молитва с бритвой во рту

pg-13       красивый март, теплый март, чудесная цветущая весна, мигающие вечером и тухнущие под утро фонари литлтона.       весенний вечер, сон в весеннюю ночь. эрик сидит у окна комнаты и курит в полутемноте. поднимает взгляд и смотрит в приокрытые, голубые глаза, спрятанные под пшеничными волосами. дилан обычно бы пытался их убрать, но не в этот раз. он ловит взгляд рэба и застывает, готовясь слушать.

мне кажется мне надо перестать искать тебя везде

пустое, даже не мятое, холодное место на хлопковом белье.

как я обычно это делаю.

дилан ушел пару дней назад.

      он не смог, не пересилил, его не хватило и грусть оказалась смертоноснее. солнце в волосах запуталось однажды, а вместе с диланом угасло под люстрой. он немного не доставал ногами до пола, пах бензином и ландышами, а ещё своим дурацким ментолом. дилан научился летать.       сегодня эрику принесли некоторые его вещи. его диски с музыкой, плакаты, мятые купюры, которые он кинул в стиралку вместе с голубыми джинсами, пачка мальборо, футболка с непереводимой надписью, а также кольцо с черным камнем. почему дилан решил отдать именно это? рэб знает, что решил это именно дилан. поверить не может.       смотрит на эту коробку и не выходит избавиться от воспоминаний, они покалывают, как холод в конце осени. мертвый приятель оставил слишком много горечи после себя, слишком много недосказанных фраз и недослушанных, недоснятых кассет. недопонятых речей, недоделанных театральных постановок, недовыраженных чувств. эрик надевает его кольцо — теперь он всегда будет держать его за руку.       любовь к дилану стала дополнительной частью его тела. сидишь, смотришь, от глаз мокрое место, и не знаешь, куда девать этот отросток.       дилан, дилан беннет клиболд, мальчик в черном плаще в тридцатиградусную жару, мальчик в объятиях в холод, мальчик в петле, он не смог увидеть, как же его любят.       футболку так и не постирали. она до мигреневой боли пахнет школой, а материал так приятно касается кожи, водка носил её достаточно часто, чтобы на ней остались пряди его волос и въелся запах его тела.

почему ты не мог потерпеть, придурок?

      челюсть стискивает сдерживая слезы, и говорит высоко, сдавлено. крутит кольцо на пальце, в кулак сжимает подол черной футболки на пару размеров больше.       перед смертью он написал эрику.

помнишь, как ты говорил, что никогда не видел красный закат под ясным голубым небом? я тебе его нарисую.

      в тот день всё небо было таким ярким и пестрым. в тот день эрик ехал и видел, как кровоточат облака под голубой лазурью на закате. и нет сомнений — это дело рук солнечного мальчика где-то оттуда.       рэб до сих пор слышит гулом его голос где-то слева сзади, где-то на полу. будто он вот-вот повернется — а там ви, спокойный, заталкивает очередную порцию пороха в одну из трубчатых бомб.

на эту клеим гвозди?

      фантомно растворяется в воздухе фраза, которую однажды слышали эти стены, будто они хранят о нем память ровно так же, только больно им от этого не будет. эрика царапает пустота и вина, разъедает ему ногти, горло, прячется под коленной чашечкой. распороть ему грудную клетку — вина потечет оттуда ледяным пламенем. в голове всплывает образ: летнее утро, дилан гладкий, пудровый, надевает футболку и выходит на улицу: от солнца прищурился, достал очки и смотрит себе же под ноги.

последний июнь, рэб

без тебя бы не догадался.

эрик едко усмехается, сухо выдыхает и улыбается. дилан босыми ногами на газоне, трава щекочет пятки, тепло так, даже жарко — у харриса лоб влажный. и всё так молча, тихо, мгновение счастья.       всё разбивается о холодную глыбу реальности — от дилана остались только вещи. в весеннюю ночь литлтон цветет, а в эрике умерло что-то. умерла его мечта, умерла надежда на возможность, его бунт, его дилан умер внутри него, исключительно морально и без подтекстов. здесь вообще никакого подтекста — только тоска поглощающая. эрик забыл, как хрустит корка снега, забыл, что закат может быть фиолетовым с ярко-лимонной каймой. без дилана всё потеряло свет, цвет, вкус, ничего не отбрасывает тени.       хочется только увидеть его улыбку — теплую, лучезарную, ласковую. такую, как надо. хочется только услышать его голос, его дурацкие шутки. но от него осталось одно воспоминания, пара мятых купюр, несколько дисков, плакатов, сигареты, кольцо и футболка. это правда всё, из чего он состоял? а как же килограммы солнечного света? они светились из-под кожи, он готов поклясться, он видел, как из-под порезов проглядывается свет.       харрис не позволял себе плакать. но сейчас позволит. беззвучно, тихо, как-то горько и до болезненного отчаянно. глаза протирает, смахивает слезы с щек — не помогает. от одного чувства, будто его коснулась рука приятеля, сразу сердце разрывается на тысячу маленьких кусочков, осколочных, как от гранаты.

и всё же, июнь угас под люстрой и в весеннюю ночь эрику не спится даже без света.