Часть 18
9 марта 2022 г., 00:00
Как же Олегу, чёрт побери, непривычно. Серёжа упорно каждое утро открывает глаза, но Волков каждый день ждёт, что появится Птица. Олег не понимает что с ним происходит, а Серёжа ничего не говорит. Сколько бы Волков не просил. Сейчас Олег перестал предлагать свою помощь, перестал давить и пытаться как-то достучаться до необходимости уехать, сменить документы и забыть всё, что здесь произошло. Так будет Серёже легче.
Но сам Серёжа и слушать ничего не желал, только больше работал, на счастье Олега больше не покидая квартиру. Мир снова стал для Серёжи виртуальным, закрытым не в высокой башне, а в старой квартире. Серёжа только бросал долгие взгляды в окно, жизнь за которым разворачивалась таким невероятным образом. Но теперь он беглый преступник, мир которого и вовсе должен быть ограничен тюремной камерой. И Серёжа бы хотел быть благодарен, но что-то непонятное в душе хотело на волю, хотело жить там, с другими, чувствовать этот мир. Серёже по-прежнему было плохо. Он старался этого не показывать, максимально закрыться, спрятаться за экраном ноутбука, чтобы алгоритмы, буквы и неотложные дела сделали его хотя бы с виду живым.
Иногда ему безумно хотелось позвонить Игорю, попросить хоть немного той реальности, которую олицетворял собой майор, попросить подтвердить, что Серёжа и правда живёт, что не заперт в своей голове. Но тогда он шёл к Олегу, читающему очередное произведение классической литературы из небольшой старой библиотеки, которая хранилась здесь в советском серванте со стеклянными дверками от старых хозяев, и просил приготовить что-нибудь. Только глядя как Волков готовит, ощущая запахи и вкусы, когда Олег давал пробовать то или другое, Серёжа правда мог поверить, что они оба настоящие.
А иногда удавалось действительно забываться. Порой целый день проходил совершенно нормально, и Серёжа не задумывался о подвохе. Бывало он сидел с ноутбуком на диване, а Олег так привычно лежал рядом, макушкой касаясь скрещенных в позе лотоса колен Серёжи, слушал музыку в наушниках, что Серёжа так знакомо зарывался пальцами правой руки в жёсткие тёмные волосы, массировал и гладил в своей задумчивости, хорошо и так привычно. Для Серёжи привычно. Олег же каждый раз привыкал к этому жесту, подавлял инстинкт дёрнуться и отразить атаку, потому что на войне к тебе редко так прикасаются. Олег вообще старался максимально сглаживать углы.
— Этого просто не может быть… — шокировано выдыхает Серёжа, прочитав пришедшие на почту документы. — Центробанк отказывает нам в лицензии!
Серёжа смотрит своими широко раскрытыми глазами на Олега и поджимает губы, нервно вцепился в ноутбук до побелевших костяшек и своим же словам поверить не может. Столько труда, а всё впустую.
— Уверен, там не обошлось без наших знакомых, — хмурится Волков, вспоминая разорванный контракт бывшего партнёрского банка и «Вместе».
— И что теперь делать? Проверка займёт тучу времени! У нас «Вместе» теряет партнёров и клиентов. Прибыль упала, мне пришлось урезать бюджеты на благотворительность. Если Центробанк нас не аккредитирует, мы потеряем доверие людей. Что нам делать, Олег?
Серёжа смотрит на хмурого сосредоточенного Волкова и привычно ждёт решения всех проблем. Сейчас Олег как всегда скажет ему то, что поможет за минуту найти новое решение.
— Насколько банк Чумного Доктора вообще нуждается в государственной аккредитации? — хмыкает Волков, ничегошеньки в этой фигне не понимая. Он бы и хотел предложить сгонять до Москвы и там уже разобраться с кем надо, но сейчас совсем не нужно оставлять Серёжу одного, особенно Олегу.
— Это не банк Чумного Доктора, — тихо говорит Серёжа и медленно слезает с дивана. Он не хочет чтобы его ассоциировали с этим, он уже погубил из-за этого «Вместе», погубил столько людей. Он думал что делает всё это во благо, а банк и свалку Птица вообще скинул на него не спросивши.
