Часть 23
19 апреля 2022 г., 00:00
— А ну-ка стой! — кричит Игорь убегающему от него Разумовскому, пускаясь в догонку.
Сергей бежит от него по плотному настилу снега, умудряется слепить и кинуть в преследующего его полицейского снежок, путаясь в собственных ногах и комьях снега.
— Теперь ты точно получишь! — ускоряется Гром, уворачиваясь от ещё одного снежного снаряда. Ловко перепрыгивает комья снега и хватает Разумовского за плечи, одним сильным движением опрокидывая их обоих в огромный сугроб, который представляет из себя обочина.
Сергей звонко смеётся, чувствуя как они утопают в снегу, как колючие снежинки заползают за шиворот и набиваются в капюшон, попадают под съехавшую куртку. Гром держит его крепко, накрывает собой вдавливая в снежный настил и Серёжа только крепче вцепляется в его плечи, заглядывая в глаза. Синее небо встречается с серым и они одновременно подаются друг другу навстречу, сталкиваются губами в жарком поцелуе, глубже утопая в снегу, пока пытаются сильнее прижаться. Игорь притягивает его к себе за плечи и талию, а Серёжа крепко сцепляет руки за шеей Игоря. Поцелуй горячий, тягучий, долгий, необходимый им обоим. Отрываться друг от друга не хочется, плевать на снег, плевать на неудобную зимнюю одежду, на всё плевать, потому что они наконец-то вместе.
— Шапку надень, — оторвавшись от довольного Серёжи, сильнее натягивает на рыжую макушку сбившийся головной убор Игорь. Его завораживает контраст белого и рыжего, как раскрасневшиеся щёки Серёжи горят на обычно бледной коже, как волосы украшены набившимися снежинками и как алеют покусанные самим Громом губы. Его огненное проклятие, его… Его.
Серёжа кладёт руку в тонкой перчатке Игорю на щёку и снова заглядывает в глаза, любуется нависающим сверху мужчиной и так ему хорошо, так тепло и свободно, как ещё никогда не было. И на всё плевать, на весь ненавидящий его мир.
Они лежат в сугробе на обочине заснеженной лесной дороги за городом, людей совсем нет, только где-то далеко проходит лыжная трасса, а вокруг огромный заснеженный лес, превратившийся в сказочную картинку благодаря прошедшим снегопадам. Ёлки и сосны покрыты снегом, на мощных ветвях сугробы кажутся мягкими как подушки, снегу навалило по колено, но расчищенная дорожка позволяет насладиться прогулкой. Множество развилок с лыжнёй, тоннели растущих слишком близко елей и всё это укрыто белоснежным покрывалом пушистого снега. Как в сказке.
Сказке для них двоих, потому что такой день кажется и вовсе нереальным, слишком простым, слишком нормальным, словно можно забыть кто они. Вокруг совсем нет людей, поэтому Игорь с Серёжей позволяют себе вот такие дурачества, игры в снежки и жаркие жадные поцелуи прямо посреди дороги, как только захотелось. Они сами с ног до головы в снегу, с неба тоже сыпятся редкие большие снежинки и Серёжа пытался ловить их языком, едва не доведя Игоря до белого каления. Гром мысленно прозвал его чумным соблазнителем и без стеснения поцеловал в засос, чуть не прикусив игриво высунутый язык Серёжи.
Вся остальная прогулка превратилась в наглое провокаторство и игру, пока они бегали друг за другом, ловили и кидались наспех слепленными снежками. День был только для них, с отключёнными телефонами, давно потерянной из вида машиной и сладкими поцелуями до потери ориентации в пространстве. От тел друг друга было жарко, объятия не давали замёрзнуть и дыхание сбивалось ни то от быстрого бега в тяжёлых пуховиках ни то от глубоких поцелуев.
— Откуда ты знаешь это место? — подав руки, чтобы уже вставший Гром вытащил его из сугроба, спрашивает Серёжа. Это не так далеко от города, но так прекрасно. Он наслаждается свежим воздухом, белизной укрывшей мир зимы и словно нарисованными деревьями. Это не передать, Серёжа пытается запечатлеть этот пейзаж в памяти, запомнить навсегда, осознать всеми чувствами и как снег падает и как Игорь держит его руку крепко в своей. Они говорят обо всём на свете и Серёжа чувствует себя влюблённым подростком, по-детски счастливым, как будто ничего и не было, а вся жизнь только впереди. Он так давно об этом мечтал.
— Отец привозил пару раз. Тут их база лыжная была, от управления. Спорт, мир, труд, и всё такое. Он и меня иногда брал, — рассказывает Игорь, смахнув с Серёжиных плеч налипший снег. — Помню как он с друзьями меня на лыжи впервые ставил. А там сразу у базы горка, все обычно с неё и отъезжают, привыкли уже, а про меня-то не подумали. Так я сразу с горы и поехал, только на середине понял что что-то не так и естественно внизу был скорее снежным комом. Очень отец тогда испугался, но ничего, друзья его меня отряхнули, на лыжню поставили и все вместе уже дальше пошли. Правда на любом повороте коллективно совещались, чтобы без горок и резких подъёмов по пути.
