Трясина

      Миша, как уже было мною сказано, дружил с Ником. Ещё когда я был в отношениях с этим пришибленным субъектом, мы с Мишей неровно дышали друг к другу, хотя сводилось всё по большому счёту в шутку. И вот уже дома у Миши какая-то семейная пирушка, я же был приглашённым по хорошему знакомству с его тятей, ушедшим несколько лет назад из отдела по борьбе с хищением социалистической собственности, ОБЭПа по-нынешнему. Павел Николаич развил неплохой бизнес. Когда водка «Абсолют» из десятка бутылок формы закруглённого цилиндра была поглощена и дело дошло до практически выставочного коньяка и доминиканского рома, припрятанного когда-то к особому случаю, мы с Мишей и его несчастной мамашей, жившей в условиях православного шариата, решили удалиться в гараж, где можно было спокойно покурить, не опасаясь праведного гнева отца семейства.       — Да пусть ебётся колом эта пристройка с этими хуями нерусскими,— переходил на крик Николаич, рассказывая о нерадивых сотрудниках. — Эээ, брат, ну зачем ты так,— успокаивал его партнёр Шамиль Ахмедович, когда-то принявший православие кабардинец. — А ты тушёночкой свиной их накорми, тушёночкой. Мы, когда в Афгане были, продавали духам поросячий шпик под видом говяжьего,— вытирал жирные от крольчатины губы Густав, друг детства Николаича. — Это как ещё так?... по маленькой…— Николаич снова наполнял хрустальные стопки, радугой светившиеся от редких, пробивающихся сквозь римские шторы и столбенеющих от пыльных облаков солнечных лучей. — Срывали этикетку. Они говорят, — Густав подставил сжатый кулак к носу и хрюкнул нёбом,— а мы говорим «Ноу»,— он изобразил рога, раздул волосатые ноздри и надрывно замычал. — Если бы узнали они бы вас с говном смешали,— возмутился Шамиль Ахмедович — Хуй-то там! Хуй-то там! Хуй-то там! — торжественно вскрикнул Павел Николаич,— за матушку Россию бля, эх!       Комнату заполнил сперва вялый, а потом резкий и неуклюжий звон хрусталя. Наступило десятисекундное молчание, после которого мужики поочерёдно закрякали и захрустели зелёными листьями салата. В комнату вошёл молодой человек с охотничьим ружьём наперевес. — Почистил, дядь Паш,— солдатским тоном доложил он — Поставь его от-туда,— он указал на перламутровый комод, служивший подставкой под широкоэкранный телевизор,— ага, к ебенной матери, и давай, Никитка, садись к нам, по рюмашке накатишь — Дядь Паш, я ж за рулём,— стал оправдываться кучерявый племянник его, Никита. — Но-но-но! Вот, — Николаич чуть не впечатал чистую рюмку в дубовый стол и наполнил её ромом до краёв, — ямайский, то есть, доминиканский, мы в том году с тёткой твоей привезли.       Никите не было смысла сопротивляться и вот через полчаса после очередной проглоченной порции спиртного, не ясно уже какого, у него загорелись глаза и он со словами «Щас вернусь» двинул в гараж.       Мать Миши, покурив, ушла и мы с ним зажимались, не ожидая чьего-либо визита. Двоюродный братец ворвался туда как во время еврейского погрома где-нибудь в Кишенёве или Владивостоке, попутно круша на своём пути баллоны с газом, ящики и какие-то полимерные бочки. Я тут же вскочил с кушетки и на всякий случай преградил ему путь к Мише, не сколько из соображений недопущения инцеста, а сколько из соображений сохранения всеобщего здоровья и благополучия. — Е...