— Мы делаем это для людей, — в голове поддакивает Птица, появляясь перед глазами в своём настоящем обличии.
Серёжа жмурится, пытаясь его прогнать, но он правда зол на происходящее. Что ему опять подрезают крылья все эти чиновники и обиженные конкуренты, опять везде коррупция и беззаконие, и Серёжа не знает как с этим бороться.
— Всё будет, — воркующие обещает Птица, удобнее поворачивая к ним экран ноутбука. Они вдвоём пишут претензию, акт, заявление и ещё тонну бесполезных официальных документов на изменение решения и проведение новых проверок. Серёжа сжимает губы и шмыгает носом боясь представить сроки, на которые всё это растянется.
— Что мы наделали тому банку? — спрашивает Серёжа ещё через пару дней, когда по половине заявлений пришёл отказ. Он знает у кого есть достаточно влияния, чтобы помешать ему, кто знает о ребрендинге и кому на этот раз они перешли дорогу. Масштабы давно перестали пугать, вот только…
— Обрушили их систему на пару дней, — фыркает Волков, готовя яичницу. Серёжа морщится от запаха и звука шипящего масла. — Жаль тот придурок только мелкая сошка, с него нечего поиметь кроме лишних проблем.
Серёжа поджимает губы глядя на обнаженную спину друга. Огромный волк совершенно ему не знаком, у Олега не было этого тату когда они расстались. Впрочем, тогда они были ещё детьми.
— Хочешь скажу почему он не решает твои проблемы? — появившийся Птица присаживается на узкий подоконник и скрещивает руки на груди. — Потому что всё это время это был я. Мы с тобой брали и делали то, что необходимо.
Серёжа закрывает глаза, сильно жмурится, пытаясь прогнать Птицу обратно в подсознание, не дать завладеть телом, но похоже другой личности это совсем не нужно.
— Прекрати уже. Голова заболит, — просит раздражённо Птица, закатывая глаза. Серёжа подчиняется, переводит взгляд на Олега, который всё также поглощён готовкой и не видит ещё одного зрителя.
— Ты не должен больше появляться, — говорит Серёжа едва слышно, но Олег почему-то никак не реагирует на эти слова, как, собственно, и Птица.
— Да что ты? А делать тогда что планируешь? — Птица спрыгивает с окна и приближается к другой стороне стола. — Будешь и дальше смотреть как разрушают наш бизнес? Поплачешь Волкову, который ничего не будет делать? Ему плевать, пойми это. Всё, что ты помнишь о нём, все его привычки, которых ты сейчас не можешь в нём найти, исполнение твоих желаний и капризов, всё это был я. Мы с тобой. Ты хотел видеть друга, и я дал его тебе. Ты боялся посмотреть правде в глаза и я носил маску. Всё для того чтобы мы стали теми кто есть. Пора уже увидеть это.
Радужка Птицы горит оранжевым пламенем пока они смотрят друг другу в глаза.
— Нет! — вскрикивает Серёжа, задевая стол. Кухню наполняет дребезжащий звук, а он уже пытается отползти от надвигающегося отражения. Серёжа не может позволить ему завладеть телом. Не может.
— Поймай его руку! — командует Птица так грубо, что Серёжа на автомате подчиняется, вскидывает вверх руку и ловит ладонь Олега в сантиметре от своей щеки. — Задолбал бить по лицу, — морщится Птица, проводя руками по собственным щекам. — Скажи ему об этом. А ты ещё кремами не пользуешься. Я зря столько на Guerlain потратил?
Серёжа хлопает глазами и, наконец, видит Олега, нависающего над ним, сжимающего его в одной руке, пока другой хотел похлопать по лицу. Серёже это действительно не нравилось, да и не действовало вообще-то.
— Не надо так делать, — просит Серёжа Олега, разжимая пальцы, — мне больно.
— Прости, — тут же опускает руку Олег, — ты не сказал другого способа помочь тебе выйти из этого состояния.
«Это состояние» теперь у Серёжи постоянно. Хорошо, если всё происходит так, и они не пытаются поделить тело или сделать что-то противоположное мыслям друг друга. Олег говорил, что в такие моменты Серёжа просто сидит с немигающим взглядом и может даже продолжать печатать, говорить, идти, но совсем не реагирует на внешние факторы.
