Часть 33
27 июля 2022 г., 00:00
Ещё через неделю Ксюшу выпускают из больницы. Костя продолжал постоянно находиться возле неё, хотя и вернулся на работу, а Игорь в свою очередь, навещал пару раз. Стараниями врачей на боку девушки остаётся лишь аккуратный шрам, если шрамы вообще можно назвать аккуратными. Зайцева старается об этом шутить, а Гром с Костей просто молчат, каждый раз вспоминая, что отомстили.
Уже потом у Кости закралась странная мысль, почему Игорь был так зол на того парня, бил без остановки и вообще, кажется готов был убить. Костя вспоминает и ходившие по управлению слухи, что у Грома кто-то появился, и его даже укалывает ревность. Игорь с Ксюшей оставались на дежурства всё это время, переписываться можно было для вида, и то, как быстро Гром примчался в больницу. Не сходится только почему Гром поменялся с ней местами в ту ночь, Ксюша вроде обронила тогда невзначай, что слышала в трубке ещё один хихикающий голос.
В итоге Костя так накручивает себя, что в лоб спрашивает Ксюшу об отношениях с Громом. Сначала девушка растерялась, потом прыснула со смеха и, подумав ещё секунду, рассмеялась в голос. Правда быстро перестала, потому что смех отдавался болью в боку. Ей перестали колоть обезболивающее и все ощущения вернулись с новой силой.
— Так вот как ты все эти сплетни придумываешь, — серьёзно смотрит она на Костю, всё ещё сидя на больничной кровати. Цветков как раз приехал её забирать, почему-то не доверив это её старшему брату. Костя вообще не доверял её никому, даже родной семье.
— Кость, у Игоря кто-то появился. И этот кто-то — не я, — всё ещё усмехается Ксюша, глядя на хмурого сосредоточенного парня, сидящего на краю её постели. А дальше Костя делает что-то невероятно дурацкое, как самый настоящий подросток, просто резко подаётся к ней, прижимается губами к губам, даже не пытаясь нормально поцеловать, замирает так на десяток секунд, а потом снова отстраняется, с ужасом ожидая реакции. Ксюша хоть и растеряна, но всё также мило улыбается, улыбка сама рвётся на лицо и от поцелуя и от вида смущённого Кости. Оба не знают что сказать, и Ксюша просто, на пару мгновений забыв про боль от любого движения, теперь подаётся к нему и быстро целует в щёку. Костя поднимает на неё глаза и всё ещё словно не верит. За эти дни он, кажется, сказал ей спящей абсолютно всё, и теперь не мог подобрать слова. А Ксюша просто не говорит, что слышала часть его признаний тогда, ночью, пока Костя пытался оказать ей первую помощь, ожидая скорую и был с ней всё это время пока не забрали зашивать, вколов наркоз.
Костя помогает ей слезть с высокой постели, когда выписка была готова, и в этот раз уже не сдерживается и по-настоящему целует, аккуратно обняв за талию. Ксюша ему покорно отвечает.
На этом инцидент с ревностью к Грому и странный разлад в их отношениях прошёл.
Зато Игорь всё больше и больше погружался в разлад с самим собой. У него, кажется, всё валилось из рук, постоянно всплывали дурацкие косяки, и абсолютно все дела вдруг стали висяками. Игорь хмурился, Игорь молчал, Игорь злился и думал. И в мыслях этих не было ничего хорошего. У него снова вернулись те мерзкие размышления что он делает и как умудряется жить предав память отца. Константин Гром бы никогда не одобрил поведение сына. Вот только, Константин Гром был давно мёртв. И сыну его приходилось справляться самому. Игорь и без того всю жизнь пытался идти по стопам отца, но с появлением в его жизни Разумовского, это совершенно перестало получаться. Хотя бы из-за того, что Игорь встречался с преступником. И хотя он уже давно и слишком рано лишился родителей, возможно именно поэтому ему так важна была семья. Даже если чужая.
