Часть 14
3 февраля 2022 г., 00:00
Игорь вбегает в управление за десять минут до конца рабочего дня. Дурацкий отчёт он перекопирует со вчерашнего дня, только дату поменяет, всё равно этот бред смотреть по итогу не будут. Обстановка в отделе его сразу настораживает.
Как-то непривычно тихо и все сидят по своим местам, даже Цветков непривычно уселся за своё рабочее место, а не гуляет по всему отделу разнося сплетни. В глаза кидаются три дрожащих подбородка Лёньки и пара напуганных глаз с галёрки.
— Что случилось? — тихо спрашивает Игорь у Димы, сев за свой стол. Он уже заметил мелькающие в окнах кабинета Прокопеныча фигуры в костюмах.
— Новые подробности вскрылись, — шепчет Дима, стараясь не оборачиваться. — Оказывается, воспитательницы «Радуги» постоянно приходили заявления о пропавших детях писать. Только им постоянно отказывали и заявления не принимали, ссылаясь на побег. Теперь все отделы должны свою статистику по отказам составить.
Дима на секунду замолкает, когда ловит на себе внимательный взгляд одного из мужчин в штатском.
— Как думаешь, что будет с тем у кого она большая?
Игорь клацает по своей клавиатуре и хмурится.
— Что-что, вдвоём работать будем, — говорит он, бросая ещё один взгляд на белого как полотно Лёньку. — Ну ещё Зайцева с нами.
Происходящее Игоря ужасно бесит. Высокопоставленный мудак поплатился за свою похоть, а огребают опять они. Мозг уже болит эти мерзкие отчёты придумывать и на работе появляться без опозданий, это ещё Игоря в форму так и не смогли запихнуть, слишком громко матерился.
Игорь видел материалы, которые втайне присылали ребята из СК, даже не поморщился на кровавые фотки жирного трупа, а вот мысль, что эта мразь получил по заслугам каждый раз всплывала в голове. На его счету оказался ни один десяток детей, хрупких созданий, которых некому было защитить. И Гром раздражался с этого. И совершенно невовремя вспоминал Разумовского, едва слышал название детдома в котором происходили такие ужасы.
Гром запоздало отрывает от стула свой зад, когда весь отдел громко заскрежетал стульями, вскакивая, чтобы проводить начальство. Игоря бесит это расшаркивание. Он работает, а они тут ищут кого бы вместо себя раком поставить.
Домой Игорь возвращается злой. Он снова забыл поесть, в куртке уже реально холодно, а в голове мысли о нераскрытых делах.
Игорь заходит в свой подъезд и усмехается краешком губ. Он давно заметил этого парнишку, залипающего в телефон под аркой, глубоко нацепив капюшон своей чёрной как ночь кофты. Игорь слышит приближающиеся шаги и, конечно, реагирует первым, скручивая парнишку и вжимая в холодную стену исписанного граффити подъезда всем собой.
— Серёжа?.. — почему-то первое что спрашивает Игорь, а потом замечает янтарные глаза. — А, это ты.
Игорь отпускает его и приваливается спиной к расшатанным перилам, оглядывая такого непривычного Разумовского. Обычные джинсы и толстовка делают его похожим на подростка, только глаза и улыбка отдают жестокостью взрослого.
— Соскучились, товарищ майор?
— скидывает с головы капюшон Разумовский и убирает руки в карман. Игорь замечает в свете лампы пояс от родного костюма, так непривычно надетый на мягкую ткань. Птица приваливается спиной к стене, опираясь ступнёй согнутой в колене ноги.
— Чего пришёл? — спокойно спрашивает Игорь, хотя на самом деле просто хочет домой. Смотреть на такого Серёжу тяжело, а что делать с ним он не знает. Птица заведомо сильнее, раз Сергей не смог удержать тело. Игорь пытается не думать насколько причастен к этому.
— Похвастаться, — просто отвечает Птица. — Разве ты не хочешь узнать, как я убил этого урода?
— Так это всё-таки был ты? — вздыхает Игорь. У него мелькнула такая мысль, но потом он решил, что нельзя скидывать всё происходящее на Разумовского. Оказывается, чутьё не обмануло.