— Я смогу тебе помочь.
Птица за плечом Волкова фыркает, лезет в сковородку, а Серёжа видит всё вместе, осознаёт насколько размыта его реальность и пугается. Теперь он видит Олега, по-настоящему реагирующего на него, но и Птица всё ещё рядом. Нюхает раздающиеся от еды запахи, морщится недовольно и делает газ на конфорке громче.
— Он усилил газ, — говорит Серёжа Олегу, пытаясь унюхать запах начавшей пригорать еды.
— Что? Нет, тут никого нет, — хмурится Олег, смещаясь, чтобы показать давно выключенную конфорку. На самом деле и яичница уже давно стынет на тарелках, Олег как раз заметил состояние Серёжи пока раскладывал для них еду.
— Никто не решит проблему за нас, — довольно ухмыляется Птица, открыто издеваясь, корчит Олегу гримасы и ставит рожки пальцами. — Жёстко и радикально.
— Серёж, Серёж, посмотри на меня, — просит Олег, аккуратно поворачивая голову Разумовского к себе, пытаясь поймать взгляд. — Тут никого нет.
Серёжа моргает раз, другой, не находит в кухне Птицу, фокусируется на происходящем, снова чувствует запах еды, ощущает собственный голод. А ещё обиду и разочарование, которые гнал от себя как можно дальше. Он не хочет терять то, что строил так долго, во что вложил всю свою жизнь. Злость на происходящее смешивается со страхом. Хочется просто сесть в угол и громко рыдать в голос пока всё это не закончится, пока мир не увидит как он прогнил и как быстро летит в пропасть. Серёжа никогда не задумывался, как решались вопросы с бизнесом раньше, почему бандиты резко прекращали его терроризировать, конкуренты не пытались задавить, а необходимые документы в итоге всегда оказывались в полном порядке. Серёжа доверял Олегу решать эти проблемы, хватало только пожаловаться, рассказать о новой коррупционной ступени или несговорчивом представителе администрации, и вопрос моментально решался. Как и с Гречкиным.
Серёже дурно от осознания, что всё это был он, выбивал себе дорогу так же, как они все, оказался таким же, если не ещё хуже. Вот только, он не знает как будет жить без своего дела.
— Ты говорил, мы сегодня поедем в башню смотреть кабинет, — всеми силами пытается отвлечься от жутких мыслей Серёжа. Он едва справляется со всем этим, едва научился заново выстраивать реальность, пока Птица снова всё не разрушил.
— Да, всё почти закончено. Если всё будет хорошо, через пару дней можно переезжать.
Олег возвращается к тарелкам и закипающему чайнику, раскладывает завтрак на столе, отводя взгляд, чтобы снова не начать бесполезный монолог. Серёжа его не слышит. Мучает себя, подвергает себя опасности, но совершенно не хочет дать возможность себе помочь. Олег действует по обстановке, каждый раз как на минном поле оказываясь, безумно жалеет, что для душевных врагов оружия ещё не придумали.
Серёжа медленно ковыряет вилкой в тарелке и думает только как безумно он хочет домой.
В башне всё правда оказывается готово. Ремонт, обошедшийся в круглую сумму, можно было назвать законченным, разве что Марго всё ещё была отключена в жилой зоне. В остальном же кабинет приобрёл свой первоначальный вид, только несколько статуй отсутствовали на своих прежних местах и новый интерфейс автоматов казался ещё непривычным, как и пугающая пустота этих автоматов, горящих бездонно-голубым светом.
Серёжа обходит излюбленное место, проводит пальцами по спинке дивана, касается холста картины, опасно проводит подушечкой пальца по углу стеклянного бокса статуи, рассматривает гору инструкций к новой технике и благоговейно гладит новый сенсорный стол. Тёмный экран вот-вот оживёт виртуальным личиком Марго, а Сергей с чувством безумной радости опускается в излюбленное кресло. Он дома. Он там, где всегда хотел быть. Он там, за что будет бороться.