Серёжа мягко улыбается, крепче сжимает Игоревы пальцы, жалко, что оба скованы перчатками, приникает рукой к его руке, виском касается плеча. Серёжа уже знает, что воспоминания Игоря об отце самые личные и самые тяжёлые. Он своего и вовсе не знал, и наверное, так даже легче.
— Здесь очень красиво, — глядя в зимнее светло-серое небо с летящими вниз снежными хлопьями, говорит Серёжа. Ему здесь правда нравится, воздух свежий, лес и Игорь рядом. Только его. И можно не бояться что кто-то их увидит. — Снег похоже усилился, — ловя на ладонь огромные хлопья, говорит Серёжа. Лёгкие порывы ветра начали раскачивать тяжёлые ветви, а на плечах и шапках уже скопились приличные сугробы, что им приходилось периодически отряхивать друг друга, хотя этому они были совсем не против, начиная целоваться всякий раз, едва оказывались лицом друг к другу.
— И смеркаться начинает, — наблюдательный Игорь отметил про себя что сейчас наверно около четырёх, а гуляют они тут где-то с часу. Ноги хоть и не такие расстояния преодолевали, но месить снежный настил было куда тяжелее чем перепрыгивать ямы на тротуарах. — Пойдём обратно?
Серёжа только кивает, когда Игорь посмотрел на него, подставил губы для быстрого едва заметного касания, и развернулся следом за ним. Снег и правда начал усиливаться, хлопья становились всё больше, а дорога казавшаяся достаточно ровной, вдруг открылась небольшими кочками и поворотами. Впрочем, им было всё равно, потому что шли плечом к плечу друг с другом, разговаривали, переплетали и сжимали пальцы только сильнее, обещали друг другу со всем справиться, и с городом, и с Чумным Доктором, и с последствиями.
— Ты совсем замёрз, — схватив руку Серёжи, ужасается Игорь. Они едут в машине по снегопаду, печка работает во всю, а освобождённые от мокрых перчаток пальцы Разумовского больше похожи на лёд.
— Всё нормально. Я провёл просто прекрасный день, — посильнее вжимаясь в кресло, довольно улыбается Сережа.
Почему-то он замёрз только в машине, едва вокруг стало достаточно тепло, его руки и ноги резко продрогли, и он старался как можно незаметнее прижать их к себе в попытке хоть как-то согреть.
— Нет, так дело не пойдёт, — выжимая весь положенный скоростной максимум, ведёт машину Игорь, одной рукой не выпуская ладонь Серёжи, растирая холодные пальцы. Разумовский силится скрыть счастливую улыбку.
— Давай, пошли.
— Игорь, тебе завтра рано вставать, — когда машина затормозила у дома Грома, напоминает Серёжа. Он собирался пересесть за руль и по быстро пустеющей дороге добраться домой, чтобы как-нибудь согреться, но у Игоря похоже были свои планы.
— Мы всего лишь попьём чаю и потом ты поедешь домой, — решив, что Серёжа может подумать, что Гром торопит события, поясняет Игорь. Он не может отправить этого замерзшего воробушка домой просто так, ещё простудится и заболеет, а Грому себя виноватым чувствовать.
— Ладно, — на самом деле не желая так быстро расставаться, соглашается Серёжа. На улице оказывается как-то совсем неприятно, это ещё снегопад закончился когда они начали подъезжать к городу, хотя дороги даже в центре прилично занесло.
Они быстро пробираются в подъезд, почти бегом влетают на этаж и Игорь как можно быстрее пытается открыть входную дверь. Это вам не лес, тут у каждой стены глаза и уши.
— Проходи, раздевайся, — пропуская Разумовского в дверь первым, говорит Гром как радушный хозяин.
Правда, только когда Сергей переступил порог его жилища, Игорь вспоминает о развешанном на сушилке белье, разрушенных стенах и отсутствующей двери в туалет. Но хотя бы чай сегодня у него есть, а значит остальное уж как-нибудь Серёжу не шокирует. Птица вот не жалуется. Гром мысленно отвешивает себе подзатыльник.
— Куда лучше? — держа в руках насквозь мокрую шапку, ждёт снимающего обувь Игоря Серёжа.
— Давай сюда, — забрав предмет, взлохмачивает пышные от шапки рыжие волосы Игорь. Они ему так нравятся, словно жидкое золото сквозь пальцы, и яркие такие, глаз не оторвать. — Ноги сухие?
— Вроде да, — перекатывается с пятки на носок Серёжа, пытаясь почувствовать точно ли не промок, но вроде просто неожиданно замёрз.
— Сейчас чайник поставлю, — развешивая шапки их обоих на батарее, говорит Игорь. — Можешь сесть куда тебе удобно.