У Грома в управлении подвисло дело несовершеннолетнего пацана, угнавшего дорогую тачку своего родителя. Скрыться далеко не получилось, а вот готовность, с которой мальчишка собирался отправиться в тюрьму, смущала и настораживала. Папа там тоже оказался не маленькой шишкой, и всё достаточно быстро встало на свои места. Игорь заметил и несколько синяков на тонких мальчишеских руках и как мальчишка тут же сжался, едва услышал родительский голос в дверях. Чуйка не обманула, и спустя пару недель Игорь снова оказался в больнице рядом с этим парнем. Мальчишка решил вскрыть вены в ванной, но чуткая нянечка или служанка, Игорь ещё не очень разобрался, вовремя забила тревогу. Попытка суицида такого молодого, успешного юноши не могла остаться без внимания всех должных служб, и теперь Игорь землю носом рыл, выясняя всё новые и новые подробности о достопочтенном гражданине города. За красивым фасадом скрывался настоящий ад, и на первый взгляд состоятельная благополучная питерская семья оказалась ловушкой для ребёнка. Игорь не знал, должен ли он заявить о своих находках, смеет ли он разрушить семью. Ему хотелось уничтожить этого мерзкого чинушу за то что он делает с собственным сыном, засадить как можно дольше, но всё было против него. Доказательства были слишком голословными или добытыми незаконно, побои на мальчишке воспримут как родительское воспитание и все кругом в это поверят. Игорь нашёл много подтверждений этому. У отца семейства была безупречная репутация, тогда как неуправляемого сына считали эксцентричной золотой молодежью, пытающейся привлечь внимание.
Игорь зверел и всё больше терял себя. Ему хотелось, безумно хотелось помочь мальчишке, но это значило лишишь его семьи, превратить в себя. О запугивании чиновника не могло быть и речи. Уже в управление он заявился так, словно держал в руках весь мир, а толпа охраны ему в этом лишь слегка помогала. Даже у палаты ребёнка теперь дежурили пара громил, а две нянечки не отходили от пацана ни на минуту. Теперь, после игр с венами, он даже в туалет ходил под присмотром. Игорь не уверен что это та жизнь, которую парень заслужил. Даже за свою последнюю глупость.
Гром злился и приходил домой всё мрачнее, что не мог не заметить вернувшийся в тело Серёжа. Разумовский подходил со спины, прижимался нежно, утыкался носом куда-то в район лопаток и просто вот так стоял, пока Игорь медитировал в тяжелых мыслях над давно остывающей кружкой кофе. Мучил его и тот безумный приступ гнева с избиением напавшего на Ксюшу парня. Теперь Игорь переживал что не сможет остановиться и в любой другой драке. Что если при выбивании очередных показаний он снова забудется? И в следующий раз не будет никого, кто сможет его оттащить. Или ещё хуже — кто-нибудь из коллег увидит его таким. Игорь передёргивал плечами стоило представить в этот момент глаза Дубина. Почему-то того, что его смогут таким увидеть друзья, он больше всего боялся.
— Я не знаю что делать, — говорит Игорь Серёже, когда тот ласково протирается носом о его лопатку, как всегда крепко обнимая. — Парень едва не покончил с собой.
Серёжа молчит, давая Игорю выговориться. Ему не нравится когда его парня мучают тёмные мысли, и тот весь поглощён работой а не им. Не нравится Серёже и происходящее в городе. Слишком многие оказываются безнаказанными и никто не знает об их преступлениях пока не окажется слишком поздно для других.
— А к этой сволочи не подберёшься, — Игорь крепче сжимает пальцы на выступе кухонного стола, в бессильном приступе гнева. — У меня целая бесполезная папка этого добра. И всё равно я ничего не могу ему предъявить. Потому что он мальчишке отец. Меня бесит это.