Радужка становится янтарной за один взмах ресниц, и Птица довольно расправляет плечи, утопая в мягком кожаном кресле, бросая взгляд на укрытый осенним туманом Питер.
— Нам нужно стольким передать привет, — прикусывает он край собственного телефона, зажатого в кулаке, уже предвкушая новые свершения.
***
За последнюю неделю Игорь трижды поскользнулся, один раз едва не упал носом в асфальт, не успев вытащить руки из карманов кожанки, и пару дней проходил с ознобом, мысленно поминая холод в этом городе на болоте. И, когда здравый смысл всё-таки взял верх и Гром достал тёплую куртку, на следующий день выпал первый снег. Поэтому теперь в управлении все без стеснения ржали, что Гром — вестник зимы, и Новому году быть. Игорь стоически терпел глупые подколки, особенно когда город в следующие пару дней завалило натуральными сугробами ещё до первых дней декабря, и довольно кутался в короткий пуховик, идя к управлению. Игорь совершенно не хотел здесь быть, но Фёдор Иванович в приказном порядке заставил явиться на сие мероприятие. Дни рождения вообще не являлись для Игоря значимыми праздниками, и присутствовать на дурацкой вечеринке собственного отдела он и вовсе не желал. Отделом это место тоже, кстати, являлось чисто номинально. Старое здание всё ещё было обвешано зелёной строительной сеткой, а администрации города решали вопрос необходимости восстановления. Поэтому сейчас Главное управление полиции по Санкт-Петербургу располагалось чуть дальше по набережной, в очередном полузаброшенном особняке с умирающим великолепием царской России. Фёдор Иванович с Игорем еле отбились от комитета, уверяя, что никакой реставрации месту не нужно и они сами справятся. И правда, лучше было пить кофе со штукатуркой 18 века, чем лишиться лепнин, фресок и позолоты, доверив эту красоту косоруким современным ремонтникам. Народ быстро привык и даже перестал замечать расписной потолок новых помещений. Игорь входит в тёплое помещение с ледяной улицы и сразу находит глазами Прокопенко, взглядом говоря «вот он я, явился, как и приказали». Фёдор Иванович довольно ему кивает и возвращается к разговору со стоящими рядом сотрудниками. Собрались почти все ребята, даже те у кого сегодня выходной, как например у Грома, потому что, видите ли, такую дату как тридцать лет Тимура пропустить категорически нельзя. Гром быстро поздравляет именинника, протягивает небольшой подарочный конверт (Фёдор Иваныч позаботился, с Игоря бы стало просто так бумажку сунуть, через рукопожатие) и хочет как можно быстрее мимикрировать под обстановку. Он бы вообще на своё рабочее место сел, разобрал бы пару папок с делами и провёл время хоть с какой-то пользой. Но стол накрыт на третьем этаже, в самой красивой комнате, оставшейся пустой ради вот таких важных событий. Все вокруг шутят, сбились в кучки и что-то обсуждают, а Игорь не знает куда на этом празднике жизни приткнуться. Взгляд Игоря цепляется за окно, наполовину занавешенное какими-то древними шторами, и Гром просто смотрит на замершую Неву, белоснежное небо и укрытую снегом Петропавловскую крепость. Красиво. Очень хочется запечатлеть этот пейзаж, и в голове Игоря мелькает мысль о картине, художниках, искусстве, как специально натыкаясь на прошлое дело с коллекционером и чем это всё закончилось. Игорь вглядывается в холодный пейзаж и пытается разглядеть в туманной дали башни Лахты и «Вместе». — Игорь, смотри сколько народу собралось. Я, оказывается, ещё не всех знаю, — подходит к Грому как всегда пышущий энтузиазмом Дубин и встает рядом. — Ты где сидишь? — В клетке, — отвечает Игорь, отрываясь от окна. — Тебе что, здесь правда весело? — Ну да, — моргает Дима. — Я не знал, что Тая замужем за парнем с соседнего отдела. И Артём с Никитой своих девушек взяли. Блин, Игорь, надо было Юлю позвать! Дима как всегда расстроено поджимает губы