Трясина

      Он спровоцировал первое двойственное чувство, осадившее неприступную крепость упорядоченного потока искр в моём мозге цвета ранней сирени в дыму первых костров из листьев, палок и шкварчащих в красном пламени отработанных презервативов. Как и многих в школе из тех, кто был младше по классам, Пашу я знал заочно, но знал не более чем то, что он существует, и только по имени. Одним лишь своим действием, одним нежным движением рукой по моему галстуку, касанием внешней части нежных, но местами небрежных ладоней по моей груди через накрахмаленную рубашку, он спровоцировал меня на грозовую бурю, хаотичное движение зрачков, вибрацию всех десниц и шуйц, как некогда приложенных наставниками, так и данных от рождения и до самой смерти, если не случится какого неприятного казуса.       Паша попал в эпоху бесстрашия, я стал думать о нём чаще, чем о том, как бы мне кого трахнуть (в силу возраста), хотя одно другому не мешало и вообще даже благоприятствовало. Он свел меня с ума. Сумасшествие — это когда в городе массовое убийство и на каждом миллиметре стоят полицейские, преступник, взорвавший метро в центре, по разным оценкам, святого города где-то разгуливает, а я сижу дома с высокой температурой, слушаю новостные выпуски, видя лишь его перед глазами. Яркого, бескомпромиссного, ластящегося словно кошка и резкого, как отцовский удар ножом в печень насильника малолетнего сына. Убийцы бывают разные — одни стреляют в ад, другие — в сердце, да так, что пуля там застревает и потом загноившиеся слои миокарда ноют по ночам или, когда коньяк разгоняет кровь. Жизнь в те годы была не самой лучшей, и Паша пришел на почву давнего, нереального существования в мире грёз, мечтаний, вытесняющих метаморфозное и несчастливое детство. Тогда в моей жизни не было возлияний и травки раз в год во время посещения европейских стран. Тогда в моей жизни не было животного секса, ровно как и никакого другого, кроме как со своей рукой, хотя и сексом это назвать нельзя, но всё же некоторые признаки были схожи, да и доставляло этого какое-то магическое на тот момент удовлетворение, ставшее потом вынужденной рутиной, ровно как становится вынужденным прогревание на закоптившейся ложке, всасывание и ввод в тело бледно-коричневого полупрозрачного экстракта.       До отъезда такой вечер я ощутил лишь единожды. В воздухе стоял приятный душе лёгкий запах костерка, цветения ранних каштанов, высаженных местными жителями цветов в палисадниках, грубого мужицкого одеколона, спешащего остограмиться пролетариата, и озона, вперемешку с охлаждённым кратковременным дождичком асфальтом. От кирпичных стен типового четырёхэтажного дома веяло спасительной прохладой, а солнце норовило сесть, так и не пощипав своими лучами мой выстриженный затылок, частично накрытый кепкой с какого-то не то октоберфеста, не то футбольного матча где-то в Дойчланде. Джинсы, широконосые полуботинки с вентиляцией, футболка цвета штормового моря в тонкую чёрно-белую полоску, ни разу не бритые протоволосы над верхней губой и испуганный взгляд — я не знал, как нужно выглядеть на свиданиях. Он знал — шорты цвета хаки, насквозь больной и убогий «кошмарик» — карманная собачка и подобный кирке язык.       Паша зачем-то захватил с собой шмонящий пакет с мусором, под узлом которого лежали контейнеры от каких-то не самых лучший суши. Почти молча прошлись к урнам. На обратном пути выскользнул Пашин друг, чей папашка, верующий не то в бухло, не то в бога бухарик, судя по немногочисленным, но заметным кровоподтёкам, частенько вставлял сыночке, а наверное и жене, по определению прошмандовке, знатных люлей, сопровождавшихся матершиной. Друга этого все за спиной звали «паровоз» — это было созвучно как с его фамилией, так и с теми тонами и полутонами, которые вырывались из его прогнившей до черноты неправильной челюсти. Паша уже тогда понимал, что друзей надо выбирать по принципу наименьшей конкурентоспособности. «Шаша», — говорил он, очевидно не имеющий физиологической возможности внятно произнести букву «П», — «Что это за элегантный молодец с тобой». Как будто он не знал меня до этого — Паша с ним учился в одном классе. Верующие люди живут по принципу труда и смирения. Вот и отец «Паровоза» заставлял сына расклеивать объявления с предложением его собственных услуг сантехника и уже несколько лет, в разговорах с семьёй и собутыльниками, признавал свою неспособность сопротивляться сивушному искушению. Даже когда членораздельно говорить ему не удавалось, одни только полусинтетические треники с тремя полосками прямо с рынков образца 1990-х годов и протёртые испачканными землей ногами говорили всё за пролетария. Во дворе развернулась весьма надрывная сцена: пьяный папаша озлобился за что-то на сына и нечленораздельно кричал на всю улицу, он же, плача и обнимая, пытался его завести в подъезд. В конце концов это удалось и мы, после непродолжительного неловкого молчания, стали бесцельно бродить по квадрату между четырёх домов. Для меня бесцельное хождение по улицам было тогда нормой, для Паши — выходом в свет, для «Паровоза» — попыткой хотя бы на небольшой промежуток сбежать из дома.       