Серёжа мягко целует Игоря всё в ту же лопатку, обхватывает сильнее, сжимая свои руки у того на животе в замок и пытается хоть как-то успокоить. Ему совершенно не нравится видеть Игоря таким…
***
Гром влетает в стеклянные двери кабинета уже привычно. Непривычна лишь дикая злость, которой он пылает, взглядом выискивая Разумовского. Игорь в бешенстве, Игорь зол и не скрывает этого. Он готов его сейчас даже ударить, если не получит вразумительного ответа о произошедшем. Птица выплыл к нему, сверкая довольной улыбкой и заряженными рукавами огнемётов костюма. Разумовский открыто доволен собой и ждёт от Грома благодарностей, потому подходит слишком близко, не обратив внимания на пылающий злобой взгляд. — Ты хоть понимаешь что ты наделал?! — со всей силы хватает его за тонкое предплечье Игорь сжимая пальцы, причиняя боль. Он больше не намерен играть в эти игры. Сегодня была последняя капля. Это безумие, эта боль, эти игры слишком дорого ему достаются. Игорь больше не может вывозить весь этот пиздец. — Помог тебе решить проблему, — почти мурчит Птица, чуть подаваясь вперёд, не обращая внимания на обжигающую предплечье боль. Он всего лишь сделал то что и должен был — очистил город от ещё одного дерьма, что отравляет жизнь людям. Игорь должен гордиться им, а не обвинять. — Ты лишил ребёнка отца! Лишил семьи, ты понимаешь это?! Гром переходит черту в собственном сознании. Он сам не понимает, почему случившееся так его цепляет, но парнишка, оставшийся сиротой, даже если сейчас и рад, то просто не понимает каково это — остаться без родителей. — Отца, который издевался над ним? Который бил и унижал? Это ты называешь семьёй? — теперь в ответ шипит Птица, всё же вырывая уже начавшую неметь руку из сильной хватки. — Я подарил ему освобождение. Разве ты не этого ему хотел? — Я хотел, чтобы у парня была нормальная семья! Семья, понимаешь?! Родители, а не горстка пепла! — Его мать осталась жива. Ты слишком драматизируешь, — закатывает глаза Птица, всё ещё не понимая с чего столько крику. Он принёс мир в чужой дом и теперь маленькому мальчику ничего не угрожает. Больше никто не будет его бить и доводить. Игорь натурально звереет от этих слов, и неожиданно сам для себя толкает Разумовского. Валит его на стоящий рядом диван и пытается подмять под себя, сам не осознавая, что собирается сделать следующим, но всё происходящее просто сводит его с ума. Разумовский сводит его с ума. Птица ожидаемо сопротивляется. Брыкается, мельтешит руками и ногами, осознав что это не страстный порыв его приласкать. Птица случайно попадает Игорю локтем по носу и того натурально срывает. — Ты ведь снова подставился! — пытаясь скрутить сопротивляющегося Птицу, шипит Игорь, сваливаясь вместе с тем с дивана. — Мне снова пришлось тебя прикрывать. После всего! Игорь даже не контролирует что говорит, так его всё бесит. Разумовский засветился на камерах внутреннего слежения когда сжигал нерадивого отца, и Игорю, кому первому пришло в голову изъять видео, пришлось оперативно всё удалять. Даже сами карты памяти пришлось залить кофе вместе с бумагами, чтобы уже наверняка всё убрать. Игорь не просто покрывает преступление, он становится его соучастником. Даже этот мерзкий чиновник погиб из-за него. Просто потому что Грому от усталости захотелось пожаловаться. И это осознание возвело напряжение в максимум. То, что они в открытую творят беззаконие уже бросается в глаза. Это взбесило Грома только больше и теперь, катаясь с Разумовским по полу кабинета, Игорю на самом деле хотелось его ударить. Его рука наотмашь прилетает Птице по лицу, но тот совершенно не обращает на это внимания, только неожиданно лезет целовать, прекрасно понимая, что Игорь попал по нему случайно. Грома это всё словно отрезвляет. И когда его губ касаются влажным поцелуем, он уже не может всё это так спокойно воспринимать. Он чувствует безмерную усталость, и все