Серёжа робко оглядывается, делает по маленькому шажку, рассматривая квартиру Игоря, отмечает разбросанные ручки на столе, отсутствие закрытых комнат, некоторую разруху, и находит в этом определенный шарм. Квартира отражает Игоря — такая же внутренне разбитая, но при этом уютная, настоящая, хранящая в себе тепло и понятие «дом». Здесь только кажется что всё заброшенное, нелюдимое и сломанное. Серёжина башня на самом деле куда более мёртвая, искусственная и страшная в своём геометрически выверенном минимализме. Серёжа не раз терялся в отражениях её стёкол.
Серёжа идёт к Игорю на кухню, быстро моет руки под краном в ванной, но горячая вода тоже мало помогает. Игорь стоит у небольшого стола и сыпет в кружки сахар, а Серёжа не сдерживается, подходит сзади, обнимает, прижимаясь к тёплой сильной спине, укладывает щёку на лопатку. Игорь даже замирает на мгновение чтобы не спугнуть, чтобы самому привыкнуть к этой неожиданной ласке. Чуть назад подаётся, принимает, но специально от чая не отвлекается.
Пьют они его усевшись на диване. Игорь принёс кружки, сам сел, а Серёжа уже к его боку прижался, с ногами залез, почти в комочек свернулся и долго грел озябшие пальцы о горячую кружку прежде чем сделать первый глоток.
— Жаль, что из-за дежурства не могу быть с тобой на Рождество, — едва мазнув губами по рыжей макушке, приобнимает его Гром. Они едва смогли выбраться сегодня, то Новый год у Прокопенко, то Юля с Димой почти под конвоем забрали его на несчастный каток и не отпускали до самого вечера, потом работа и вот этот единственный выходной, чтобы завтра снова на дежурство. Игорь никогда не задумывался про все эти праздники, январские выходные и гуляния, ему просто не было до этого всего дела, поздравить Прокопенко он мог и первого числа, а в Рождество он и сам уже забыл верит или нет, всё-таки Россия — светское государство.
— Ничего, я понимаю. Тем более нам всё равно никуда не пойти гулять. Надо было лучше скрывать свою личность от журналистов.
— По крайней мере, что их у тебя две так точно… Ау! Эй!
Серёжа не сильно ткнул Игоря локтем в бок, но тот едва не пролил на него чай.
— На правду не обижаются.
Серёжа заглядывает ему в глаза и ищет там оттенки осуждения, ненависти, гнева или разочарования, но Игорь не чувствует ничего из этого, может быть просто не к этому Серёже Разумовскому, а этого он всё ещё хочет защитить и спасти. Даже если методы у него весьма необычные.
— Мне, наверно, уже пора, — бросая взгляд на окно, за которым яркими фонарями украшена январская ночь, говорит Серёжа. Он и правда уже согрелся, даже начинает клонить в сон и ему действительно надо уезжать если хочет дать Грому возможность отдохнуть перед суточным дежурством.
— Ладно, — соглашается Игорь, решив, что Серёжа пока боится оставаться с ним так надолго, что он ещё пока не готов у него остаться. Да и Игорь на самом деле тоже, он готов ждать когда Разумовский сам этого попросит, а учитывая как долго они шли к поцелуям. Впрочем, Гром просто старается не думать что у него происходит со второй частью Разумовского.
Игорь провожает его долго, стоят у самой двери и жадно целуются. Игорь держит его за талию крепко притиснув, а Серёжа едва удерживается на носочках, обнимая Грома за шею. Пуховик у Разумовского всё ещё холодный, зато губы горячие, и Игорь наслаждается им, таким хрупким даже в ворохе зимней одежды, с этим длинным шарфом в руках болтающимся по полу и постоянно съезжающей шапке. Игорь не хочет его отпускать, а Серёжа хочет остаться. Только у Грома завтра работа, а Серёжа все ещё боится открывшихся ему чувств. У него такого ещё никогда не было.
Они тяжело отрываются, пытаются глотнуть воздуха, чтобы что-то сказать на прощание, но кажется что ещё пять минут им ничего не сделают и Игорь снова затыкает уже готовое сорваться с губ Серёжи прощание поцелуем. Руки Игоря жадно сжимают, ладони проходят по пояснице, пытается то ли задрать, то ли сильнее натянуть низ короткого Серёжиного пуховика. Уже становится слишком жарко, только вовсе не от того что стоят в зимней одежде в натопленной квартире. Серёжа вздрагивает от неожиданно оглушившего удовольствия, от мыслей что целуется сейчас с мужчиной посреди коридора, что ему от этого хорошо.
Игорь же расценивает это по-своему, разжимает впившиеся в чужое тело пальцы, отпускает опухшие от поцелуев губы, опускает Разумовского на ноги. Они тяжело дышат, всё ещё хватаются за одежду друг друга, но теперь Игорь видит как испугано смотрят синие глаза, всё ещё сомневаясь. Гром не будет торопить события.