— Он насиловал и убивал детей, Игорь, — делает к нему опасный шаг Птица. — Давай, придумай ему оправдание.
— Как ты это сделал? — пытаясь подавить усталость и раздражение, всё же спрашивает Игорь.
— О, это было достаточно просто, — Птица снова надевает капюшон и прячется в нём. — Поддельная страничка, хороший фотошоп и неброская одежда.
Птица поднимает руки, а из-за длинных рукавов из манжетов торчат только тонкие пальцы. Игорь и правда отмечает, что тот кажется очень маленьким в такой одежде.
— И он повёлся? — уточняет Игорь. Даже сейчас Сергею не дашь меньше восемнадцати, хотя уставший мозг и повторяет Игорю, что тому уже давно к тридцати.
— Догонишь — узнаешь, — подмигивает ему Разумовский и резко подрывается вверх, прыгает через ступеньку, пока есть фора.
Игорь тут же следует за ним, быстро нагоняет, зажимая в пролёте между лестничными клетками четвёртого и пятого этажа, вжимает в стену всем телом, по привычке заламывая. Разумовский вырывается, пытается пнуть коленом, но Игорь вовремя отодвигается, выламывает руки, но Игорь держит крепко. Птица даже пытается достать Грома головой, ударить лбом в подбородок, но Игорь и тут уворачивается. Сжимает его крепче, резко встряхивает, что у Птицы зубы клацнули, а голова мотнулась едва не препечатавшись затылком о твёрдую стену.
— Прекрати, — требует Игорь, выравнивая дыхание. Так хотя бы уже привычнее.
— Рассказывать или убегать?
— Убивать.
— Тогда держи лучше, — Птица пытается оттолкнуть Грома, сыграть на его растерянности, но тот давно привык к подобному, держит крепко, сильнее вжимая Разумовского в стену, плотно фиксируя собой.
— Ты обещал рассказать, — Игорь не знает, появится ли в его руках сейчас Серёжа, поэтому пытается действовать по обстановке.
— Раз ты поймал… — губы Разумовского растягиваются в хитрой улыбке. — Этот придурок и правда меня чуть не раскрыл.
Птица вспоминает, как Евстигнеев критично его осмотрел, бросив оскорбительное «тебе не пятнадцать», на что Птица едва не задохнулся от негодования.
— Скоро шестнадцать, — принимая как можно более растерянный вид, отвечает Разумовский, пряча огненные волосы под капюшоном толстовки.
Вячеслав выпил свой виски, плеснул немного в стакан и протянул ему, глядя как тонкие пальцы, выглядывающие из манжетов, неловко обхватили стакан.
— Пей, — говорит Вячеслав, сильнее приглядываясь к хрупкой фигуре. Узкие джинсы обтягивают худые ноги, а явно большая застиранная толстовка делает фигуру совсем маленькой. Даже если мальчишке и не пятнадцать, упускать такую прелесть нет смысла. А тем более оставлять свидетелей. — Ладно, ты всё равно уже здесь, — решает Евстигнеев, ослабляя свой галстук. — Раздевайся.
— А можно..? — отставляет нетронутый бокал Птица, словно смущается и не знает как продолжить просьбу. — Я бы хотел поиграть…
— Что, не первый? — усмехается мужчина, расценивая предложение по-своему. Теперь ему становится ясно, почему мальчишка так быстро согласился, как будто ждал его предложения.
— Вот и узнаете, — безропотно отзывается Птица.
Евстигнеев подходит к нему и резко срывает с головы капюшон, смотрит на эти распавшиеся пухом рыжие волосы, заглядывает в какие-то странные глаза, вроде карие, а вроде свет так по-дурацки падает. Красивый, хоть и явно старше, чем нужно. Впрочем, отказываться от удовольствия бессмысленнно. Может быть, он даже вспомнит когда-нибудь этого необычного юнца.