мысли, копошащиеся последние несколько недель в мозгу, вдруг складываются в одно единственное желание сбежать. Он пытается отстранить от себя Разумовского, но тот не поддаётся, ластится сильнее, и Игорь предпринимает попытку его скинуть, но тот только крепче впивается в него руками и что-то шепчет о беззаконии и правопорядке. Игорь не хочет его слушать. Снова предпринимает попытку его сбросить, и Птица, наконец, понимает что что-то не так. Это не похоже на их обычные около-любовные игры после очередного преступления, и Гром ведёт себя явно странно. — Что на этот раз тебе не нравится? — всё ещё удерживаясь на бёдрах Игоря, спрашивает его выпрямившийся Птица. В его глазах скучающее ожидание и ни капли интереса на ответ. И Игорь со всей ясностью это понимает. Видит по выражению лица, по позе, по рабочим огнемётам с переливающейся огнём ампулой, что тот никогда не остановится. Он просто не хочет по-другому и не видит смысла что-то менять. Чокнутому Разумовскому необходимо заявлять о себе, постоянно напоминать и играться в догонялки с разоблачением. Игорь для него лишь игрушка. Удобный инструмент, прикрывающий зад. — Ты ведь совсем не раскаиваешься? Ни за ту ночь, ни за отнятые жизни, ни за одну из краж? — Я делаю всё, чтобы в этом городе стало лучше. Даже несмотря на то, что ты в прошлый раз у меня отнял… Игорь смотрит на уверенного в своих словах Птицу и резко переворачивается, сбрасывает не ожидавшего такого поворота Разумовского с себя и резко поднимается на ноги, пока тот разлёгся на полу в продолжающей соблазнять позе. — Ну и пошёл ты нахуй тогда… — не ожидая сам от себя, выпаливает Игорь. Признание в том, что Разумовский и не думает меняться его обижает. Они вместе уже хлебнули столько дерьма из-за этого всего, что у Игоря больше сил нет всё это продолжать. Драки, убийства, безумный секс, нежный секс, яркие чувства, больные чувства… Словно нож у горла и от этого тяжело дышать. А Игорю вдруг захотелось вздохнуть как никогда… — Раздевайся тогда… — всё же привстаёт Птица, опираясь одной рукой о пол, а другую протянув к ширинке вставшего Игоря. — Ты не понял, Разумовский. Я правда ухожу. Навсегда. И Игорь делает первый шаг, сам себя уверяя, что правда принял такое решение. Сходить с ума он больше не намерен. Не чтобы это всё в итоге оказалось просто так. — Да куда ты нахуй уйдёшь? — ругательства слетают с губ сами собой, потому что, кажется, они оба всё ещё не в силах в это поверить. — Никуда ты не денешься… Птица смотрит, как Гром всерьёз развернулся к дверям и делает следующий шаг, но всё ещё не собирается верить. — Ты не уйдёшь. Ты не посмеешь! Последняя фраза истерично срывается с губ, потому что Гром действительно уже у порога. Птица вскакивает на ноги в одно мгновение и кидается Грому на спину, сам не понимая желает ли он остановить или ударить. От неожиданности они оба валятся на спину, снова вцепляются друг в друга, катаясь по полу, Птица и правда пытается ударить, шипит, сжимает зубы, потому что Гром со своим непрошибаемым спокойствием на него смотрит. Их возня занимает ещё пару минут, и когда они оказываются у стола, Игорь неожиданно оказывается сверху, больно скручивает Птицу, дёргая на себя, усаживая спиной к ножке стола, сжимая его руки за ней. Птица довольно изгибается и раздвигает ноги, позволяя Игорь удобнее между ними устроиться, считая что всё это очередная игра. Он поддаётся и только выгибается, сглатывает, пока Гром быстро приматывает его руки собственным ремнём, как делал это тогда, ещё в самый первый раз их близкого знакомства. Птица подаётся губами к губам, но Гром неожиданно уходит от прикосновения и отстраняется. Он смотрит прямо в глаза и в отличие от Разумовского в них нет похоти и безумного желания. — Знаешь, Разумовский, — Игорь вдруг со всем спокойствием смотрит в глаза, как в тот самый первый раз, — всё, ты победил, — Игорь даже поднимает