— Напиши как доберёшься, — просит Игорь, позволяя Серёже чуть отодвинуться. Тот начинает наматывать шарф, привычно закрывая пол-лица, скрывая горящие губы, мысленно проклиная себя за слабость и безумное, недостойное желание, гуляющее по венам вместо крови. Хочется, а страшно.
— Обязательно, — сильнее натягивает на лоб шапку Серёжа, готовый к выходу. Гром открывает перед ним дверь, ещё раз на прощание хватает за руку, сжимает спрятанные в чуть просохших перчатках пальцы, но не останавливает. — Я напишу, — забирает руку Серёжа, потому что оба понимают, что теперь промедление невозможно, нужно скрыться отсюда как можно быстрее и оказаться в машине. Они обмениваются ещё одним взглядом и Серёжа быстро сбегает вниз по лестнице стараясь не обернуться.
— Мы же не можем оставить Игоря без подарка на Рождество? — появился на пассажирском сидении Птица, потянувшись чёрными лапами к рулевому колесу. Он сверкает на Серёжу довольным янтарным взглядом и Разумовский медленно убирает руки с руля.
***
Игорь сидел на дежурстве, крутил в пальцах телефон и ждал оставшиеся до свободы часы. Ранее утро было скучным и долгим, спать уже не хотелось, а делать было совершенно нечего. Игорь бросает взгляд на телефон в пальцах и думает о Серёже, который наверняка сейчас сладко спит после того как они переписывались полночи. — Игорь, вызов в Гранд отель «Европа». Какой-то псих заперся в магазине ювелирки, — зовёт Рома, спешно натягивая броник. Игорь нехотя поднимается, думая кому не спится в такую рань, но радуется хоть какому-то занятию. По утренней безлюдной дороге до Михайловской улицы в пересечении с Невским, опергруппа быстро изучает поступивший вызов от сотрудников бутика, которые не смогли попасть на работу. Воришка заперся изнутри и полицейские только гадали почему он действует так глупо и в такое неподходящее время. Вся ночь у человека была, а он пробрался именно к моменту открытия, неимоверная глупость. Подъезжают они быстро, ребята блокируют другие двери, идут в сам отель, чтобы отрезать любые возможные выходы, а Гром быстро опрашивает толпящихся сотрудников о сути дела. Никто, конечно же, ничего не понимает, и как вор смог попасть в суперохраняемое хранилище тоже и тем более, почему вовремя не ушел, даже охранника отеля просто вырубил при входе. У Грома закрадываются дурные подозрения. — Там есть место где спрятаться? — спрашивает Игорь у управляющего, прыгающего на морозе в тонких брючках. — Само хранилище только, правда, это комната обычная, мы там коробками и фанерой проходы заставили. Игорь поражается гению инженерной мысли и решает что с цирком пора кончать. Стоять на морозе холодно, а дежурство вот-вот подойдёт к концу и он сможет отправиться домой поспать, чтобы вечером попытаться позвать Серёжу на свидание. — Рома, Дима, прикройте, — командует коллегам Гром, направляясь к двери. Даже если вор вооружён, Игорь уже продумывает возможные варианты действий. Стеклянную входную дверь Игорь выбивает даже не пытаясь проверить закрыта ли, надеется на элемент неожиданности и смело идёт к двери, которую сотрудники именуют хранилищем. Парни следуют за ним, но Гром привык всё делать один, поэтому приказывает держаться на расстоянии и не заходить следом, при необходимости поймать воришку при попытке побега, если Игорь вдруг не справится. Гром чуть приоткрывает дверь и мгновенно проскальзывает внутрь, прикрывает за собой дверь, отрезая возможность хаотичной пальбы и матерится в голос, разглядывая явившуюся ему картину. — Какого хуя, Разумовский? — закрывает дверь на защелку Игорь, рассматривая рассевшегося на столе Птицу, с головы до ног обвешанного всевозможными украшениями. Нитки жемчуга свисают до живота, бриллианты сверкают в волосах, на тонких пальцах, плотно обнимают тонкую шею, Птица даже диадему где-то откопал, чтобы всем уж точно стало ясно кто здесь королева. — Здравствуй, милый, — качая ногой, чуть выгибается Птица, что браслеты заиграли радужными бликами на руках. — Ты скучал по мне? — Ты чё устроил, ворона ты блядская, — глядя на количество напяленных цацек, убеждается в правильности выбранного сравнения Игорь. Это уже перебор, Гром ему, конечно, подарить всё это не может, но ведь и у Разумовского денег столько, что красть бессмысленно, бери да покупай что душе угодно, зачем шоу устраивать? Точно, шоу. Игорь ловит себя на правильной характеристике происходящего и расслабляется. — Как сматываться планируешь, сорока? — подходит к нему Игорь, цепляя пальцами кулон на длинной цепочке. Придушить заразу хочется, опять он за своё. Ведь только вчера человеком был, только вчера Гром его нежные прикосновения чувствовал. — И откуда