— Никита внезапно сбил меня с дороги и полез на брата с понятными намерениями. Я поднялся, отряхнулся по пути к кушетке, ухватил его за кучеряшки и оттащил на полметра. — Блять! Нажрался! Ты не в себе, — негромко, но довольно внушительно сказал я, глядя Никите в глаза. Никита стал махать руками перед моим лицом, потом его руки стали ослабевать, взгляд стал испуганным, он отшатнулся от меня и побежал к прихожей. Тишина, прерывающаяся лишь едва слышными стонами и хлюпаньем, продержалась минут пять, после чего входная дверь громко стукнула, где-то на улице завёлся и взревел автомобиль. Мы с Мишей переглянулись и после небольшого ступора ринулись к окну у входной двери. Никита на своей чёрной машине пронёсся по улице и врезался в чей-то гараж, в прихожей запахло дерьмом. — Эээ бля,— заметил Шамиль Ахмедович, — вах шайтан... — От тебе таки и дер ницохн,— пробубнел Густав. — Блять,— отрывисто, но тихо сказал Павел Николаич.       Никиту похоронили и, казалось, мы с Мишей всегда будем вместе, потому что ничто так не может сплотить людей, как горе — разве что общий враг. Обострение старого конфликта началось уже на похоронах, которые по странному стечению обстоятельств пришлись на 8 мая. За пару дней до этого Павел Николаич заказал несколько транспарантов с портретами родственников-ветеранов для «бессмертного полка», который он старался никогда не пропускать. Смерть племянника тоже не была объективной причиной для того, чтобы отказаться от участия в шествии. Мы ехали на его большой чёрной тойоте где-то в середине похоронной процессии, на зеркалах были повязаны чёрные ленточки, большинство людей, как идущих за автоколонной, так и находящихся внутри автомобиля были в тёмных очках, защищающих от солнца их раздражённые плачем красные глаза с побуревшими веками и слипшимися ресницами.       Никиту похоронили без привычного размаха, тихо и быстро. Сперва попрощались дома — под всеобщие всхлипывания и стоны бабки-читалки, сидя над библией и втихомолку обсуждая половую жизнь каких-то местячковых попов, пели что-то из русского поминального фольклора.       Вытирая пот со лба, и, то и дело поправляя белые платки, прикрывавшие седые локоны, морщинистые лбы и похожие на небольшие серые клубни нательные родинки где-то около темечка или затылка, они читали библию и напевали из молитвослова «Христос воскресе из мертвых, смертию смерть поправ…»       Церемония перенеслась в подкормленный храм, настоятель которого был хорошим знакомым и другом Николаича. Толстый поп с лоснящимся лицом и нестриженной бородой, постоянно путающейся и застревающей в толстой золотой цепи с увесистым распятием внизу, напрягая память, хотя, может быть и машинально, пел «Упокой господи души усопших раб твоих…». Потом повезли на кладбище, кинули несколько горстей земли, закопали, уехали в поминальное кафе возле рынка. Такие кафе, окружённые мясными, овощными и прочими рядами, имели прибыль в первую очередь от поминок. Такого рода услуги были отточены за годы ведения с натяжкой ресторанного бизнеса, и к нашему приезду уже всё было готово — кутя (сладкая рисовая каша с изюмом, сваренная в небольшом количестве воды), слипшаяся и подгоревшая лапша из мягких сортов зерна, противная недорогая водка, тефтели и ещё какие-то национальные блюда. На столе, конечно, не было вилок — только ложки. Люди тостовали и поминали Никиту, читалки, разгорячённые водкой, подвывали какие-то заунывные песни из традиционного списка, я то и дело бегал курить. Рядом со мной сидел Николаич с женой. — Твою мать, я же совсем забыл,— вдруг вполголоса сказал Николаич. — Что случилось, Паш? — грустно спросила его жена. — Так, ты ещё не выпила? Не выпила. Вот, бери ключи и поезжай в центр, к кинотеатру, вот в это фотоателье… Завтра в «бессмертный полк» идти. Портреты надо забрать. — Но Паша! Люди не поймут,— возразила женщина без макияжа с почерневшими глазами — Люди не поймут, если я тебе пизды вломлю прямо здесь, а ну бегом,— произнёс он чуть громче.       