И после всего, во что мы впутали друг друга

Ты снова где-то в хлам

А я где-то один напился

      Прокопенко понимает, что Игорь поссорился со своей зазнобой, когда тот неожиданно звонит вечером пьяный и просит выдать ему отпуск. Игорь хочет уехать куда-нибудь на пару недель, и тут Фёдор Иванович понимает, что дела совсем плохи. Поэтому вместо отпуска даёт Грому три дня выходных, а после ждёт на работе. Фёдор Иванович прекрасно понимает, что в таком состоянии отпускать парня неведомо куда никак нельзя. Пусть лучше тут, под присмотром. Но когда ни через три дня, ни к выходным Гром в управлении не появляется, Фёдор Иванович начинает не на шутку беспокоиться… Игорь рывком открывает входную дверь, морщась от гадкой трели звонка. Он тяжело дышит и приваливается к двери, жмурясь и слепо моргая в попытке разглядеть стоящих на пороге. Он вообще-то спал в алкогольном мареве, пока забытье так нагло не потревожили. Алкоголь плохо, но спасал, по крайней мере снов Игорь почти не видел, а преодолевая расстояние от дивана до новой бутылки, хотел подохнуть разве что от похмелья. Об осколках разбитого сердца он предпочитал не думать, заливая свою боль всем чем под руку в магазине подвернётся.       — Привет, — пытается удержать улыбку на вмиг погрустневшем лице Юля, рассматривая сонного мужчину. — Мы за тобой!       — Куда? — едва не заснув тут же на пороге, спрашивает Игорь, пока девушка его нагло отодвинула и прошла в квартиру. Дубин прошмыгнул за ней.       — В клуб, — округлила большие яркие глаза Юля, делая вид, что не замечает ни бардака ни состояния мужчины. Фёдор Иванович рассказал Дубину о Громе и попросил по-дружески поддержать, а Дима растерялся и не нашёл выхода лучше, чем позвонить Юле. Методы у Пчёлкиной оказались весьма странные. — Сегодня суббота, значит будет весело.       — Правда, Игорь, пошли, — поддерживает девушку Дима, отводя взгляд от разбросанных грязных вещей.       — Ну ладно, — пожимает плечами Гром и направляется к забитой вещами сушилке. Юля с открытым ртом в шоке переглядывается с Димой, но ничего не говорит. Такого быстрого согласия они от Грома не ожидали. А Игорь просто не говорит, что ему уже плевать где, лишь бы наливали. А ещё тут всё напоминает о Серёже: в раковине его чашка, на сушилке футболки, которые рыжий себе присвоил, девчачий гель для душа в ванной, и вся квартира незримо пропиталась им, была свидетелем их отношений. Игорю одновременно хотелось сбежать и не хотелось никуда выходить. Здесь всё напоминало о Разумовском.       — Там же будет бар? — натягивая футболку, уточняет Игорь. Бухло как специально кончилось, и даже без появления этих людей, на улицу бы пришлось идти. Хотя бы до ближайшего магазина. Где тоже будет воспоминание о Разумовском. Игорь пытался делать вид, что ничего не происходит, только ему это откровенно хреново удавалось. Он скучал. Безумно скучал. Поэтому был готов уже поддаться на любую авантюру, только бы отвлечься до момента, когда достаточная доза алкоголя снова попадёт в него.       — Игорь, ты уже почти неделю пьёшь, — аккуратно замечает Дима и прячется за Юлю от резко поднявшегося на него взгляда.       — Тогда какой смысл идти в клуб?       — Бар там будет, — прекращает едва не начавшуюся словесную баталию Юля, пока они все не переругались. Ей было очень интересно попробовать выведать у Грома подробности о его девушке, несомненно уже бывшей. И ещё больше Юле интересно, чем она отличается от неё. Игорь собирается быстро. Накидывает родную кожанку и влезает в ботинки, несмотря на ветер и холод ещё нисколечко не начавшейся несмотря на календарь весны. Юля пытается отвлечь их всех болтовнёй, стратегически занимает позицию милой девушки в мужской компании и берёт обоих под руки. Дима смущается, а Гром даже внимания не обращает. Он считает про себя каждый раз до десяти, только бы не дать мыслям просочиться в его голову.       Клуб совсем не нравится Игорю — слишком большой танцпол и совсем маленькие, неудобные столики по периметру. К бару не подобраться, и заказ принимает официант, тяжело проталкивающийся сквозь толпу танцующих вокруг людей. Игорь не обращает внимания ни на музыку, ни на интерьер, ни на людей вокруг. Он не слушает болтовню Юли и причитания Димы. Ему на всё плевать, только бы снова впасть в алкогольный дурман. Между ним и отчаянием Игорь определенно выбирает его.