знал, что приду именно я? — Ты сам говорил, что сегодня на дежурстве. Кстати, оно почти закончилось, — бросает быстрый взгляд на висящие на стене часы Птица и ёрзает по столу, чуть пододвигаясь. — И выходить собираюсь только с тобой. — Значит так, — Гром кладёт руки по обе стороны от бёдер Птицы но даже пальцем не касается, — сейчас снимаешь все эти ёлочные украшения, и так же бесшумно сваливаешь через чёрный ход. Камеры ведь везде отключил? Птица кивает, но поджимает губы, не желая расставаться с бриллиантами и часами, он выбрал самые красивые. Как и Грома, который тоже чертовски красив в своём непрошибаемом спокойствии и грозной уверенности. — Молодец, — хвалит Игорь, хотя на самом деле надо скрутить этого засранца и засадить в изолятор на пару суток, чтобы головой думал. — Значит выйдешь так же незаметно, народ я отвлеку, и дождёшься меня дома. Там я подумаю, что с тобой делать. — Ты ведь понимаешь, что не можешь не прийти? — смотрит на его губы Птица, начиная стягивать с себя украшения. Игорь смотрит как играют блики, пока он снимает камни, и для Игоря эти бриллианты меркнут по сравнению с янтарём в глазах. — Благодаря тебе, я сначала напишу подробный рапорт, — кидает какую-то увесистую хрень со стола в стену Игорь, что Птица даже вздрагивает. Гром старается не думать что сейчас собирается сделать и как именно будет писать рапорт. Твою мать, майор Гром помогает скрыться с места преступления и собственноручно прикрывает психопата, кто бы мог подумать? Потом Гром пинает стоящую рядом коробку и Разумовский понимает, что представление началось. — Значит, мне придётся заставить тебя ускориться. Птица спрыгивает со стола резко, оказывается с Громом лицом к лицу и быстро целует в губы. Его ладони ложатся на небритые Игоревы щёки, а сам Гром стискивает его талию, прижимает со всей силы и оба пытаются устоять на ногах. Они запинаются о что-то, врезаются в стол, который с грохотом отъезжает, сшибают что-то ещё, и комнату вообще наполняют громкие звуки падающих предметов, пока они жадно целуются, больно вжимая друг друга в любую подвернувшуюся поверхность. На пол летит всё, и они уже слышат голоса парней, зовущих Игоря и подкрепление, ручку двери резко дёргают, пытаясь сломать, но хоть что-то в этом ювелирном сделано крепко. — Уходи же, — не в силах оторваться, говорит Птице Гром, помогая стянуть кольца и диадему, всё это миллионное великолепие падает на пол как ненужная стекляшка. — Но кое-что я всё же себе оставлю, — поцеловав в последний раз, тягуче отрывается от него Птица, выскальзывая из рук. — На память. Игорь не успевает его остановить, потому что дверь уже поддаётся сильным ударам плеч подоспевших ребят. Разумовский натягивает маску грабителя, и грациозно втискивается в узкий проход между бутиками, оказываясь в другом помещении, легко прячась от ненужных глаз, пока все заняты представлением. — Игорь, где он? — врывается в комнату Рома, тут же хватая Грома, прикрывая от возможного нападения. — Ушёл в окно, — указывает на разбитое стекло небольшого проёма Игорь, отталкивая руки сослуживца. — Я найду его. Рапорт за меня напиши. Игорь бегом покидает бутик, оббегает здание, как будто собирается продолжить маршрут сбежавшего преступника, да это ведь и правда так, ведь это Гром сам уже преступник, лжец и обманщик, покрывающий съехавшего по фазе психа. Как бы Игорю хотелось не думать об этом и не чувствовать того, что разъедает его разум и душу. Он не может отдать Разумовского, но и творить беспредел он ему тоже не позволит. Игорь поднимает с земли инкрустированное самоцветами пресс-папье, а Руслан уже кричит ему ничего не трогать, только поздно и Игорь специально лапает предмет, скрывая, что на нём и правда нет отпечатков кроме его собственных. Оставляет составление протоколов на отряд, а сам бежит преследовать вора. Или правильнее сказать Чумного Доктора, решившего снова войти в его грешную жизнь. До дома Гром добирается быстро, широкими шагами идёт по заснеженной улице, дёргает на себя холодную дверь подъезда и вбегает на родной этаж. Всю дорогу он думал о Разумовском, и никак не мог чётко определиться как относится к сегодняшней выходке Птицы. И что более важно, почему это допустил Серёжа. — Ты здесь, сорока-ворона? — спрашивает Игорь, зайдя в собственную квартиру. Он сосредоточен и напряжен, помнит, как Разумовский любит свои дурацкие игры и готов среагировать на любое движение. — Ты долго, — капризно говорит Птица, выходя к нему из комнаты. Гром уже готов возмутиться что из-за него теперь вообще-то свалилась куча работы, но слова замирают в горле, когда взгляд фокусируется на голом торсе с висящей до пупка ниткой