Услышав краем уха родное и русское «пизда» пару людей обернулись, но мама Миши спешно накинула на плечи тонкий кардиган, звякнула ключами от тойоты и удалилась. — Вот тебе и «деды воевали»,— возмутился я на ухо Мише, сидевшему справа от меня,— у него племянник помер, а ему бы всё бессмертный полк. — Что ты там говоришь? — раздалось слева — Ничего, Пал Николаич, всё нормально,— быстро соврал я — Гляди мне!       С этого момента Николаич каждый раз искал в моих словах подвох, и ведь на самом деле мог находить, потому что большого уважения к его крайне правым, милитаристским взглядам уже тогда я не испытывал.       Наши отношения с Мишей, хоть и казались довольно крепкими, но были далеко не идеальными. Главной причиной всех распрей был, конечно, его отец, с которым я, тем не менее, поддерживал контакт, которому я кланялся при встрече, протягивая «моё почтение». Когда Миша переехал в собственную квартиру стало ощутимо легче — нет больше секса в сжатые сроки, ожидания чьих-то назидательных телефонных звонков и прочей ереси, исходившей от его родителей, но в первую очередь отца. К Мише подселился я и у нас началась почти супружеская жизнь. Русый, худощавый, но при этом довольно-таки красивый — он делал меня счастливым, ну и я, соответственно, пытался дать ему всё, что мог. Он любил приготовить мне какую-нибудь вкусную еду, купить моего любимого тогда полусухого шампанского, устроить romantique. Я же любил обнимать его, держать в руках как котёнка, целовать так, чтобы он вздрагивал.       Тогда я уже закончил первый семестр на своей кафедре прессы, островке свободы и независимости в этой тотальной, повальной, бесполезной и бессмысленной псевдопатриотической шизофрении, показухи в масштабах как всей необъятной, так и нашего скромного «кормящего всю страну» региона, и, конечно, «храма, носящего имя самой православной земли в этой стране, в нашей стране. Кафедра, конечно, косвенно приучала к тому, чтобы жить по свободе и по правде. На это влияли как некоторые преподаватели, открыто пропагандирующие такие тезисы, так и сама атмосфера, располагающая к тому, чтобы люди, причастные к этому месту, не боялись властей, не страшились говорить всё как есть, ощущали ответственность перед народом и заставляли людей быть ответственными. Переломный момент в моих представлениях об этом произошёл, когда я вернулся из очередной поездки. Тогда популярный оппозиционер собирал по всей стране протестные митинги, я же, будучи невероятно свободолюбивым, не мог пройти мимо. И вот я стою с фиолетовым шариком посреди маленькой площадки в центре города в окружении трёхсот-пятисот человек, скандирующих лозунги, известные ещё с событий 2011-2012 года. Стою и чувствую причастность к истории, стою и вижу, сколько людей разделают то, что мне раньше приходилось скрывать, порой от самого себя. — Долой узурпаторов! — Слава России! — К ответу! — Один за всех и все за одного? Это что, как на последних президентских? — Граждане! Нам всем нужно объединиться против злостного врага нашего, русского коррупционера. Русский коррупционер — как много в этом слове, в этих двух словах. Это же, простите, стало уже нашей национальной идеей. — Долой! Долой! Долой!       Я решил выступить и выступил. Высказал всё, что было на душе. Душа очистилась, но ненадолго.       