Я выкину тебя и твои сумки за дверь

Я порежу фотографии счастливых людей

Я потеряюсь по барам, и на несколько дней

Я найду себе куклу и мы поделим постель

Несмотря на толпу и мельтешащих официантов, Игорь не выдерживает ожидания и каждый раз порывается пойти к барной стойке и выпить что-нибудь уже наконец. Его бесит свет, бесит звук и люди напротив него тоже бесят. Он не участвует в их разговорах и игнорирует все намеки хоть как-то о произошедшем рассказать. Он сначала встречался, а теперь расстался с маньяком-убийцей, о котором знает вся страна, и теперь не может понять от чего страдает хуже. Официант наконец-то приносит огромный поднос цветных шотов и несколько коктейлей, выставляет прозрачные стаканы с чистым алкоголем перед Игорем. Гром даже не ждёт когда закончится расстановка и его друзья выберут себе по бокалу, он просто закидывает в себя сразу несколько, потому что в огромных помпезных стаканах приносят только на донышке. Всего на глоток. Дима с Юлей уже открыто таращатся и нервно берутся за свои коктейли. Все вопросы и попытки завязать разговор Игорь игнорировал. Идеи заканчивались. Вечер продолжался, алкоголь начинал действовать. Не то чтобы у Игоря получалось выкинуть Серёжу из головы, но дурманящий туман слегка стирал острые грани их отношений. Бредовость всего произошедшего. С самой их первой встречи.

Я думаю, что ты не права


За окном чёрная птица не даёт мне сна
. Это всё из-за тебя


Это всё из-за тебя


Из-за тебя больше не буду чувствовать себя живым


Я на окраине Санкт-Петербурга, я снова один


Это всё из-за тебя


Это всё из-за тебя

А ты продолжаешь мне смеяться в глаза 
И всё также обвиваться вокруг шеи, как змея


Детка, это всё из-за тебя


Это всё из-за тебя, из-за тебя

      — Юля, что за дурацкая музыка? — неожиданно вклинивается в разговор Гром, когда мозга начали достигать складывающиеся в фразы слова. Огромная толпа танцевала не только на танцполе, но и возле своих столов, кто-то подпевал во всю глотку и на весь клуб, из-за этого стоял невероятный гам. Дубину и Пчёлкиной приходилось кричать друг другу, чтобы разговаривать.       — Сейчас в десять уйдут дети и всё будет, — обрадовалась хоть какой-то реакции на происходящее девушка. — Пойдём лучше потанцуем! Игорь не сказал им сегодня и десяти слов. От расспросов отмахивался и даже надутые губы не помогали. Дубину сквозь стену пробиться тоже не удалось, сколько бы раз Юля их наедине не оставляла. Игорь не был предрасположен ни к мужским ни к общим компаниям. Просто пил и накручивал себя. Неожиданно для самой себя, девушке удаётся вытащить мужчину за собой. Игорь секундно поддался, забылся всего на мгновение, в неверном свете софитов уловив блеск волос, которые на самом деле принадлежали другой. Но сдавать на попятную было уже некуда. Юля тянула его за руку, и Грому не очень хотелось ее расстраивать. Девушка вывела его на танцпол, легко вошла в толпу и начала красиво двигаться, держась за ладонь Игоря. Гром не протестовал, но и делать ничего не собирался. Стоял истуканом и смотрел даже не на Юлю, а куда-то сквозь, зачем-то слушая музыку.

Перезаряжай, выстрели в спину


За то, что я любил тебя лишь наполовину


Сожги меня, пока я сплю в пустой квартире


Когда в твоих глазах огонь, ты настолько красивая

Стираешь всё из памяти легко и безболезненно


И я с оскалом каменным глотаю это месиво


Молчи со мной, забудь, о том что было


Я запомнил тебя голой, но не помню счастливой

У Игоря вспышки в потёкшем сознании от этих слов, он вспоминает Серёжу, и только жалеет, что в руке нет стакана. Потому что перед глазами как назло чужие голые плечи, спина с красивым изгибом и поясница с родинками. Игорь очень любил их целовать. Юля танцует прямо перед ним, но Игорь даже не замечает. Это обижает девушку, и она только лучше разглядывает его из-под прикрытых ресниц. Помнится, Гром любил щегольнуть умениями, а тут стоит как столб и даже не двигается. Юля и могла понять, что сейчас мужчине не до танцев, но разрыв с ней он так не переживал. Вокруг них прыгают, танцуют, орут во всё горло люди, а Игоря это ни капельки не задевает. Он просто смотрит куда-то за, сквозь меняющийся всеми цветами свет, и не забирает свою руку. Юля делает вид что ничего не понимает и не отпускает его. Может быть так хоть алкоголь слегка выветрится. Хотя, конечно, все коктейли и даже потерявшийся счёт шотам были разбавленными и не могли на самом деле напоить. Впрочем, главное задаться целью.


Больше нет чувств от сна в одной постели


Я любил тебя в четверг, но есть семь пятниц на неделе


Все остатки сигарет между нами поделены


Разбивай все зеркала ведь так сказали мне демоны

Перезаряжай, выстрели в спину


За то, что я любил тебя лишь наполовину


Сожги меня, пока я сплю в пустой квартире


Когда в твоих глазах огонь, ты настолько красивая


Игорь едва не вздрагивает от этих слов и чужих прикосновений. Какая-то дурацкая игра мозга запустила ассоциативную реакцию, и память как на зло подкидывала самые подходящие сцены. И даже если в них был огонь, Разумовский всё равно был красивее. Игорь сам себя сжирал, но понимал, что не может вернуться. Птица не изменится, а не любить их двоих не честно… Да и не возможно. Но сходить с ума… Хотя теперь кажется, что настоящее сумасшествие посетило только сейчас. Когда невозможно найти себе места и всё только и напоминает о нём. Игорь хочет забыться и позволяет себе здесь стоять.