Кончилось это ничем, но сама атмосфера, сам заряженный вдоль и поперёк воздух, вперемешку с химией секса, царившей в этом самом воздухе, оставили во мне бесконечную и безмерную память о Паше, несмотря на пожизненную разлуку, которая возникла несколькими годами ранее, возникла — и застыла в том светло-коричневом, полароидном пространстве, в том симфонически отбивающем часы времени, в тех реальных и воображённых измерениях, сквозь которые скорым, почти не останавливающимся поездом мчало моё полосатое, десантно-тельняшковое сознание. Да, тогда я искренне любил власть, был правильным патриотом, и, конечно, хотел отдавать долг по бесконечной многомилионной высокопроцентной ипотеке, данной мне отчизной.       Как и положено воспитанному молодому человеку, в бесконечных переписках я был разительно смелее, нежели при личном контакте. Во время личных контактов я хоть и стеснялся, но вёл себя гордо. Гордость моя не была лишена предубеждения в традициях классической английской литературы, с которой я имел некоторый контакт из-за того, что часть моих родственников относила себя к интеллигенции. Электорат, конечно, с таким определением соглашался, однако втихомолку добавлял к слову интеллигенция — «вшивая». Предубеждение моё было в первую очередь в том, что парни не оправляются, применительно к конкретной ситуации — Паша чист и девственен, а даже если и был в нём кто-то, то это только от простой человеческой слабости, и это можно простить без извинений. Я видел, но прощал то, что Паша перед моим носом менял хахалей яко gloves, не стеснялся заигрывать со всеми подряд, включая меня, был королём диктатуры секса и похоти, прикрытых ненасытностью.       В детстве он был худым и болезненным ребёнком. К 16 годам остались только грустные глаза чуть навыкате, пухнущие во время оргазма и школьных тестов. Первый известный мне Пашин хахаль был простым черноволосым, как и он, парнем. Он не отличался большими теоретическими познаниями в области литературы, искусства, естества, однако практически неплохо применял отработанные бесчисленными годами эволюции приёмы репродукции homo. Паша не стеснялся мне рассказывать об этом, я же, выделявшийся на фоне него подвешенным языком и способностью почти к плетению словес, заставлял его открываться мне всё больше. Казалось, будто я держу его сознание у себя в руках и способен заглянуть в любой укромный уголок этого плазматического эфемерного объёма. Они практиковали петтинг, условно безопасный с точки зрения физиологии и морали секс, а я в это время писал в тетради в клетку, а затем в линейку завихрастым почерком «Домашняя работа». Он возвращался домой, а я стоял на пасхальной службе и, дыша наркотическим церковным благовонием, втайне от прихожан строчил ему всякие прелести и пошлости. Подобно древним, большую часть эмоций он выражала несловарными звуками, чаще — в сообщениях — звукоподражанием. «Ммм…», — и от этого «умм…» или «ммммааа.» горело всё тело. «Я ем грушу», — «Даа. Представляю как сок этого водянистого и сладкого плода растекается по твоим губам, щекам, подбородку, шее», — «*набор ухмыляющихся и довольных emoji*».       Так тянулись дни, с учёбой у Паши не ладилось, но он всегда мог спихнуть это на проблемы со здоровьем, мог он также попросить меня с чем-нибудь помочь — я безотказно выполнял все его просьбы, радуясь его удовлетворению. Однажды он позвал к себе меня — я не знал, как мне себя вести, что говорить и делать. Предлогом было пофотографировать его. Я пытался делать качественные снимки на его зеркальный фотоаппарат, выбирал ракурс, то и дело пуская объективом блики от солнечных лучей, редко проходящих сквозь все занавесы, шторы и жалюзи, отделяющие звезду от звезды. В его квартире всё время играл рэпчик. Ещё тот, конца нулевых — начала десятых, когда хитами были заунывные треки про любовь и всё вытекающее, но уже не калька под чистую с западных композиций. У меня дрожало дыхание, зубы впивались в пористые края языка, стирались друг о друга в самых узких местах, глаза слегка подёргивались словно в нистагме, колени, казалось, становились шарообразными и раздувались, наполняясь чем-то одновременно горячим и холодным, отдельные участки тела хаотично пульсировали. Нормально фотографировать я научился только в эпоху студенчества и начала трудовой вечности, потому что по работе приходилось нередко брать в руки зеркалку, а иной раз делать репортажи с места событий на айфон.       Паша ластился ко мне, обвивал мою шею то ли змеей, то ли червём, невольно проводил по лицу своими жиденькими, но ухоженными и весьма приятными волосами, которые неповторимо пахли масляными и густыми экстрактами каких-то экзотических сухих и водянистых фруктов зелёного, розового и жёлтого цветов, коричневых, серых и почти синих твёрдых и мягких орехов и почти пылеобразных специй, вроде корицы или бергамота. Я никак не реагировал на Пашины намёки. Зря или нет — не знаю. Собрался было уйти из его дома с одним лишь честолюбием, но сувальдный замок во входной двери не поддавался открытию. Он запаниковал. Я решил спуститься через балкон — он всем телом преградил мне этот путь и стал звонить другу, чтобы тот попробовал открыть дверь снаружи. Мы скинули ему ключ, и он открыл нас. До приезда отца оставались считанные минуты, и я спешно покинул его квартиру, поцеловав Пашу на прощание. Это был наш первый и последний поцелуй.