вверх руки, признавая своё поражение. — Я больше не буду пытаться тебя остановить. Делай что хочешь. Можешь сжигать, убивать, карать. Я тебя даже преследовать не буду. Не буду ловить и искать. Можешь катиться на все четыре стороны. Как знаешь поступай. Только оставь меня в покое. Я в твои игры больше не играю. Прощай. И Игорь правда поднимается чтобы уйти. Он правда к этому готов, потому что утомляет вечная война. Попытка кого-то против воли удержать, оградить, изменить, да просто заставить. Со временем борьба приедается и хочется просто отдохнуть. Оставить все эти дела и хоть на мгновение выдохнуть. Расслабиться. А с Разумовским расслабиться нельзя, он тогда обязательно посчитает что Грому стало скучно и вытворит что-нибудь ещё, что Игорю потом неделю разгребать. А с Игоря уже правда хватит. Хочется себя уже просто отдать, чтобы не мучиться. Хочется трусливо сбежать и признать поражение, только бы вся эта боль, всё ненужное лишнее безумие закончилось. Птице не хочется меняться. А Гром ещё не окончательно сошёл с ума. Видимо, устоял на самом краю раз ещё смог разглядеть непрошибаемое упрямство в янтарных глазах. Но теперь с него и правда хватит. Он устал. Чертовски устал со всем этим разбираться. Пусть теперь живёт как знает. По законам своего королевства. — Ты не посмеешь уйти! — снова шипит Птица, пытаясь вырваться, дёргает связанными ремнём руками — Развяжи меня! — Волков развяжет, — бросает через плечо Игорь и быстро уходит, пока эта бестия снова не вырвалась. Гром шагает по расцветающему маем городу и кутается в куртку. Завладевшая всем весна на самом деле оказалась необычайно холодной, дождливой и затянувшейся зимой. Деревья всё ещё стоят голые, и мелкие тонкие почки не желали раскрываться, цветы не зацветали и даже вернувшиеся птицы вдруг не желали петь. Солнца было слишком мало даже для такого дождливого города и всё вокруг казалось тёмным и всё ещё не проснувшимся от зимней спячки. Игорь шёл домой и с ужасом думал о происходящем. Он совершенно не жалел о сказанных словах и совершённых поступках. Со временем борьба начинает приедаться. Наваливается только огромная усталость и не остаётся ничего кроме неё. Когда каждая встреча как затянувшийся бой. Это постепенно начинает утомлять, особенно когда сам смысл борьбы теряется. Игорь совершенно не понимал зачем это ему. Зачем это самому Серёже. Постоянное напряжение, постоянная попытка хоть чуть-чуть удержать контроль. Постоянная война. Со временем возникает желание прекратить моральную пытку. Хочется просто расслабиться. Отдаться течению происходящего словно оковам ледяного сна. Возможно, Игорь сейчас сломал в себе последнюю гордость, последнюю ширму, перекрывающую своими кровавыми красками чёрную стерильность жизненного листа. Но вдруг его на секунду пьянит ощущение свободы… Серёжа скребётся в его дверь как всегда. Опускает голову, ожидая разрешения войти, и всем видом показывает раскаяние за проделки второй личности. Как делает это всегда. Только в этот раз Игорь почему-то не пускает его внутрь, перегораживает рукой дверь и хмуро смотрит в глаза. — Прости меня, Серёж, но с тобой тоже всё. Я не смогу быть только с кем-то одним из вас. А ты. Птица. Вы… В общем, я не могу больше так. Серёжа не поднимает глаз из-под чёлки, и Игорь молится чтобы так всё и осталось. Он не сможет сейчас посмотреть ему в глаза и повторить всё с самого начала. Ему сдохнуть хочется. — Мне жаль, — всё что может сейчас сказать Серёжа, не задумываясь, что заготовил эту фразу немножко для другого. Кажется, слова Игоря ещё не достигли дна его сознания, и Серёжа всё ещё не может понять до конца. Может быть это и должно было когда-нибудь случиться, но в расставание всё ещё не верилось до конца. У Серёжи дыхание пережимается пока он стоит тут под взглядом Игоря. И уже плевать если увидят, плевать кто узнает, на всё плевать, потому что всё разрушилось