Мне мало твоих пощёчин спускайся на метр вниз


Все раны на твоей шее оставленный мной эскиз


Среди всех красок города ты выбрала чёрный цвет


Сказала что я солнце, но я мёртвый рассвет

Гром вдруг прокручивает Юлю в своих руках, подхватывает её движение, хоть сам и продолжает просто стоять. Мысли разъедают, начавший свой уничтожительный экскурс в дискус добра и зла мозг просто разрывается от мыслей, и Игорь хочет поскорее выкинуть их из головы.


Больше нет чувств от сна в одной постели


Я любил тебя в четверг, но есть семь пятниц на неделе


Все остатки сигарет между нами поделены


Разбивай все зеркала ведь так сказали мне демоны

Перезаряжай, выстрели в спину


За то, что я любил тебя лишь наполовину


Сожги меня, пока я сплю в пустой квартире


Когда в твоих глазах огонь, ты настолько красивая


Песня резко заканчивается, а распалённый танцами и громкостью народ оглушительно воет и хлопает. Юля тоже хлопает держа руки над головой, и только Игорь кажется на этом празднике жизни лишним. Передышка в несколько секунд пока меняется музыка даёт возможность людям вдохнуть, а включившаяся новая мелодия больше похожа на медленный танец. Юля не спрашивает. Просто обнимает Игоря руками, обхватывает утешая и пытается заставить его хотя бы на месте подвигаться. Давай мы с тобой сыграем в прятки,
 И я тебя искать не буду. 
Я найду себе намного лучше,
 Я найду себе совсем другую.
 Давай мы с тобой сыграем в прятки,
 И я тебя искать не буду.
 Я найду себе намного лучше,
 Я найду себе совсем другую. А Игорь неожиданно поддаётся. Обнимает в ответ и кладёт подбородок ей на плечо, закрывая глаза. Песня хорошо подходит под медляк, и те, кто всё же остался на танцполе разбились по парочкам, неумело перетаптываясь как и они. Давай мы с тобой сыграем в счастье,
 И я с тобой играть не буду.
 Ведь ты кричала в телефон:
 «Иди влюбись в другую!» 
Ну, а как же я влюблюсь, 
Если она не ты?
 Ведь они не ты,
 Весь этот мир не ты,
 Весь этот мир не ты! Игорю хочется кричать вместе с этой песней. Слишком сильно слова отзываются в душе, и впервые кто-то, кажется, его понимает. Он прижимает к себе Юлю и сильно жмурится, позволяя ей вести, чтобы получше вслушаться в текст. Ну зачем же я в тебя влюбился?
 Ну зачем мне это надо было? 
Твоя вечная любовь так мало длилась,
Твоя вечность о любви имеет срок. Давай мы с тобой сыграем в прятки,
 И я тебя искать не буду.
 Я найду себе намного лучше, 
Я найду себе совсем другую.
 Давай мы с тобой сыграем в прятки,
 И я тебя искать не буду.
 Я найду себе намного лучше, 
Я найду себе совсем другую. Они кружатся практически на одном месте. Игорь вслушивается в текст, а Юля едва ощутимо его гладит. Девушка чувствует крепкие объятия, тепло мужского тела, плотно прижатого к её, и горячее дыхание Игоря куда-то в шею. Вокруг танцуют такие же парочки, кто-то продолжает подпевать, кто-то размахивает руками, кто-то и вовсе пытается просто танцевать. Игорь так ничего и не рассказывает, но Юля чувствует. Чувствует и понимает, что так любят не её. Какие телки?