на поздно пришедшую гениальную мысль. Вот бы все офигели если бы он с ней пришел. — В следующий раз позовёшь, — почему-то расхотелось Игорю хамить, глядя на всю эту пёструю компанию. Всем весело, и Игорь никому не хочет мешать. — Да, обязательно, — тут же оживляется Дима. — Как раз все уже новогодний корпоратив обсуждают. Планируем прямо здесь ёлку поставить. Игорь тяжело выдыхает представляя очередной взгляд дяди Феди, когда тот будет просить его прийти. Это единственный праздник, на который у Игоря ещё осталась эмоциональная реакция — грусть, скорбь и лёгкая ненависть из-за зависти. Когда-то это был его любимый праздник. — Прошу за стол! — громко кричит Тимур, и все, наконец, разбредаются по занятым местам. Игорь оказывается между Димой и Наташей, а Фёдор Иванович возглавляет стол напротив именинника. Игорь честно держится час, второй и третий. Вовремя успевает сбежать, когда подходит его очередь говорить тост и никто действительно не обижается. Все знают, что несмотря на хмурость и грубость, к Игорю всегда можно обратиться за помощью. — Тридцать — это такой возраст… — начинает свой очередной тост Фёдор Иванович, празднично встав. — Вот кажется, как бы до него дожить… А доживёшь. И оказывается, что впереди-то ещё столько всего… Игорь перестаёт слушать одухотворённого начальника, когда в кармане его джинс резко вибрирует мобильник. На Нокию приходит СМС, и Игорь едва сдерживается видя имя отправителя. От Разумовского приходит короткое: «Помоги мне», и Игорь едва сидит на стуле, дожидаясь окончания тоста. Все радостно кричат, соединяют бокалы, а Игорь уже отодвигает свой стул, едва не вскакивает, в последний момент вспоминая, что надо вежливо откланяться, и всё же подходит к Тимуру, быстро мямлит какие-то пожелания, ссылается на неотложные дела и ещё раз поздравляет. Радостный Тимур конечно его отпускает, хлопает второй рукой по ладони Игоря, благодаря. Игорь быстро убегает, а Тимур только пожимает плечами, встречаясь взглядом с прищуренными во внимательном беспокойстве глазами Прокопенко. Игорь почти бежит до метро, первая мысль вообще была бежать пешком, но мозг вовремя представил расстояния. Работать в центре удобно, до Гостинки рукой подать, и Игорь бегом спускается по эскалатору, перебегает сто переходов и, наконец, оказывается в новомодном вагоне. Едва успевает отдышаться, как уже нужно бежать дальше, проклиная эскалатор за медленную скорость, пока выдохся на таком огромном подъёме. Лёгкие уже выплюнуть хочется. О том, что случилось с Сергеем, он предпочитает не думать. Он уже так запутался в отношениях с ними, что дальше только хуже. Зачем он сорвался как дурак к своему врагу? Но разве он может бросить человека в беде? Он сам предложил ему помощь и теперь не имеет права отказаться. В башне его встречает непривычная тишина, голосовой помощник молчит, и свет почти везде выключен. Игорь преодолевает привычное расстояние от лифта до кабинета, отмечая жуткую тишину и темноту. Игорь дёргает стеклянную дверь на себя и слишком поздно думает, что это может быть ловушкой. Игорь слышит шорох сбоку и тут же его поглощает полная тьма. В себя Гром приходит тяжело, шея онемела, а руки почему-то не желают слушаться. Игорь дёргается всем телом, и быстро понимает, что связан. Тело отзывается ему, и Игорь начинает понимать, что сидит привязанным за руки к стулу. На нём нет куртки, но вся остальная одежда на месте. Это радует, но только до тех пор, пока взгляд не выхватывает место, где он оказался в таком положении. — Чёрт бы тебя… — морщится Игорь, снова пытаясь разорвать путы на руках, стараясь не смотреть на рассевшегося перед ним Разумовского. — Здравствуй, Игорь, — вертя в пальцах тонкий стеклянный бокал, говорит Птица. — Чай? Кофе? Газировку?.. Меня? — Что за тупые игры? — снова дёргается Игорь, осматриваясь по сторонам. Это уже