секунду назад. Серёжа сжимает губы, сдерживая подступающие пережимающие горло слёзы и надеется что ему не придётся что-то ещё сказать. Только бы ещё раз услышать голос Игоря на прощание. — Мне тоже. Прости. И Игорь закрывает дверь. Облокачивается спиной на неё, со всей силы сжимает кулаки и запрокидывает голову, сильно-сильно сжимая глаза. Он принял своё проклятое решение. Он правда должен от него отказаться. Иначе он сам сойдёт с ума. Серёжа медленно спускается по лестнице с верхнего этажа, коротко касается пальцами старых деревянных перил и почти ничего не видит от застилающих глаза слёз. Мокрые капли лишь стоят в глазах и мешают смотреть куда идёшь, не желая проливаться. Серёжа не винил Игоря, он прекрасно его понимал. Если бы он только сам мог сбежать от себя. Птица появляется рядом уже в машине, недовольно шипит, вырывает руль, заставляя машину метаться из стороны в сторону. Серёже всё равно, даже если они сейчас слетят на обочину, потому что это возможно бы покончило со всем. Только Птица их убивать совершенно не желает. Он бесится, он кричит, он топает ногами, оказавшись на твёрдой земле, он угрожает Игорю Грому высшими карами за то что только посмел… Серёжа же бредёт на свой этаж как в бреду. Ноги почти не слушаются и только сами идут, глаза не видят, уши не слышат, да и не хочется. Потому что сердце и душа слишком многое чувствуют. Серёжа запирает дверь кабинета и приваливается к ней спиной. Птица продолжает истошно орать и сыпать угрозами, придумывать страшные кары и грозится сжечь весь мир, чтобы хоть каплю выразить разрывающую их раздвоенное сознание боль. Птица хорохорится, врет сам себе, убеждает и клянётся, только бы удержать эту скрывающую отчаянье злость. Он не может оставить всё так, просто не может. Он должен отомстить. — Мир будет пылать! — резко оборачивается к Серёже Птица. В его взгляде настоящий безумный огонь, и он готов на всё, лишь бы доказать Игорю как тот ошибался. В их отношениях была лишь малая доля безумия, которым по-настоящему владеет Разумовский. Серёжа медленно съезжает спиной по двери и смотрит на хорохорящегося Птицу. — Не будет ловить? Посмотрим… Посмотрим как прибежит, когда я сожгу всё вокруг. Когда доберусь до всех, кто хоть мало-мальски дорог. Когда избавлю город от любого беззакония… Когда мы, слышишь, мы построим идеальный город! — Аааааа!!! — вдруг во весь голос истерично орёт Серёжа, со всей силы стуча руками и ногами по полу. Орёт на одной ноте, громко и надрывно, пока не давится хрипом и кашлем, пока не пропадает дыхание. Слёзы, наконец, хлынули жемчужинами из глаз, и когда голубые глаза встретились с янтарными, в первых была пугающая ненависть, которая казалось этой личности неподвластна. — Это ты! Это всё ты!!! — в бешенстве орёт Серёжа, глядя на свою половину. Его губы с отвращением кривятся а мокрые от слёз глаза светятся злостью. — Это из-за тебя он ушёл!!! Ненавижу!!! Ненавижу!!! Серёжа даже замахивается, словно хочет что-то бросить в Птицу, но в руке совершенно ничего нет, и сжатый кулак с грохотом опускается на пол. — Это ты лишил нас всего! Из-за тебя нас никто не любит! И я тебя ненавижу! Уходи! Уходи! Уходи!!! Птица застывает в немом шоке от произошедшего. Вся его гордость, вся спесь разом слетают с лица, и он в ужасе смотрит на своего создателя, на самого себя. Серёжа сидит и плачет, прислонившись спиной к двери, едва ли не воет захлебываясь собственными слезами. И кажется, ему по-настоящему больно. Больно за них троих. — Это ты… Это всё ты. Ненавижу… — в перерывах между всхлипами шепчет Серёжа, роняя голову на сложенные на коленях руки. Рыжая макушка низко опускается и пряди свисают вниз, лишь изредка колыхаясь при новом всхлипе и задушенном вздохе. Эти попытки вздохнуть отнимают все силы. Сердце осколками режет грудную клетку и гортань, не давая остановиться всхлипам. Серёжа продолжает громко и отчаянно рыдать.