 Одни морозы.
 Какие розы?
 Шипы да занозы. 
Я заторчал тобой,
 Всего лишь дозу
 Дай себя,
 Пока совсем не стало поздно.
 Я погибаю, умираю,
 Сильно скучаю, 
Но, больше к тебе не вернусь.
 Не ищи меня, я не вернусь.
 Не люби меня, я не вернусь Игорю выть на эти слова хочется. Они теперь высечены подкоркой и заели никем не слышимой молитвой. Гром резко отстраняется от Юли, несмотря на всё ещё продолжающуюся песню, виновато заглядывает в глаза и говорит своё привычное почти грубое:       — Прости. А затем уходит сквозь толпу прямо к выходу под разрывающий колонки припев. Юля остаётся посреди толпы танцующих и глупо смотрит ему вслед, совсем ничего не понимая.       — Ты только не обижайся, Юль, — рядом оказывается хорошо подпитый Дубин с коктейлями в руках, — но Игорю нужна девушка-принцесса. Такая, чтобы он её постоянно спасал. А в вашей ситуации скорее ты сама рыцарь. Пчёлкина поджимает губы, забирает у Дубина свой коктейль, отпивает и скрещивает руки на груди, продолжая смотреть в сторону выхода. Может быть Дубин и прав. Но она всё равно не жалеет, что Фёдор Иванович им всё рассказал. Игорь же добирается до дома с заевшей в голове единственной фразой. Я больше к тебе не вернусь.
 Не ищи меня, я не вернусь.
 Не люби меня, я не вернусь У него перед глазами Серёжа. Тот Серёжа, который всего этого не хотел. Тот Серёжа, который в итоге оказался Птицей. И уже потом Чумным Доктором. У Игоря башку сносит и от желаний и от алкоголя. Хочется всё бросить и повернуть назад. Когда так безумно не разрывало. Когда не было больно. Вот только больно было практически всегда. Это ему сейчас так кажется, что раньше было лучше. Просто держать Серёжу в руках было лучше, целовать его и чувствовать ласку в ответ. Просто драться с Птицей было лучше. Драться, а потом самозабвенно трахаться, словно это всё не они вовсе. Словно кто-то другой, получающий это извращённое удовольствие. И боль. Всё-таки Игорь помнит и боль. Но сейчас происходящее разрывает на куски, не просто сводит с ума. Кажется, что из-под ног выбили последнюю опору, и Игорь просто не знает что дальше делать. Он принял своё решение и не хочет от него отказываться. Даже если выворачивает наизнанку. Даже если снится. Даже если приходит в бредовых алкогольных снах. Даже если пальцы всё ещё чувствуют прикосновения к светлой обнажённой коже, а глаза помнят улыбающуюся голую фигуру, медленно пробуждающуюся в ворохе одеял на его диване. Как играла лукавая улыбка и светились голубые глаза. А Игорь сидел на полу у дивана и просто этим любовался. Гром со всей силы бьёт кулаком по столу и в тысячный, нет, наверно уже миллионный, раз твердит себе, что так было правильно. Что все его принципы и жизненные установки стоят того. Что все чужие жизни стоят того, чтобы разрушить его собственную. Как же Игорю хочется по весь голос, что есть мочи, громко, со всей силы заорать.