— Будь по-твоему, — усмехается Вячеслав, принимаясь за расстёгивание пуговиц на рубашке. Дорогая ткань перестаёт сдерживать толстое тело, и Птица сдерживает порыв сморщиться. Не таких любовников он предпочитает. Впрочем, он здесь не ради любви. — Подойди сюда, — просит Евстигнеев, и парень выполняет его просьбу. Вячеслав закатывает его рукава резким движением, берет прохладные ладони в свои руки и кладёт себе на грудь, с нажимом ведёт дальше вниз, наблюдая за реакцией парнишки.
Птица в напускной робости прикрывает глаза, радуясь, что нож спрятан в голенище высокого ботинка.
— Поцеловать не дашь? — удивляется мужчина, когда мальчишка отворачивается, запрокидывает подбородок, уходя от прикосновения.
— Потом. Когда поиграем, — обещает Птица, бросая взгляд из-под ресниц.
— Потом я тебя не только поцелую, уж поверь мне, деточка, — склоняется к его уху тот, касаясь губами мочки. Большая ладонь ложится на обтянутую джинсами ягодицу, сильно сжимает одну из половинок, потом шлёпает по другой. Птица сжимает зубы, чтобы не оттолкнуть это мерзкое существо.
— Ты обещал верёвки. Мы же договаривались на связывание, — напоминает Птица, осматривая кровать, как лучше будет закрепить узлы, чтобы эта мразь не дёрнулась.
— Всё на постели, — касается губами шеи, руками ведёт по внутренней стороне бёдер, скользя по джинсе. — Может всё-таки снимешь что-нибудь?
— Потом, — упрямо повторяет Птица, пытаясь не дёрнуться. Прикосновения отвратительны, и он уже подумывает просто всадить уроду нож в горло, но это будет слишком лёгкая смерть для такой мрази. — Ложись.
— Я подчинюсь тебе, но потом ты должен будешь сесть сверху, — быстро избавляясь от всей одежды, требует он, — буду смотреть, как ты сам себя для меня подготовишь. Но смотри, растянешься плохо — твои проблемы…
— Ну а дальше, я его связал и отрезал его мерзкий маленький член кухонным ножом из Икеи, — резко заканчивает повествование Птица, глядя на Игоря честными милыми глазами из-под края капюшона.
— Ты совсем дурак? — не знает какие ещё слова подобрать Гром, вжимая придурка ещё крепче. В голове барабаном стучат слова Разумовского, перед глазами фотки мерзкого жирного трупа, а по венам змеится зарождающийся гнев. — А если бы он тебя скрутил?
— Вам так дорого моё тело, товарищ майор? — не сдерживает широкой довольной улыбки Птица, приникая всем телом к Игорю. От майора пахнет мужским гелем для душа и чем-то уютным, Птица вдыхает этот запах, без зазрения совести наслаждаясь им.
— Серёжа мог пострадать. Ты мог пострадать.
Гром в бешенстве. Опять все его проблемы завязаны на этом человеке. Дурдом на работе, снующие по управлениям журналисты, очередной висяк в деле, и сам этот человек, которых и вовсе два. Игорь не знает что с ним делать. Почему до сих пор не упёк за решётку подальше, почему просто не связал и где-нибудь не запер, только бы это существо перестало наполнять его кошмары и жизнь.
Птица собственным ушам не верит. Их разделяют, но всё равно волнуются. Игорь для него всегда был отличающимся от всех, и в самом начале Птица безумно жалел, что они оказались на разных сторонах баррикад. Но содеянного не вернёшь, и теперь им уготована только дорога в личный ад друг друга.
Гром держит так сильно, прижимает крепко, что сейчас Птица понимает — не вырвется. Сейчас страшнее, чем с тем мудаком, но и спокойнее. Игорь ему ничего не сделает, только смотрит потемневшим от гнева взглядом, губы упрямо сжимает и держит в кулаках ткань на плечах его толстовки, да так, что костяшки побелели. Птица решает сделать уже хоть что-нибудь, и выбирает стандартную шоковую терапию. Уже привычно тянется к губам Игоря, касается сухих, упрямо сжатых губ, и втайне радуется, когда ему отвечают. Птица всего на мгновение закрывает глаза, отдаётся этим касаниям, чтобы когда откроет, взглянуть в глаза оторвавшемуся от него Игорю.