просто издевательство какое-то. Они находятся в полностью целом кабинете, только теперь Игорь привязан к чёртовому стулу, а Разумовский стоит перед ним в одном хорошо известном халате, из-под которого то там, то здесь проглядывается бледная кожа. Игорь отмечает все вернувшиеся на свои места детали и глухо смеётся в собственной голове. Его поймали в ловушку как школьника, как последнего лоха развели, а он и рад, видя что Разумовский не сильно-то и страдает. — Ты давно меня не навещал, — дует губы Птица, всё ещё играясь в руке бокалом. — Шампанского? Игорь усмехается, вспоминая как это было в прошлый раз и к чему в итоге привело. — Я на работе, — отвечает Игорь, когда тонкое стекло прижимается к его губам, а Птица садится ему на колени. Взгляд Игоря сам падает вниз, и он замечает, что под халатом у Разумовского уж точно ничего нет, а разведённые голые ноги по сторонам от него бесстыдно раздвинуты. Птица сжимает губы на такой ответ, но ничуть не обижается, они ведь следуют плану, верно? Уж очень Птице захотелось показать Игорю вернувшийся кабинет, у них же в нём столько воспоминаний. Да и отдохнуть после стольких угроз, шантажа и ругани с московскими вышестоящими руководителями финансовой сферы уж очень хочется, все эти важные дела их весьма утомили. Хотелось сбросить напряжение. По-своему… Стеклянный край бокала скользит по губам Грома и резко убирается, Птица встаёт с колен Игоря и возвращается к столу, опуская на него бокал. Игорь старается не смотреть на плохо запахнувшиеся полы халата. Он не будет с ним спать. Не будет снова поддаваться чудовищу и убийце. Он хотел помочь Серёже, а не удовлетворять раздутое эго шизоида. Игорю самому от себя противно. Он сильнее дёргает руками, но хитровыебанные узлы только крепче затягиваются и впиваются в кожу. — Лучше так не делать, — мягко советует Птица, снова опираясь на стол. — Иначе как будешь на работе объяснять эти следы? Или… Ты же честный. Расскажешь всем правду? У Птицы глаза зажигаются от этой мысли, ему нравится такое положение Грома, весь в его власти. Как было в прошлый раз с ним, когда Гром мог, но не взял, решил пойти до конца в своей ненужной правде, упорно ломал иллюзию хрупкого мира, за что теперь определённо поплатится. — Я убью тебя просто, — рычит Игорь, действительно оставив в покое верёвки. Он освободится и просто придушит эту гадину. Плевать на всё, потому что сил с ним терпеть уже нет. Гром никому не позволял так с собой обращаться. — Правда? — Птица счастливо улыбается во весь рот. — Это уже интересно. Правда-правда убьёшь? Игорь отводит взгляд, отворачивается, потому что знает, что тот лишь играется. — Тогда, — Разумовский подходит и кладёт ладони на широкие Игоревы плечи, — я требую последнее желание. Его руки скользят вниз по торсу, пробираются под ткань футболки, гладят прохладными ладонями пресс, грудь, скользят до плеч. Игорь вспоминает свой сон и снова дёргается, плевать на следы, он не может поддаться ему снова. Он не может его хотеть. Он не должен. Руки Птицы, наконец, достигают пояса джинс, касаются ширинки, а пальцы тянутся к пуговицам. — Не смей! — рыкает Гром, что Птица в первое мгновение действительно отшатывается. — Разве ты не хочешь? — ладонь накрывает пах через жёсткую ткань, а Гром сжимает зубы чтобы не дёрнуться, приказывает телу слушаться его, а не этих нежных рук. — Правда не хочешь меня? — Нет, — грозно рычит Игорь, стараясь игнорировать разлившееся в паху тепло. — Неужели совсем-совсем? — Птица снова садится на Игоря, прижимается телом к телу, слишком близко, чтобы не чувствовать его всего. Игорь сражается сам с собой, собственными мыслями и принципами. Он не может. Он не должен. Игорь представляет перед собой кого угодно — маму, отца, Юлю, Прокопенко, только бы зацепиться за здравый смысл. Он не может спать с маньяком. — Меня не