***

      Олег уже не мог слушать этих французов. Это вечное La haine! La haine! на сто голосов и тысячу повторов. Постоянный крик, разрывающий стеклянную башню своей громкостью. Ненависть ненависть… Олег уже сам ненавидел эту песню, но хуже всего, что Серёжа пытался подпевать, но получалось скорее вой и всхлипы. Разумовский не расставался с бутылкой, и Олег только поражался, как в него столько помещается. Хотя скорее всего жидкость выходила со слезами. Серёжа заперся в своём кабинете и разрушал себя, напиваясь вусмерть шампанским и подпевая звучному картавому французскому заплетающимся русским языком. La haine! La haine! Ненависть ненависть Почему в этом городе on aime autant Все должны так любить La haine, Ненависть?! La haine! Ненависть! Разумовский не покидал кабинет, открывал дверь только чтобы пополнить запасы и снова скрывался ото всех. Его боль, его гнев гнездились в нём самом, и набатом стучали за зеркальными дверями бесконечно повторяющимися словом. La haine! Ненависть! La haine! Ненависть! Серёжа рыдал и мерил шагами комнату, запинался, подолгу сидел на полу у дивана, а потом, чёрт возьми, танцевал, размахивая зажатой в руке бутылкой, игриво удерживаемой за горло. Истерика сменялась безумным весельем и это невозможно было терпеть. Разумовский пытался утопить себя в бокале вина, разрушить изнутри и без того хрупкое основание. И каждый день Олег слышал только это хрипло повторяющееся нестройное: La haine! Ненависть! La haine! Ненависть! Боль Серёжи была разрушительной, но даже она не сравнится с истерикой живущей внутри него Птицы. Когда через пару первых дней Олегу надоело наблюдать бесконтрольное пьянство, он попытался схватить шатающегося по кабинету Серёжу, обхватил со спины, прижал со всей силы к своей груди, иррационально признавая эту странную позу объятием. Серёжа сгибается, оседает на подогнувшихся ногах, склоняется вперёд, повиснув на сцепленных под его грудью руках Олега и не то пытается вырваться, не то сдаётся, затихает на мгновение, чтобы в следующее Олегу под дых прилетело острым локтем. Серёжа выпустил Птицу, а тот всеми силами рвался из окольцевавших его рук. Птичья ипостась была ещё разрушительней прежней. Если Серёжа просто не находил себе места в комнате, то Птица кидался на стены. Он порезался о край стеклянного бокса статуи, едва не уронил на себя экран, поцарапав, и в целом, если Серёжа пытался подпевать этой гадкой песне, то Птица откровенно выл. Казалось, что Птица скорее оплакивает умершего нежели того, кто отказался от него. Отказался добровольно. Олег впервые видел чтобы он плакал. Хотя возможно, это всё-таки был алкоголь. Потом в тело возвращался Серёжа и все повторялось вновь: алкоголь, вой и заевшие строки слов. Волков даже хотел притащить Грома обратно или убить и принести другу голову несчастного идиота, лишь бы тот уже успокоился. Но вовремя понял, что Разумовский ему не простит. Он возвёл свои чувства на пьедестал, а теперь собирал осколки. Еще через несколько дней Олег привык и терпеливо ждал, когда первая волна боли пройдёт. Он знал, что мёртвого Серёжа бы стал любить ещё сильнее, стал бы идеализировать только больше, не имея возможности лишний раз разочароваться. Олег слишком хорошо об этом знает. Поэтому решил переждать. Это пройдёт. Как ампутация. В конечном итоге привыкаешь. А до этого он будет с Серёжей рядом. Разумовский запинается о собственный стол и едва не роняет бутылку. Опирается одной ладонью на отключенную столешницу, другой неаккуратно ставя бутылку на тёмную поверхность, пытаясь сконцентрироваться на этом важном деле. У Серёжи кружится голова, в глазах туман и он почти не понимает в какой части комнаты находится. Подсознание само как-то обеспечивает жизнедеятельность, пока он внутри мучительно умирает. Серёжа не может взять себя в руки, он пытался. Только в голове слишком много дурацких мыслей. И все они — как доказать Игорю, что он ошибся. Показать, как сильно он будет жалеть. Вот если только с Серёжей что-нибудь случится… Тогда он, конечно же, поймёт. А Серёжа уже не вернётся. И Птица ему этого не позволит. Хотя это всё из-за него. Из-за этого монстра внутри. В его голове. Без него бы всё было проще, без него бы и Игорь не ушёл. И ещё никогда бы их не узнал. Серёжа едва не падает, неаккуратно облокотившись на бутылку, что та соскальзывает по столу и едва не выскальзывает из его рук. Пузырьки бьют в нос и пена заливается в рот, что тяжело вдохнуть. Серёжа даже вкуса не чувствует. Зато всё остальное, кажется, чувствуется не так больно. А может быть и вовсе нереально. Это просто сон. Только сон. И завтра он снова проснётся в объятиях Игоря. По губам Серёжи разливается злая усмешка, потому что так легко себя всё равно не обманешь. А ещё он хочет. До