Рано утром, едва проснувшись, я лежал в кровати, обнимая Мишу и думая о чём-то хорошем — в последнее время утро старался начинать в тишине, чтобы весь последующий день проходил гладко с эмоциональной точки зрения. Мне позвонили. Сперва с неизвестного номера — я обыкновенно не ответил. Потом позвонила девушка из руководства. Лицо моё переменилось, я перестал обнимать Мишу, посерел, захотелось в туалет. Через 10 минут, наспех одетый, я вышел из подъезда. Небо отдавало чёрными и грязно-синими цветами, солнце будто бы сжалось, подсвечивая пятна от дождя и прибитой им пыли на потухших несколько часов назад уличных фонарях. Тротуар был то цел, то разбит. Одна за одной мелькали пятиэтажные хрущёвки, то красно-жёлтого цвета с небрежной штукатуркой и плесневеющими балконами, то вообще без балконов, отделанные сине-белой мозаикой.       Я зашёл на свою кафедру. Там стояли двое не в штатском. — Здравствуйте! Пройдёмте…       Меня и милейшую и добрейшую девушку из руководства повели по коридорам храма. Полицейские в тёмном зазеркалье со светящимися звёздами и кокардами казались стражниками Рая, я и девушка из руководства — падшими ангелами. Лестницы, проходы, деревянные двери — всё то пронзало режущим светом, который мог из-за одного неосторожного движения растворить в небытии; то засасывало непроглядной тьмой, чёрной антиматерией, перенасыщенной массой колонн, пафоса, демонстративности. Железная дверь грюкнула несколько раз, заскрипела несмазанными петлями. Шёлковый ковер практически заставил разуться и припасть к нему губами. На глубокий кожаный диван было страшно садиться, потому что он казался чище всего тебя — с головы до ног. В комнате было четверо: двое полковников-чекистов и двое людей из начальства. В их стороне комнаты присели и стражники. — Сейчас, Михаил Андреевич придёт, и мы начнем… (и потом по телефону) Михаил Андреевич, можете спускаться. Михаил Андреевич спустилась. Морщинистый, с баками, он присел рядом с одним из стражников, пристально посмотрел на меня и прервал тишину словами «Ну, рассказывай». — Ну это же вы пригласили меня сюда. Вероятно, у вас есть какие-то вопросы? — заметил я. Вместо вопроса последовало следующее: — Ваш отец был достойным человеком, мы его все знали как патриота. Ваш дед был достойным человеком, он боролся с преступностью и трудился на благо родины. И ты… Ты ненавидишь народ? Ты ненавидишь нас? — Мы передадим твоё дело в органы! Ты знаешь, как там быстро вопросы решают. — вставил своё веское главный из начальства, седой мужчина в возрасте, бывший сотрудник. — Вот у меня есть несколько госнаград. И я горжусь этим! — продолжил зачем-то Михаил Андреевич.       Разговор в таком ключе — ключе угроз и поучений — продолжался минут сорок. Чекисты почти всё время молчали, лишь изредка задавая какие-то нейтральные вопросы. Распинался в основном старик. Что до девушки из руководства, то ей грубо давали понять, что она меня «не так воспитывает». В конце разговора главный из начальства добавил, что «мир спасёт не любовь, а массовые расстрелы», и мы удалились. Моя душа была опустошена, я брёл сквозь коридоры в неизвестном направлении. Брёл и думал о тех, кто руководит всеми этими смешными и угрожающими стариками, о владельцах офшоров, о бандитах, о том, что нет более надежды на правду, справедливость и истину. Никто из коллег тогда меня не поддержал.       Миша встретил меня дома с трясущимися губами и щеками, которые разъела соль от слёз. Он уже собрал мои вещи и просил прощения за то, что нам с ним необходимо расстаться — Павлу Николаичу доложили о произошедшем, он, будучи ярым патриотом, праведно рассвирепел, распушился, вылил в трубку всю матершину, которую знал, насочинял новой, и велел сыну более со мной дел не иметь. СЕРГЕЙ Теперь наше интервью становится интереснее? КОНДРАТИЙ Так всё-таки политический подтекст есть? СЕРГЕЙ Ну чего уж там… политический… убежище, как видишь, мне пока не дали КОНДРАТИЙ Ты просил о политическом убежище?