привлекают убийцы, — кое-как цедит Игорь, пытаясь не обращать внимание как Разумовский ёрзает на его паху своей задницей, как руки закинуты на плечи, а пальцы мягко играют в волосах. Птица смотрит так мягко, так внимательно и нежно, как кошка на мышку. — Ты же сам убийца, Игорь. Ты такой же как я. Или ты правда думаешь, что твоё самопожертвование, когда ты выбросил нас из окна, свело бы твою вину на ноль? — Они оба не сговариваясь поворачивают головы к знаменитому окну. Птица продолжает гладить по волосам и жарко шептать в самое ухо. — Искупление чужой жизни собственной. Это так не работает. Ты бы всё равно умер убийцей. Убил бы последнюю тварь, но все равно убил. Я-то хотел жить. И хочу. Разумовский резко виляет задницей на Игоревой ширинке и чуть сползает к коленям, но продолжает потираться носом о лицо Игоря. — Так что, все твои умные речи только лицемерие. Загляни в себя, посмотри, ты уже испытал этот миг, сделал последний шаг за черту. Ты можешь убивать, Игорь. И ничто тебя не остановит. Игорь пытается не слушать этот голос, но слова ядом разливаются по нервным окончаниям, мурашками бегут по коже, жаром стекают по венам. Нет, Игорь не такой. Он не убивает. Он не хочет смертей. Он не такой как Разумовский. — Ты же обещал меня сегодня убить, кажется. И эта фраза взрывается в мозгу Игоря гранатой. Он рвётся, плюет на боль от стирающейся под верёвками кожей, плюет на всё, кроме желания прекратить это безумие. Птица хохочет в голос, крепче впиваясь в Игоря руками и ногами, словно хочет подмахнуть движениям любовника. Гром перестаёт рваться, когда едва не уронил их вместе со стулом, а Разумовский в этот момент умудрился поймать его губы, больно кусая за нижнюю. — Видишь, всё очень просто, — глядя как Игорь зло переводит дыхание, говорит Птица. — Ты хочешь нас. — Ты всё равно проиграешь! — рычит Гром, не собираясь сдаваться. — Кто сказал, что мой проигрыш будет равен твоей победе? — злорадно улыбается Птица и тянется к губам Игоря. Гром не отшатывается, принимает этот злой поцелуй, и теперь их драка продолжается уже губами. Игорь тоже пытается укусить, стереть эту довольную улыбку, и сбить самого себя с толку, чтобы тело не смело отзываться. Птица гладит его по плечам, закидывает руки на шею, больно впивается в волосы, поцелуи у него жадные, больные, словно сожрать хочет, душу высосать. И Гром глупо думает: «соскучился, явился, пернатая нечисть, как бы не угрожал и не таился». Игоря так и подмывает сделать гадость, которая может обернуться ему жуткой глупостью. — Ты без своих игрушек, — пытаясь отдышаться, выговаривает Игорь, когда Птица оторвался от него, слез и снова потянулся пальцами к ширинке Грома. — Я могу тебя и без них убить, — вытаскивая вставший член Грома из плена ткани, спокойно отзывается Разумовский, скользя рукой по мощному стволу. — Всё ещё меня не хочешь? Игорь отводит глаза, чтобы не смотреть на эту довольную рожу. Вмазать бы сейчас с ноги, вот только всё внутри не позволяет, жжётся и бесится, желая разрядки. — Так что ж не убьёшь? — стараясь спокойно выдыхать, вспоминает первую мысль Игорь. — Я тебя уже убиваю, только ты не замечаешь, — руками направляя в себя член Игоря, тяжело произносит Птица. Он подготовился пока ждал, растянул себя и смазал, но большой член Грома всё равно входил тяжело, Птице было больно, но он упорно продолжал насаживаться на стоящий член. Общий стон наполняет комнату и звонко отражается от стёкол. Игорь запрокидывает голову, когда Птица полностью опустился на него, вобрал в себя, замирая на эти несколько секунд вспышки больного удовольствия. Игорь всё ещё пытается сопротивляться. Он его убьёт когда-нибудь, обязательно. Только вот сейчас пусть Разумовский не перестаёт так плотно сжиматься, держать его в себе и жарко, резко выдыхать в шею приоткрытым ртом. Игорь ничего не делает, просто