безумия, до крика хочет. Хочет Игоря Грома. И жаркого секса с ним. И нежного секса с ним. Хочет его губ и поцелуев. Хочет его долбаный крепкий член и сильные руки на собственных бедрах. Хочет то наслаждение, которое знает его другая часть, когда бал правит ненависть. La haine! Ненависть! La haine! Ненависть! La sœur de l'amour mais qu'on cache Сестра любви, но та, которую скрывают! Je vous maudis pour toutes ces nuits Я проклинаю вас за все те ночи, A vous entendre sans vous comprendre Когда я слышу вас, не понимая вас! Vous en oublier même le plaisir Ради неё вы забываете даже о наслаждении, Le seul qui compte, c'est de haïr Единственное, что важно — ненавидеть друг друга! Ненавидеть друг друга было такой же частью наслаждения как нежно ласкать. Их ночи были наполнены этими противоположными чувствами, и от этого сейчас кажутся ещё острее. Даже если они проклинают, даже если неистово ненавидят, то наслаждение, что они получали, только оно действительно важно. Все эти пожары, укусы, больные хватания, заламывания и синяки, все поцелуи, касания и движения обнажённых нежных тел, что сливались в одно. Только это было по-настоящему важно. И Серёжа и Птица отдавали всё сполна. Зрачки на секунду вспыхивают оранжевым, но гаснут за мгновение. Ощущения смешиваются в дикий коктейль, и непонятно кто главенствует сегодня. Кажется, что никто. В голове рой мыслей обоих сознаний, и за ними никто не следит. Серёжа может резко махнуть рукой, а в следующее мгновение потянуться за огнемётом, потом руки слабнут и он просто сползает по стене, сворачиваясь в калачик под экраном, плача и воя от раздирающего грудь чувства. Над ним разносится громкий женский голос и он цепляется только за слова. Comment peut-on faire en son nom Как можно во имя неё совершать столько преступлений, Autant de crimes et de victimes Приносить столько жертв?! Серёжа с Птицей приносили эти жертвы во имя любви Игоря. Чтобы тот всегда их хотел, чтобы ему не было скучно. Разумовские понимали, что едва перестанут удерживать возле себя Грома, то тут же его потеряют. Преступления были единственным путём который они знали. И даже если Серёжа никогда этого по-настоящему не хотел, другого способа он не знал. А Птица был в себе слишком уверен. Думал, что сломал и подчинил Грома, сделал его своим. Заполучил. Приручил. Посадил пса на короткую цепь возле своей ноги. Сейчас птичья часть Разумовского наиболее человечна. И ей больно, больно так, что от рыданий замирает дыхание, Серёжа прижимает кулаки к груди, только бы кожу совсем не распороло от режущей боли внутри. Он ревёт в голос, утыкаясь носом в пол, всхлипывает и натурально орёт навзрыд, стараясь удержать себя целым. Он потерял именно то, что так не хотел потерять. Жить не хотелось, не хотелось даже просто продолжать существовать, и Серёжа прятался в стекле своих комнат, в звуках музыки, поставленной на повтор, и пузырьках шампанского. Слёзы каждый день текли с новой силой, и он никак не мог их контролировать. Он натурально кричал, сжимаясь ещё сильнее, поджимая колени к груди, пока холод пола, казалось, немного подмораживал пылающее агонией тело. Серёжа не желал чужих взглядов, слов и прикосновений. Хотелось спрятаться ото всех и просто умереть. Умереть так, чтобы об этом узнал только один конкретный человек. Узнал, пришёл и в последнее мгновение спас. Спас, как водится, своим поцелуем. В воображении Серёжи эта сцена всегда такая яркая, такая красивая и настолько детальная, что, кажется, он чувствует чужое дыхание на своих губах, чувствует как обхватывают его чужие пальцы, и в таком необходимом поцелуе тянутся к нему единственно желанные губы. Серёжа видит это как наяву, представляет это так упоительно жадно, что каждый раз не замечает как засыпает под эту фантазию прямо на полу. Олег в очередной раз аккуратно поднимает заснувшее прямо на полу тело и осторожно несёт на руках на кровать. Серёжа даже не просыпается. Если это его состояние вообще можно назвать сном. Губы плотно сжаты и едва не белеют, руки сжаты в кулаки и весь он сжимается как можно меньше, засыпая в полу бреду прямо под экраном или картиной. Олег не может его спасти. Не может морально, хоть и всячески пытается. Даёт ему время, даёт возможность поразрушать себя и даёт понять, что он рядом. Пусть даже вот такой молчаливой попыткой заботы. Волков перекладывает Серёжу на постель, а тот начинает слегка ворочаться, неожиданно сжимает кофту Олега в кулаки и не собирается отпускать. Он не открывает глаз и даже по-настоящему не просыпается, Олег вообще не уверен, что Серёжа сейчас понимает кого не хочет отпускать, но всё равно поддаётся, оставаясь рядом с ним. Серёжа сильнее прижимается к его телу и утыкается носом куда-то в рёбра, наконец проваливаясь в глубокий сон.