жемчуга. Птица стоит в одних джинсах и бусах, смотрит призывно и дует губы, чтобы не облизывать. — Сам виноват, подкинул мне висяк, — раздевается Игорь, стараясь держать себя в руках и не кинуться на это невыносимое создание. Как же он красив в этом странном контрасте, и жемчужины, почти сливающиеся с кожей, перекатываются в пальцах, пока Птица ими играется. — А ты ведь теперь тоже стал преступником… — прижимается к нему со спины подошедший Разумовский, и Игорь напрягается всем телом, ждёт удар или укус, но только не эти странные объятия. А Птица тем временем уже лезет пальцами в карман его куртки и достаёт небольшое кольцо, тут же заигравшее отблесками даже в этом тусклом свете. Быстро пристраивает на своём тонком пальце и вытягивает руку любуясь. — Какого..? — смотрит на это Игорь, собираясь сломать Птице пальцы за такие фокусы. — И тебе ведь нравится это чувство. Вседозволенность и опасность, правда? Острота осознания, что ты покрываешь Чумного Доктора. — Молчи лучше, — обрывает его Гром, разворачиваясь, ловит бусы, сгребая в кулак у самой шеи, грозит придушить. Только Птица совсем не боится, чуть больше вытягивает шею, открывается. Игорь не выдерживает и касается его шеи губами, начинает быстро целовать, не оставляя следов, едва прикусывает, движется дальше к челюсти и подбородку, всё же находит губы. Птица закидывает руки ему на шею, совсем как Серёжа, гладит плечи и лопатки, прижимается всем собой. Давно друг с другом не были. Давно не чувствовали. Игорь решает разобраться со всем позже, вот только сначала отымеет его за всё происходящее, накажет, а воспитательная беседа может и подождать. Губы слились в больном поцелуе, языки сталкиваются друг с другом, лаская, пока они пытаются устоять на ногах. — Чем согрешил владелец этого бутика? — всё же не может пересилить своё любопытство Гром, отрываясь от жадных губ. Руки сами ложатся на светлую кожу боков, ведут больно сверху вниз, оглаживая. — Налоги не платил, — шепчет довольный Птица, накидывая бусы на шею Игоря. Теперь они ими связаны, и отодвинуться друг от друга могут на сантиметров двадцать, не больше. Птица пальцами играется бусинами на Игоревой шее. — Ты куда скромнее нашего государства, я погляжу. А теперь серьезно давай. — Вот видишь, ты уже это понимаешь, — встряхивает головой Разумовский, что шея обнажается, и Игорю не терпится к ней присосаться. — Там половина изделий подделка. Часть бриллиантов разобрана и продана, а часть изделий лежит в настоящем хранилище владельца или на его офшорных счетах. Оригинала наберётся не больше трети. Неужели тебя не удивило их хранилище из гипсокартона? Для таких прекрасных дорогих вещей. Птица смотрит на свой палец на котором красуется стыренное кольцо, и Гром не сомневается, что в нём-то уж все камни настоящие. — Больше так не делай, — строго требует Гром, глядя в глаза. Только взгляд сам скользит на хрупкие плечи с родинками, на выступающие ключицы, грудь, плоский живот. Игорь касается пальцами краев чёрных джинс, а Птица улыбается, поддаваясь когда Игорь чуть тянет его на себя за вставки для ремня. — Обещаю, — отвечает Разумовский, глядя в глаза, а Игорь понимает — врёт. А Птица просто не поясняет, что, конечно, бутики грабить больше не будет, уже скучно, но вот в остальном Гром точно с ним не соскучится. Птица просто не может этого допустить. Ведь тогда Гром потеряет интерес. Они снова целуются, жадно, пылко, сделав вид, что поверили друг другу, что больше к этому не вернутся, путаются в бусинах, связывающих их удавкой. Игорь просто не хочет думать что творит, не хочет думать об отчетах и работе, о вопросах Прокопенко и удивлении коллег, когда все узнают что майор Гром не поймал обычного воришку. Вот только, Игорю так плевать. Он подхватывает Птицу под ягодицы, тянет на себя, и Разумовский поддаётся, подпрыгивает в удерживающих его руках и цепляется ногами Игорю за поясницу не отрываясь от зацеловывания губ и щёк майора. Игорь несёт его в комнату, поддаётся кусачим больным поцелуям, чувствует вес удерживаемого им тела и хочет получить его всего. Ягодицы в его ладонях плотно обтянуты джинсами, и Игорь так хочет избавить его от этой ткани, бусы между ними чуть ослаблены, пока они близко, жемчужины перекатываются по плечам, едва слышно звякают. Игорь кидает их на диван, придавливает Птицу сверху, что тот удивленно охает, прогибается, проверяя приложившийся о твёрдый кожаный диван позвоночник, и тут же тянется отомстить, жёстко вцепляясь в волосы Грома пальцами, притягивая для очередного поцелуя. Дышать не надо, надо только наслаждаться происходящим, наслаждаться безумием и тьмой, которая поглощает их переплетённые