В глазах Игоря сверкают молнии, он смотрит прямо в эти янтарные глаза под рыжей челкой из-под спавшего немного капюшона толстовки, а эти глаза выжидающе смотрят в ответ.
Мгновение, чтобы губы столкнулись снова. Жарко, сильно, в больных укусах и жестокой борьбе за первенство. Руки заскользили по телам, пальцы с силой разжались, чтобы схватиться друг за друга снова, зацепиться, поцарапать, вжаться сильнее в жёсткие ткани. Они сталкиваются носами в секундных передышках между глубокими поцелуями, горячо дышат, отзываясь на касания, на грубые прикосновения повсюду. Птица не думает, не хочет думать, а просто живет этими прикосновениями, этой страстью. Их война продолжается, пусть уже и в другой плоскости.
Этого мужчину Птица хотел принять, мог бы принять, если бы они не стали заклятыми врагами. Как хорошо, что Птице всегда плевать на правила и законы мироздания.
Игорь вжимается в это хрупкое тело, оглаживает своими большими ладонями, пробирается холодными руками под толстовку, слыша у уха несдержанный стон. Все эмоции просто слились в огненный поток, скользящий по венам, Грому плевать что будет, главное сейчас держать его в руках. Хочется по-звериному рычать при мысли, что кто-то мог посметь прикоснуться к этому телу кроме него. Кто-то посмел обидеть. Глупо было бы отрицать, что он его не хотел. Ещё при первом знакомстве, когда и подумать не мог о чём-то большем с этим рыжим мальчиком за огромным столом. Они ведь оказались врагами.
Игорь хочет укусить, прижаться губами к бьющейся жилке на шее, но ворот мешает, что он просто возвращается к ждущим его губам.
— Давай же, майор, сделай это, — сбившимся голосом шепчет Птица, притираясь ещё ближе, крепко обнимая руками за шею, царапая ногтями кожу куртки.
Птица закидывает ногу ему на бедро, опирается на стену, подставляется, что Игоря ведёт только больше. Мыслей в голове давно не осталось, и он снова утягивает его в поцелуй. Руки так и блуждают под толстовкой Серёжи, всё время натыкаясь на дурацкую преграду из пояса, пока в голову не приходит очередная безумная идея.
— Где там твой крем? — подтаскивая ногу Разумовского на своём бедре, нехотя отрывается от него Игорь. Птица хмурит брови, недовольный, что его перестали целовать, тянется обратно за прикосновениями, одной рукой открывая карман на поясе. Их пальцы нервно сталкиваются, пока оба пытаются вытащить этот дурацкий крем не отрываясь от поцелуев.
Они действуют грубо, Птица отталкивает Игоря, а тот сильнее в него вминается, чего тот на самом деле и добивался. Действие и противодействие объединились в войну и страсть, поцелуи и больные прикосновения, драку, где вместо синяков и ссадин — их враждующие мысли.
Птица уже расстёгивает пуговицу и ширинку собственных джинс, тянется к поясу Игоря, забирается пальцами под футболку, гладит кубики пресса, едва касаясь гладит по животу. Гром только рычит сквозь зубы, отзываясь, воюет с дебильной крышкой крема, пока руки Птицы оказываются за поясом брюк, высвобождают стоящее достоинство, расстегнув застёжки. Игорь старается подавить собственный стон, пока нежные руки гладят его. Джинсы Разумовского приспускаются с треском, узкая ткань под грубыми пальцами поддаётся тяжело, не желает скользить по взмокшему телу. Игорь хочет порвать, но понимает что нельзя.
Птица помогает, стаскивает джинсы ниже, шире расставляет ноги, раскрываясь. Им жарко, душно, но на всё плевать, пока вот так зажимают друг друга.
Игорь выдавливает на пальцы крем, нетерпеливо лезет рукой между ними, проскальзывает по члену и яичкам, касается промежности, растирает жирную массу по крепко сжатой дырке.