***

      Игорь тяжело просыпается на своём диване. Секунду он даже не может сфокусировать взгляд, моргая и пытаясь рассмотреть сидящую рядом фигуру. В первое мгновение закрадывается настороженность, потом надежда, а следом узнавание. Фёдор Иванович сидит на краю его дивана и спокойно смотрит на просыпающегося Игоря, лишь слегка поджав губы.       — Фёдор Иванович, вы чего здесь? — проморгавшись и, кажется, полностью проснувшись, спрашивает Игорь, пока сознание не настигла моральная и физическая боль. Его должно ожидать нехилое похмелье после вчерашней попытки лечь спать.       — Пришёл тебя проведать, а дверь не запрета, — пытается сделать лёгкий вид Прокопенко, словно не видит во что Игорь себя превращает. Не признаваться же, что Костя, ещё когда Игорь был маленьким, отдал Фёдору дубликат ключей, на всякий случай. Вот, пригодилось. Гром хмурится, пытается вспомнить хоть что-то из вчерашнего вечера, а возможно и дня, почему вдруг не закрыл дверь, но в голове звенящая пустота. Гром не хочет об этом заморачиваться. Брать у него всё равно нечего.       — Забыл наверное, — отвечает Гром, решив сказать хоть что-то под внимательным взглядом генерала.       — Нельзя так из-за зазнобы убиваться, Игорёк, — качает головой Фёдор Иванович, глядя на всё ещё лежащего перед ним парня. Игорь так и не появился на работе, и это начало уже действительно напрягать. Не то чтобы Прокопенко было жалко отпуска для лучшего сотрудника, только ведь мальчишка на самом деле медленно убивал себя. Такого отцовское сердце выдержать не могло. Фёдор Игоря с пелёнок на руках качал. На глазах вырос. На руках можно сказать. — Из-за чего вообще расстались-то? Кто виноват?       — Я сам ушёл, — сильнее хмурится Игорь и отводит взгляд. Ушёл он, но больно так, словно его бросили. И ведь назад ничего не вернёшь. Потому что ничего не изменится. А Игорь так не может. Он пленён психопатом, но всё ещё пытается удержаться на краю пропасти. А может быть рухнуть туда с головой, потому что всё потеряло последний смысл. Их отношения не были теми историями из слащавых романов, все их отношения — это больная привязанность, моральное издевательство и физическое влечение, завязанное на постоянной лжи. Неконтролируемые чувства, которые разрушают всё и всех вокруг себя. Включая их самих. — Так было надо.       — Это кому это надо? — удивляется дядя Федя, вспоминая как Игорь украдкой улыбался отвечая на сообщения. Видимо что-то совсем из ряда вон случилось, чтобы Гром так реагировал.       — Всем. Я же полицейский.       — Темнишь ты что-то, Игорёк. Что ж такого в твоей даме сердца, что твоя работа не угодила? Да и знаешь что, люди вообще-то пытаются совмещать. И работу и личную жизнь. Слыхал об этом?       — Не получится, — бурчит Гром, не поднимая взгляда. Вот как ему сказать, что все их отношения даже завязались на работе? Как Игорь впервые к нему пришёл и чем это всё закончилось. Чумной Доктор победил, и Игорь не хотел выходить во внешний мир, чтобы узнавать чем он сейчас развлекается. Очередные ритуальные сожжения или новые развлечения в преступном мире. Игорь не хотел этого знать. Не хотел думать, что всё это отчасти совершает Серёжа. Он больше не хочет разделять это безумие, эти преступления, эту боль. Это всё сводит с ума. Вырывает землю из-под ног, и Игорю казалось, что он балансирует на тонком прутике. Только теперь кажется, что он и вовсе падает. Летит вниз. В самую пропасть. Потому что без них стало ещё хуже. Стало мерзко самому от себя. И Игорь не знал что ему с этим делать. Он желает того, что в конце концов его уничтожит.       — Куда я без работы?.. — выдыхает тяжело Игорь, сильнее отворачиваясь. То, что он не появлялся в управлении почти две недели его как-то не заботило, он просто пытался успокаивать себя, что сделал всё не зря и у него ещё что-то осталось. Осталось кроме боли, разочарования и пустых бутылок, разбросанных по всей разрушенной квартире. Игорь как никогда чувствует себя в ней таким же. Наполовину разбитым. Наполовину заброшенным. Наполовину пустым. И он сам виноват в этом. Возможно, не нужно было начинать всё с самого начала. А теперь пришла расплата не только за грехи, но и за удовольствие. И за это удовольствие самая высокая цена.       — И мы без тебя никуда, Игорёк, — ободряюще поднимает уголки губ дядя Федя и слегка трясёт Игоря за плечо, пытаясь подбодрить. — Так что давай, возвращайся. Фёдор Иванович пытается аккуратно подойти к выспрашиванию подробностей, попытаться хоть как-то расшевелить, но взгляд Игоря такой потухший, а сам он настолько подавленный, что любое веселье и попытка подбодрить кажутся напускными и наигранными. У Прокопенко сердце кровью обливается глядя на него, но из Игоря и слова не вытянешь. Фёдор даже имени девушки не знал, куда там о подробностях расставания. А всё-таки жаль, что у них с Юлей не сложилось, такая девушка приятная, и Прокопенко уже знакома. Всё при ней, а всё ж не получилось. По ней Игорь так не убивался, наоборот, как-то легче обоим стало, когда разошлись. Теперь Фёдору ещё интереснее посмотреть на ту, которая так сердце Игоря покорила, да ещё и разбить умудрилась. Эх, сказать бы несчастному Купидону пару ласковых…       — Долго ты тут ещё затворничать собираешься? — мягко журит мужчину Прокопенко, пытаясь не дать тому скатиться в отчаянье. Игорь совсем никакой. Смотрит только нервно исподлобья, быстрые взгляды кидает и тут же глаза отводит, словно провинился в чём. Фёдор его хоть как-то поддержать хочет. — Не знаю, что у вас там случилось, Игорёк, но может ну это всё? — Прокопенко не понимает что такого страшного должно произойти, чтобы вот так страдать. Ну не убили же они кого, в самом деле? — Возвращайся на работу, там преступники заждались, так потихоньку и забудется. Игорю очень хочется покачать головой, но кажется что Прокопенко тогда поймёт его неправильно. Такое не забывается. Такое нельзя забыть.       — Завтра приду, — бурчит Игорь, пытаясь хоть как-то уйти от внимательного взгляда почти что второго отца. Перед дядей Федей действительно стыдно, но он попытался сделать всё, чтобы не разочаровать их.