ждёт, хотя, чёрт побери, дёрнуться хочется просто нереально. Возбуждение такое, что он давно забыл про онемевшие связанные руки. Птица делает пару движений на пробу, ищет удобную позу чтобы двигаться, подбирает лучший угол проникновения, морщится, когда становится больно. Даже если Игорь и хотел бы ему помочь, связанные руки не дают ему такой возможности. И всё же Гром не выдерживает, тело само сдаётся в плен и делает резкий толчок, на радость Птице. Тот подхватывает движение и, наконец, начинает набирать темп, скулить и стонать от находящегося в его теле члена. Они даже целуются, изредка, встречаясь на секунду глазами, сталкиваясь губами в новой попытке сразиться сквозь разливающееся по телам удовольствие. Разумовский так плотно к нему прижат, так рвано дёргает телом, играя за них двоих, так ластится сам того не замечая. И Гром поддаётся ему, смотрит как он возвышается над ним, как меняет движения, то покачиваясь на нём, то почти полностью выпуская из себя. Игорь смотрит как упал халат с одного тонкого бледного плеча, как прядь волос небрежно спадает на половину лица, как приоткрыты губы в тяжёлом дыхании, и ловит себя на безумной мысли: «какой же он всё-таки охуительно красивый». Игорь бы никогда в этом не признался, но рыжий гений притягивал его взгляд с первой встречи, с первого взгляда в эти глаза, с первого прикосновения рук. Игорь сам себе не верил, что это может происходить с ними, что он правда сможет его касаться. Пусть не того, не совсем Серёжи, но это тело прижималось к нему в жарком экстазе подбирающегося оргазма. Игорь смотрит прямо на него, открыто любуется, решив плюнуть сейчас на все свои загоны. И Птица замечает этот взгляд, вопросительно смотрит, снова приподнимаясь, выпуская член из себя до самой головки, резко опускаясь вниз. — Поцелуй, — требует Игорь, не узнавая собственный голос. Если кому-то из них и суждено умереть от рук другого, пусть они хотя бы ни о чём не будут жалеть. Разумовский улыбается так довольно, глаза светятся злорадным триумфом, но он всё-таки дарит Игорю долгий, глубокий, жадный поцелуй, удерживая лицо майора в своих руках. Они кончают вместе, натёртый о ткань футболки Грома член Разумовского выстреливает семенем сразу, едва Игорь начал изливаться внутри Птицы. Несколько запоздалых движений по инерции, и они уже оба громко дышат, склонив головы друг к другу, боясь заглянуть в глаза. Птица собирает свою язвительность и вредность, а Игорь ищет спокойствие и гордость, пытаясь придумать что же делать дальше. Птица выпрямляется первым, не смотрит на любовника, слезает с его колен и быстро направляется к столу. Достаёт из блюда с фруктами нож, и Игорь даже готов поверить, что он его сейчас правда убьёт, вот только ему так лень что-то делать. Верёвки перерезаются с мерзким треском, и Птица быстро отходит подальше, опасно сжимая в кулаке рукоять ножа. Он знает, что сейчас Игорь может быть очень опасен, и не недооценивает своего любовника. Гром же тяжело встаёт со стула, растирает запястья с парой кровавых царапин и грозно надвигается на Разумовского. Игорь жёстко хватает его за волосы, сжимает взмокшие пряди в кулаке, глядя в расширившиеся глаза, и больно целует припухшие губы, языком лезет в чужой рот, углубляет по максимуму, что дышать становится больно, целует так, что у Птицы пальцы на рукояти ножа слабеют. Кто ещё кого сожрать может. — Посмеешь сделать так ещё раз, — Игорь жёстко, резко прерывает поцелуй, что Птица даже пугается. — И я больше никогда не приду. Игорь отпускает его небрежно, едва не отталкивает, и просто разворачивается чтобы уйти, на ходу убирая член в штаны и застёгивая ширинку. Птица завороженно наблюдает как Гром покидает его дом, находит сброшенную у входа куртку и не оглядываясь уходит из башни. Птица смотрит на эту спину и, кажется, начинает понимать Серёжу.