— Знаешь, что делаешь? — ревниво спрашивает Птица, прикусив за линию челюсти, крепче схватившись пальцами за Игоревы плечи.
— Я по-твоему сексом никогда не занимался? — медленно проникая в тело, также грубо отвечает Игорь.
— Подлый изменник! — фыркает Птица, в одну секунду отвешивая Игорю звучную пощёчину. Полицейский реагирует мгновенно — двумя движениями больно заламывает, разворачивает и вжимает лицом в холодную стену подъезда, припечатывая собственным телом. Птица стонет от прокатившейся с головы до ног волны возбуждения. Они сейчас не как подростки, не как обдолбанные идиоты, а просто незнамо кто, вот так трахаться в углу подъезда и получать от этого настоящий кайф. Обоим плевать даже если кто-то их увидит.
— Не дёргайся, — приказывает Игорь, вновь возвращаясь к растяжке.
Птице неудобно так стоять, возбуждение заставляет насаживаться на пальцы Грома внутри и начать тихо постанывать. Игорь всё равно продолжает изредка его целовать в подставленную щёку, разводит пальцы внутри, мысленно прикидывая насколько достаточно. Как бы он не желал его убить, навредить ему он не может.
Собственный член глупо торчит из расстёгнутой ширинки, и Игорь решает, что хватит. Перехватывает заломленные руки Разумовского, которыми он вцепился в него как мог, выдавливает ещё крема прямо на собственный ствол и одним движением размазывает, чтобы в следующее мгновение начать входить в ожидающую его дырочку.
Птица весь пылает, извивается, сжимается, то ли пытаясь оттолкнуть, то ли притянуть поближе. Игорь входит до конца, снова прижимает его собой и ловит кривящиеся губы. Лучше его целовать, чтобы не сказал какую гадость.
Крышу сносит от происходящего, Игорь просто начинает двигаться, резко, мелкими толчками, чтобы не слишком отодвигаться, чтобы всё также целиком прижимать, обмениваясь стонами вместо дыхания. Птица принимает, чуть выгибается, чтобы было глубже, и Игорь начинает двигаться быстрее. Хочется отомстить сразу за всё. И за страх, и за предательство, и за эти отношения. Птица прикусывает губы Грома, каждый раз цепляет зубами, не даёт отстраниться. Пальцы так крепко впились в ладонь, что уже не понятно где чьи, как и тела, которые уже перетекли друг в друга в этом новом бою.
Гром подходит к пику, и всё больше увеличивает амплитуду толчков, Птица чувствует и опускает одну руку на собственный член, начиная дрочить, чтобы тоже кончить. Он считает унизительным просить Игоря об этом. Дрочить себе, трахаться с врагом в подъезде — это нормально, а вот попросить о прикосновениях он не может. Он же демон зла.
Игорь чувствует, что уже всё, и крепко обхватывает руками Разумовского, притискивает к себе со всей силы, пытается добраться до обнажённой кожи, но на них слишком много одежды. Игорь изливается в нём, войдя до конца, вжав бёдра в мягкие бледные ягодицы, зарывшись лицом в огонь рыжих волос, которых хочется коснуться.
Игорь запоздало понимает, что забыл о своём любовнике, виновато выдыхает, но не спрашивает, видя испачканные семенем пальцы и спущенные трусы Разумовского. Птица ничего не говорит, как и не спешит отстраняться. Запах Игоря забивает лёгкие, а руки держат слишком крепко.
— Если хочешь, можешь сходить у меня в душ, — тяжело дыша ему в плечо, предлагает Игорь. Он всё ещё не хочет осознавать что сейчас произошло, но и молчать как-то глупо.
— Это ничего не значит, — отчеканивает Птица, тяжело дыша, чувствуя тяжёлую ладонь Игоря на своём животе. — Мы по-прежнему враги.
Игорь соглашается, позволяя уговорить их обоих, ведь действительно, что изменилось? Но от душа Разумовский не отказывается.
Пока Игорь идёт за шавухой, дав возможность Разумовскому спокойно помыться, от Птицы в его доме не остаётся и следа.