***

      Серёже так безумно плохо, что он и рад бы отдать тело Птице, но похмелье настигло их обоих. Даже крепкий организм не смог выдержать такую дозу спиртного, и Разумовский едва мог встать с кровати чтобы доползти до уборной. Волков на всё это представление только откармливал супом и подавал больше воды, когда бледный как приведение Серёжа возвращался обратно. Дни беспробудного пьянства добавили Серёже худобы, слабости во всём теле и усилившееся желание умереть. Теперь уже от ломоты во всём теле и адской головной боли. Даже скулить уже не получалось, потому что голова раскалывалась на тысячу осколков. Комната безжалостно кружилась, что Серёжа почти не пытался держать глаза открытыми и часто проваливался в короткий непродолжительный сон. От этого становилось чуть-чуть полегче, и к вечеру Олег даже умудрился засунуть его в ванную. Апатия Разумовского никуда не прошла и Серёжа только покорно сидел в большой ванне подобрав под себя колени, пока сверху на него текла прохладная вода. Олег целесообразно полагал, что тому должно стать хоть капельку легче после освежающего душа, поэтому без лишних слов и просьб помогал. Серёжу прилично трясло, хоть он и пытался сдерживать дрожь, но настолько уставший от алкоголя организм уже не слушался ни одну из личностей. Олег мягко вымывал мыло из рыжих волос, поглаживал макушку, спускался большими ладонями на плечи, растирая вкусно пахнущий гель, мягко касался острых ключиц. А Серёжа никак не реагировал. Казалось, временами даже задерживал дыхание, когда чужие пальцы касались голой кожи. И так ему отчаянно вспомнилось жуткое время в больнице, что его сковал какой-то иррациональный страх. В лечебнице их точно также засовывали в узкие обшарпанные ванны в тёмных жутких помещениях, где двое санитаров всегда стояли у двери пока какая-нибудь женщина-медсестра грубо и без лишних расшаркиваний помогала психам принимать ванну. Руки всегда стягивали ремнями в запястьях, иногда даже слишком туго, чтобы при любой попытке дёрнуться был шанс подскользнуться в старой ванне. Первый раз Серёжа и вовсе не понял куда его привели и почему вдруг начали раздевать, он рвался и почти рычал, принимая от Птицы любую помощь, пока те самые двое огромных санитаров не скрутили его как куклу, без лишней скромности стащив всё вплоть до белья. Руки тогда пережали до синяков и онемевших пальцев. Серёжа пытался прикрыться, но дородная тётка только презрительно фыркнула «чего они там не видели» и его запихнули в это холодное чугунное чудовище, сверху обдав ещё холодной водой чтобы не смел дёргаться. В дальнейшем испытывать гнев этих тётенек и не хотелось. Они могли легко включить ледяную воду или обдать горячей при любом неповиновении, а в не самом лучшем расположении духа ещё и притопить. Эти истории Серёжа только слышал от других пациентов, а на себе испытывать подобные спа-процедуры не желал даже Птица. Лишь одна женщина за всё его время пребывания в лечебнице была к нему добра во время этого унижения. Её руки мягко перебирали спутавшиеся от воды и мыла пряди, а мочалкой она не пыталась содрать с него кожу, спрашивала не холодно ли или горячо. Но её он видел всего лишь дважды, и теперь надеется, что девушка просто нашла себе лучшее место работы. Олег сейчас прикасался к нему почти также нежно, просто проводил сильными руками по плечам или взъерошивал волосы под струями приятно тёплой воды, пока Серёжа никак не мог отделаться от своих мыслей. Он уже давно не вспоминал ужасов лечебницы. С Игорем не вспоминал. Но Игорь ушёл, и Серёжа не знал как жить дальше. Птица считал что добиться любви можно через боль. Привязать к себе, удерживать настолько долго, насколько позволят натянутые до предела нервы. И почему манию не считают проявлением любви? Ведь они хотели его. Дышали им. Сжигали всё вокруг только ради Игоря Грома. Сошли с ума окончательно. И потеряли всё. Серёжа не понимал откуда в его голове такое количество самых разнообразных мыслей. Похоже его тело разрывалось разом на оба сознания, и в конечном итоге решило отдаться болезненному похмелью, когда каждый орган просто пытался выжить. Даже уставший от морального истязания мозг просто генерировал поток какого-то болезненного туманного сознания, когда никто не мог отследить как и почему в черепной коробке зарождается эта странная дикая, больная или убивающая мысль. Серёжа распадался на куски как от внутренней боли, так и от физического недомогания. Последнее даже спасало, потому что сдохнуть от неразделённой любви сейчас хотелось чуть меньше. Перед глазами уже не стояла пелена алкогольно бреда, в котором Игорь всегда оказывался рядом и несомненно брал его назад. Серёжа вздрагивает когда вода вдруг прекращает литься на спину и по коже проходится холодный воздух. Олег мягко пытается его поднять и тут же набрасывает на плечи большое полотенце чтобы скрыть наготу, и Серёжа словно просыпается. На несколько минут он словно приходит в себя, прикрывается сильнее полотенцем и промакивает покрытую каплями воды кожу. Поддаётся, когда Олег укрывает его ещё одним полотенцем, чтобы вытереться целиком досуха, а ещё одним замотать нежно отжатые пальцами бывшего солдата влажные волосы. Серёжа благодарен, но неожиданно перешедший в вертикальное положение организм снова начало мутить. Серёжа крепче сжимает губы и громко дышит через нос, чтобы подавить порыв и потому ничего не отвечает на краткие вопросы Олега. Перед глазами всё снова поплыло и он хочет только быстрее добраться до кровати. Сейчас хочется только уснуть. Уснуть на ту вечность пока Игорь снова к нему не вернётся.       — Мне холодно, — говорит другу Серёжа, натурально стуча зубами от резко охватившего озноба. Всё его тело бьёт крупная дрожь и он со всей силы стискивает пальцами махровые полотенца на своем теле.       — Оденься и иди в комнату, я сделаю тебе горячий чай, — смотрит на него Волков, прекрасно понимая от чего у Серёжи сейчас такое состояние. Лечить похмелье надо ещё уметь. Разумовский только коротко кивает, стараясь чтобы его снова не прихватило и, быстро натянув пижаму, идёт в кровать. Когда Олег возвращается к нему с чаем, Серёжа уже крепко спит.