ Презервативы… Трахаться в презервативе — все равно что есть в скафандре. Ты пробовал когда-нибудь употреблять пищу через скафандр? КОНДРАТИЙ Нет. А ты? СЕРГЕЙ Я так и знал. Я тоже не пробовал, но примерно представляю каково это. КОНДРАТИЙ Как трахаться в презервативе? СЕРГЕЙ Именно. КОНДРАТИЙ Буду знать. Может что-то ещё было? СЕРГЕЙ Да. Ник был спортсменом и дураком одновременно — из-за этого часто простужался. КОНДРАТИЙ Наверное не очень круто, когда у первой любви… вот так вот… неестественно… СЕРГЕЙ С чего ты взял, что он — моя первая любовь? КОНДРАТИЙ Точно! Ты про кого-то ещё говорил. СЕРГЕЙ Паша… Парень упущенных возможностей…