тела, взрывается адреналином и кипит в венах неутолённым желанием. Это что-то на грани истерики, что-то на грани их больного соперничества, когда даже сейчас они пытаются победить друг друга. Гром его сильно притискивает к себе, пока Разумовский пытается стянуть с него кофту, выпутать из ста слоёв одежды, чтобы, наконец, стать друг к другу максимально близко. Птица больно царапает Игоря кольцом в запале, но тот похоже даже не обращает внимания. Они стараются не отрываться даже на вздох, Игорь пытается выпутать руки из рукавов, а Птица тянется за ним следом, выгибается, опасно повиснув на бусах, поддаётся натягивающейся между ними нитке жемчуга, которая не позволяет им слишком отстраниться, иначе порвётся, иначе рассыпется миллионами бусин и так как было уже не соберёшь, привстает, чтобы не выпускать, а руками проходится снизу вверх по груди. Гром его фиксирует сидя сверху, избавляется, наконец, от верхней одежды и резко хочет прижать Разумовского всем собой, но тот пытается опередить, как-то безумно податься навстречу, словно они снова сражаются и важно первым нанести удар. Они сталкиваются телами, ловят друг друга и пытаясь как-то удержать, в итоге валятся с узкого для них двоих неразобранного дивана. Птица оказывается сверху, тут же седлает бёдра Грома, что теперь уже он подаётся за тянущей его за горло нитью, привстает на руках, давая место действия Птице, а тот уже расстёгивает пуговицы застиранных джинс и лезет рукой в его трусы. Игорь сжимает зубы, чтобы громко не простонать, резко двигает бёдрами и в следующее мгновение дёргается, перекатывается, подминает Разумовского под себя, грубо сдирая узкие джинсы вниз, не жалея застёжек. Бусы на шее звенят, катаются по распаленной коже, перекатываются между ними, бомбами взрывая тело, когда касаются холодными частями. Игорь зацеловывает шею Разумовского, почти кусает, вылизывает, гладит торс, перекатывая упавшие между ними жемчужины по груди, рукой чуть сжимает их снова у горла, угрожает игриво, только Птица не успевает испугаться. — Снимай это всё, — цепляет приспущенные джинсы Птицы Гром, а сам уже тянется стаскивать свои. Они чуть не рвут бусы в поспешной попытке дотянуться до застёжек, приходится расцепиться, встать, чтобы раздеться окончательно, но жадных горящих взглядов друг с друга они не сводят. В головах звенящая перекатывающимися жемчужными бусами пустота, им на весь мир сейчас плевать, только бы снова оказаться связанными. Снова сталкиваются уже полностью обнаженными телами, притискиваются друг к другу ещё ближе, чувствуют как кожа касается кожи и как жемчужины впиваются в их тела, бусы Птица так и не снял. Рука Игоря скользит к пояснице Разумовского, проскальзывает между мягких половинок, касается сжатой дырки, чуть гладит вход. — Давай на диван, — снова командует Игорь, первым усаживаясь, хлопает себя по коленям приглашая, чтобы дальше было удобнее. Птица садится сверху, широко разводя бёдра, открывается, чтобы Грому было легче его растянуть, лезет рукой под спинку дивана, пока Игорь гладит его по спине и ягодицам. — Теперь у сексшопа есть твой адрес, — резко вздохнув на очередное касание, протягивает Игорю вытянутый из глубин дивана тюбик со смазкой Птица. Гром шипит что-то гневное в поцелуй, которым затыкает его Разумовский, больно сжимает бледную ягодицу. Гром прикусывает его за губу, когда тонкие пальцы скользкие от выдавленной смазки переплетаются с его, размазывают прохладный гель по ладони. Кольцо на его пальце бликует, и Игорь старается не думать об этом. Игорь снова тянется скользкими пальцами к самому входу в тело Птицы, аккуратно размазывает вокруг, даёт привыкнуть к прикосновениям. У обоих голову сносит от того как это чувствуется, как тела поддаются друг другу, и Птица ёрзает на коленях Игоря, поддаваясь движениям пальцев внутри. Другой рукой Игорь плотно оплетает тонкую талию, притискивает к себе со всей силы, вжимает в свой торс, что бусины делают больно. Только им плевать, потому что жадные поцелуи заменяют кислород. Птица руками обнимает Грома за шею, а трахающие его пальцы несут безумное наслаждение. Члены зажаты между их телами, соприкасаются друг с другом пока эти двое ёрзают, пытаясь быть как можно ближе, ласкаясь. — Готов, — вытаскивая скользкие пальцы из растянутого ануса, командует Гром, ослабляя хватку на спине Разумовского. Тот выпрямляется, тянется вымазанной в смазке рукой вниз, бриллианты снова рассыпают яркие блики в неверном свете даже когда он обхватывает член Игоря, проводя пару раз кулаком по стволу, смазывая стоящий член, Гром откидывает голову и громко стонет от этих движений теряя себя. Руки мешают друг другу в попытке помочь, бёдра уже свело от долгого сидения в неудобной позе, но оба всё равно спешно пытаются притиснуться друг к другу, слиться в одно. Член Грома проникает в подготовленное тело, со специальной смазкой это легко и немного непривычно, чуть больно, но Птица жарко стонет, ощущая как его заполняют. Гром руками скользит по бледным бокам, по плоскому животу, груди с россыпью родинок, сильнее чем надо мимолетно сдавливает шею, пока Птица на нём привыкает к ощущениям и вбирает в себя член до конца. Он сверкает на Игоря янтарным взглядом из-под полуопущенных ресниц, и в этом взгляде заметно одобрение всем действиям Игоря. С ним можно так как хочется, можно сжать посильнее и толкнуться поглубже, потому что начавшие подрагивать от перевозбуждения и долгого неудобного сидения колени бесстыдно широко раздвинуты перед Громом. Игорь пробует толкнуться, хочет попробовать сразу под нужным углом, но в этой позе не совсем удобно и ему приходится пытаться несколько раз, прежде чем Птица неестественно сильно прогнется с громким вскриком, инстинктивно попытается воспроизвести несущее удовольствие движение совсем забыв про сводящую бедра боль. Игорь прижимает его к себе, большой ладонью убирает упавшие на лицо волосы, целует захлебывающиеся стонами-выдохами губы и теряет голову от происходящего. Птица вцепился пальцами в свои колени и только поддаётся сладким движениям, похоже совсем забыв про свою игру в короля всего сущего. — Нет, так не пойдёт, — когда Разумовский после очередного резкого движения вскрикнул болезненно, а разведённые ноги пробила крупная дрожь от сведённых мышц, рыкнул Гром, почти стаскивая его с себя. Резко развернул, прижав спиной к собственной груди, сам откинулся на спинку дивана, чтобы было удобнее. Птица тут же свёл ноги, сел Игорю на пах, потираясь задницей о влажный твёрдый ствол Грома, пока тот снова запустил руку между его ног, проверяя промежность и растянутую дырку, подтягивая выше, чтобы вернуться в тело Разумовского. — Подвигаешься сам? — спрашивает Гром, всё же исхитрившись усадить Птицу снова на себя. В этот раз проникновение прошло просто отлично, расслабленный довольный Птица с восхищённым стоном принял в себя член Игоря, откинув к нему голову чтобы продолжить жадные мокрые поцелуи и плевать на неудобства. Птица попробовал несколько вариантов движений и нашел самый подходящий, быстро сжимая ягодицы, выгибая поясницу и торс, уперевшись ногами в пол. Игорь жадно целовал его, гладил вздымающуюся грудь и живот, ладонями перекатывал бусы по изгибающемуся на нём телу, играл ими на животе, массировал грудь, опасно собирал в кулак у самого горла, чтобы Птица сильнее запрокидывал голову, целиком подставляясь ему, захватывал губами бусины и кожу, перекатывал жемчужины языком по шее, получая в ответ нетерпеливые стоны и сдавленный скулёж. — Ах..! Игорь! — вскрикивает Птица, когда на очередном движении вверх его член попадает в сжатую в кольцо ладонь, так же легко выскальзывая при обратном движении. — Ещё! — просит Птица, быстрее вскидывая бёдра, чтобы член снова оказался в плену громовской руки. Разумовский извивается, хнычет, пытаясь скорее повторить ощущение, поймать момент, начинает ускоряться, и Игорь тоже теряется в этом безумии, сам перестаёт целовать, потому что дыхание начинает сбиваться, а в животе ком возбуждения нагревается как готовая разорваться граната. Птица в его руках скороговоркой просит только «ещё-ещё-ещё» на одном выдохе, извиваясь телом ищет переставшие ласкать его руки, поворачивает голову чтобы взглянуть на лицо Игоря, увидеть что творится сейчас с ним. — Не останавливайся, — просит Гром, заметив шальной, блестящий, золотой взгляд, и тянется губами к его губам, обхватывает рукой его член, но не сжимает, что Птица сам может выбрать для себя темп, другой рукой он перекатывает жемчужины по его животу. И Птице слишком много этого, слишком жарко, слишком хорошо, слишком безумно. С ним никто ещё ничего подобного не делал, никому Птица не позволял подобраться к ним так близко, так сладко и больно, чтобы сгореть дотла в этом безумии. И если так суждено одному из них, то Птица уже выбрал кто это будет. Он сильно изгибается, ловит щёку Грома ладонью, поворачивает его лицо к себе и больно впивается в губы, прокусывает до крови, и в этот момент Гром кончает прямо в него, притискивает обоими руками, чтобы не дёрнулся, насаживает на себя до упора, спускает глубоко внутри. И Птица кончает следом, отпускает себя, решив, что победил, что подчинил и взял себе. Его огонь уж точно не тронет. Птица уходит как всегда по-английски, только на настольной лампе у окна остаются висеть жемчужные бусы.
