И после всего, во что мы впутали друг друга

      Серёжа сидит в своём кресле, забравшись одной ногой и залипает на пустую страницу кода на ноутбуке. Ему бы поработать, что-нибудь придумать, ввести обновление или просто улучшить уже имеющуюся версию приложения, но мозг отказывается думать. Мысли плутают где-то далеко и он никак не может сосредоточиться, взгляд постоянно ускользает от экрана к картине, статуям или светящимся каким-то неестественным белым светом автоматам. «А зачем вам столько?» — всплывает в голове твёрдый голос с хрипотцой и Серёжа вспоминает, как с затаённым дыханием рассказывал полицейскому о собственных детских желаниях. Теперь он может позволить себе содержать три автомата от пола до потолка, но не смог удержать Грома. Уголки губ сами собой ползут вверх, когда Серёжа вспоминает, как Игорь всё же взял одну из газировок. В последствии, Серёжа ещё не раз таскал им жестяные банки с собой, и хотя Гром по началу ворчал, запивать шавуху газировкой всё же оказалось вкуснее. А однажды Игорь вылил газировку прямо Серёже на плечо, тут же впившись губами, собирая потёкшие по голой коже капли. «Так вкуснее» — констатировал Гром на ошалевший Серёжин взгляд и пролил ещё немного сладкой воды ему на грудь, заваливая Серёжу обратно к себе на диван. Серёжа вспоминает как касались его мягкие губы, подолгу задерживаясь на шее, как трогали руки, наглаживая всего и везде, заставляя извиваться от прикосновений. Серёжа растворялся в больших ладонях Игоря, извивался и тут же подставлялся ласкающим его рукам. Возбуждение колкими мурашками разбегается по телу, окончательно ушедшие не в то направление мысли распаляют только больше, вторя жестоким воспоминаниям, Серёжа только сильнее ёрзает в кресле, усаживается удобнее, раздвигая ноги и быстро, словно украдкой, суёт руку в широкие домашние штаны. Пальцы быстро находят восставший член и Разумовский прикрывает глаза, прячась в мечтаниях от собственной порочной дерзости. Пальцы играются с головкой, обхватывают ствол, пробегаясь вверх-вниз, сжимают и поглаживают в самых нежных местах. Когда-то это делал с ним Игорь, удерживая на себе и заставляя плавиться от развратных касаний. Разумовский чуть прогибается в спине, прикусывает губы, старается ровно, привычно дышать, как будто не хочет сдаваться наслаждению. Пальцы размазывают по стволу капли смазки и Серёжа двигает рукой всё быстрее, желая хоть так получить незаслуженно удовольствие. Громко скрипнувшая дверь заставляет испугаться, дёрнуться и Серёжа резко вытаскивает руку, с грохотом опуская ладонь на стол, словно секунду назад ничего не было. Вошедший Олег удивлённо на него смотрит, изгибает бровь на какой-то взъерошенный, помятый вид, но не комментирует.       — Как работа над обновлением? — спрашивает Олег, поставив на стол поднос с лёгким обедом. Разумовский после своей алкогольной комы хоть немного начал есть, и Волков подсовывал ему еду прямо в кабинет.       — Н-нормально, — пытаясь не выдать участившегося дыхания, выговаривает Серёжа. Хорошо, что на нём широкие спортивные штаны, и мягкая ткань не выдаёт его стоящего перевозбуждённого члена. Показаться перед другом озабоченным подростком Разумовскому совсем не хотелось.       — Поешь пока горячее, — просит Олег, делая вид, что ничего не замечает. Такая уж у него работа телохранителя — видеть всё и молчать об этом. А как друг он просто рад, что Серёжа хоть как-то начал оживать.       — Т-только руки помою… — неаккуратно слезает со стула Серёжа и шлёпает босыми ногами в ванную. Там он пытается сильнее отмыть руки с мылом, не обращая внимание на остатки физиологии. Яркое возбуждение прошло и теперь касаться себя казалось каким-то неправильным, как будто это была его другая, безумная и порочная сторона. Серёжа тщательно вытирает руки и возвращается в комнату к Олегу. Член совсем опал, и о прошедшей вспышке напоминал лишь лёгкий дискомфорт так и неполученного наслаждения.        — Я кое-что придумал нам на вечер, — обедая вместе с Серёжей, говорит Волков. Если честно, за эти недели Серёжиного запоя он на самом деле даже как-то расслабился. Разумовский был всегда рядом, никуда не уходил и даже подпускал к себе, что следить за слетевшим с катушек другом становилось чуть проще. Только игры Грома он так и не мог понять. В то, что мент любил преступника он не верил, но что мог дать этот отвратительный разрыв Волков тоже не понимал. Кажется, они все были немало удивлены, что Птица вместо кровавой, горящей пожарами мести предпочёл слезливые стенания и затворничество. Похоже Серёжа каким-то образом его прогнал, потому что последнее время пернатый не появлялся ни в одном из обличий.       — И что же это? — почти не отрывается от своей тарелки Серёжа, вяло ковыряя ложкой суп. Есть практически не хотелось, но и обижать друга тоже. Олег тратил кучу времени чтобы приготовить что-то вкусненькое для него, и Серёжа сидел, давился, но ел, иногда даже удачно делая вид что с удовольствием.       — Кино, — отвечает Волков, надеясь всё же на более яркую реакцию. — Я всё подготовлю, тебя никто не увидит, можешь не волноваться.       — Ладно, — всё также спокойно соглашается Серёжа. — Может хоть после этого у меня получится поработать.       У Олега и правда получается всё продумать идеально. Кинотеатр оказывается под открытым небом, но их всё равно никто не увидит, потому что фильм транслируется на огромный экран прямо на стене большого здания, а сами они удобно расположились в машине. Машин на специально подготовленной для этого парковке не много, несколько рядов, а белые ночи окрашивают вечернее небо светлыми красками. Олег позаботился даже о попкорне и газировке с батончиками, заранее опустошив часть содержимого Сережиных автоматов.       — Что за фильм? — усаживаясь на сидение с ногами, подтягивает коленки к груди Серёжа. На экране идут вступительные титры, и фары машин гаснут одни за другими. Погода, наконец, достаточно тёплая, чтобы без проблем заглушить мотор и просто сидеть, наслаждаясь вечерним воздухом, даже несмотря на успевший скопиться выхлопной дым от стоящих полукругом машин.       — Какое то «Солнцестояние», — отвечает Олег, запихивая в рот сразу горсть попкорна, что из-за хруста становится не слышно голоса актёров, появившихся на экране.       — Почему его выбрал?       — Да в принципе по названию из того что было. Вроде какой то триллер…       — Понятно. Серёжа опускает локти на колени и погружается в просмотр. Сначала кажется, что это какая-то артхаусная драма, с детскими травмами, суицидами и тяжёлыми отношениями. Серёжа смотрит на главного героя и пытается не задаваться мыслью, как долго Гром хотел уйти от него. Интереснее становится когда действие переходит к тому самому Солнцестоянию и герои под наркотическими веществами становятся свидетелями или участниками различных неадекватных ситуаций, таких как жертвоприношения или ритуальные танцы.       — Расчленение сделано не слишком профессионально, а вот Кровавый орёл — тема, — продолжая хрустеть попкорном комментирует увиденное Волков.       — В «Викингах» мне кажется круче показано, — не со всем соглашается Серёжа и тянется к очередной банке газировки. Волков набрал всевозможных вкусов и сейчас Серёже достался виноград. На экране сменяется сцена и теперь зрителям предстаёт какая-то оргия, но не в совсем привычном понимании. Парни синхронно склоняют головы в разные стороны, чтобы попытаться понять ракурс, но в «наркоманском бреду героев» камера кружится так же странно как и всё происходящее на экране. Серёжа закусывает губу, глядя на представление, но ему совершенно не нравится разворачивающаяся на экране картина. На ритуальное соитие это совершенно не похоже, а в голове сами собой мысли о его собственном опыте в вопросах наслаждения. Даже все любовные драмы героев отходят на второй план, потому что кажутся надуманными и не настоящими. По видимому, это удел всех влюблённых — играть в одни ворота пока кому-нибудь первым не надоест. Жалость — плохое чувство, особенно в любви.       — Я думаю создатели сами курили что-то когда снимали этот фильм, — глядя на яркий танец девушек в расшитых одеждах, комментирует Волков. У него наконец-то кончился попкорн и он рылся в фантиках, накиданных на коробку передач, в поисках ещё чего-нибудь съестного. На заднем сидении валялась свежеприготовленная Олегом пицца, которую Серёжа только в самом начале из вежливости поклевал. В ворохе фантиков и разной примощённой еды находится ещё одна шоколадка, и Волков тут же начинает её уминать, несмотря на некоторую отвратительность картины с новыми трупами. Олегу на эту нарисованную бурду плевать, он в жизни такое видел, что всем этим сценаристам-режиссёрам-операторам даже не снилось. Это не в морг сходить проконсультироваться. Он отлично знает с каким на самом деле звуком должна ломаться та или иная кость, или как расходится человеческое мясо под острым ножом. Олег мотает головой, желая прогнать некстати вспыхнувшие воспоминания. Если у Разумовского руки в крови по плечи, то он в ней искупался с головой.       — И дураку понятно кого она выберет… — фыркает Серёжа, морщась от безвкусной развязки сюжета, когда главной героине предложили выбрать последнюю жертву и не удивительно что ей стал её же изменивший ей в ритуальной оргии парень. Хотел ли Серёжа убить того, кто причинил столько боли? Но не следовало ли тогда начать с себя? Ведь именно Птица заварил всю эту кашу, подорвал Питер, свёл их с ума, дал им Игоря Грома. И забрал его у них также бесцеремонно, доведя свою безнаказанность до конца. Не стоило ли тогда ему самому стать жертвой в жестоком ритуале? А может быть, он ей уже стал. Ведь это Птица, именно он лишил его Игоря, из-за него Игорь ушёл и не захотел иметь с Серёжей ничего общего. Потому что Птица — часть него, Игорь ведь так сказал. Что не может быть с кем то одним, разделить их. На Серёжиной памяти это был первый человек, который так сказал, правда и единственный. Другие о них даже не подозревали. Как и Серёжа обманывал себя, рисуя на собственном лице чужое. В этих мыслях Серёжа даже пропускает концовку, выплывая из собственных мыслей только когда на лице оставшейся главной героини расцветает безумная в своей маниакальности улыбка. Похоже, она обрела душевный покой когда сожгла своего любовника и прошедшие слёзы уже ничего ей не стоят.       — Последнюю жертву могли бы сделать и поээпичнее… — фыркает Волков, допивая свою газировку через трубочку. — Всего-то какое-то сожжение. Кого этим удивишь, правда? Олег подмигивает опешившему Серёже и тот даже едва пытается улыбнуться. Над этим нельзя смеяться, но сказанное Волковым звучит настолько абсурдно, словно Разумовский и не сжигал половину Питера.

***

      День проходил до скуки однообразно. Серёжа клацал на сенсорном столе миллион вкладок, выстраивал графические планы и интеграционные взаимодействия всех аспектов своего разросшегося бизнеса, даже писал официальные письма, что всегда ему меньше всего нравилось. Но управлять людьми было необходимо, даже если это пока лишь часть рабочих инструкций и распоряжений. Олег пролистывал новостную ленту «Вместе» без особого интереса, иногда задерживался на каком-нибудь смешном видео, но чаще всего пролистывал уже после нескольких первых секунд, убедившись в тупости картинки. Смешные видео сменяются какими-то анимированными клипами, потом попадаются парочка новых музыкальных клипов, самый идиотский и ржачный видос про алкашей и какой-нибудь новостной канал с самыми свежими событиями города. У Олега уже голова болит от часто сменяющейся картинки. Из развлечений всё надоело, а Серёжа и так ничего не ест, огромный холодильник заставлен различными кулинарными шедеврами. Олег готовит чтобы успокоить и найти себя, отвлечься, но вот никто из них особо не любит есть. Разумовский всё ещё пытается спрятаться от своих мыслей в привычных строчках компьютерного кода, гениальных коллаборациях или новых требованиях безопасности и оснащения. Олег видел, что Серёжа поджимает губы и словно хочет что-то сказать, но Волков целесообразно не лез, понимая сколько всего на него свалилось. Новое видео начинается какой-то совершенно дурацкой темой о растениях — радость в Ботаническом саду, в который доставили какой-то безумно редкий кактус для опыления. Этих кактусов всего два, и теперь счастливые приобретением сотрудники сада с нетерпением надеются размножить этот редчайший вид. И, конечно же, ничего этого бы не случилось без Алтана Дагбаева, который и подогнал Ботаническому такой ценный экземпляр.       — Я его знаю, — отрывается от надоевших инструкций и писем Серёжа, глядя на большой экран. Мужчину с такой необычной внешностью тяжело игнорировать, даже если очень этого хочешь. Семья Дагбаевых была хорошо известна в высоких кругах и имела не малое влияние, хотя никто и не мог сказать как к этому пришла. Единственным мужчиной в семье был Алтан, и хотя личность крайне не медийная, держался он легко и непринужденно, вежливо общаясь с толпой журналюг. Серёжа поднимается со своего кресла и перемещается к Олегу на диван, усаживаясь рядом с другом.       — Я тоже, — рассматривает острое лицо в обрамлении длинных чёрных кос и странно непроницаемые глаза Олег. Волков игнорирует удивленный взгляд Серёжи и продолжает наблюдать за видео. Один из его сослуживцев получил работу от этого человека и выполнил её незадолго до того как его убили. Было ли это совпадением Волков не рыл, это было бессмысленно, но посмотреть на этого важного человека почему-то захотелось, пусть всего лишь на экране.       — Юлия Пчёлкина, независимый журналист, — привлекает к экрану знакомый девичий голос, и Серёжа во все глаза смотрит как камера переместилась на девушку и выхватила ещё одну стоящую рядом фигуру. — Алтан, как вам удалось ввезти в страну такой редкий вид? Насколько мне известно эти растения весьма прихотливы не только к жизни, но и транпортировке. Много ли средств и связей пришлось задействовать? Камера даёт дальний план, чтобы можно было увидеть и выделяющуюся огненными волосами журналистку и стоящего на импровизированной сцене Алтана. Объектив смещается на лицо мужчины, но его выражение по-прежнему непроницаемо и чёрные глаза странно бликуют, отражая падающий свет.       — В этом не было ничего сверхъестественного. Тем более ради помощи такому учреждению как Ботанический сад. Это растение не так хрупко, как вам кажется. Говорил Алтан спокойно, но в каждой высокомерной интонации, в каждом выверенном движении звучала опасность. Даже если никто другой не заметил, в общении этих двоих был подтекст. Догадался ли об этом кто-нибудь ещё — другой вопрос.       — У него линзы, — понимает от чего взгляд Дагбаева кажется таким стеклянным Олег, хмурясь. Только Серёжа его даже не слышит, он с замиранием сердца ждёт когда камера хоть на мгновение выхватит одну единственную хмурую фигуру в этой пёстрой толпе. И тихо радуется, когда камера опять возвращается к неугомонной Пчёлкиной.       — Вопрос к администрации Сада — каким-то образом планируется ввести наблюдение или усилить охрану за данным растением? Вы, например, слышали, что на Камчатке представителя именно этого вида кактуса выкрали прямо из оранжереи? А это был единственный экземпляр… Его хотели продать за круглую сумму, но горшок был похищен…       — Она же вроде не такая дура… — комментирует Олег, понимая на что намекает журналистка. Перейти дорогу Алтану было верхом глупости, даже просто глядя на изображение этого человека, Волков это понимал. А девица лезет на рожон. Серёжа же не слушает глупые вопросы и ответы, не обращает внимание на провокацию и идеально отраженный словесный удар, он смотрит только на хмуро отворачивающегося от вездесущих камер Игоря, которому открыто не комфортно там стоять, но ради Пчёлкиной он это делает. Девчонка нарывается, и чтобы уберечь её глупую голову хоть ненадолго, Игорь согласился пойти с ней. Гром постоянно оглядывается, отводит взгляд, когда внимание снова приковывается к Юле, смотрит хмуро из-под своей кепки, зачем-то сжав свои красивые широкие плечи и ссутулив спину, некрасиво пытаясь уменьшить собственный рост. Серёже безумно нравилось насколько Игорь его выше. Как раз идеально, чтобы дотянуться до губ, приподнявшись на носочки. Пчёлкина пытается ещё как-то спровоцировать Алтана вопросами об участии в финансировании городского озеленения, интересуется ли Дагбаев проблемой вырубки лесов, но натыкается на идеальные, холодно-вежливые ответы. Алтан выглядит идеально, тогда как Пчёлкина выдала себя с головой.       — Зря она думает, что с её популярностью её не уберут, — хмыкает Волков, рассматривая девушку. О Юлии он и без того прекрасно наслышан, но такой глупости не ожидал. Пасущийся рядом Гром её от Дагбаева не спасёт.       — Я хочу побыть один, — говорит Серёжа, когда камера сместилась к другому журналисту и перестала выхватывать Грома. Серёжа встаёт с дивана и шлёпает в свою спальню. Обычно он никогда ей не пользовался, разве что гардеробной, но с появлением ещё одного по-настоящему живого человека пришлось искать больше мест для уединения. Олег смотрит ему в спину настороженным внимательным взглядом и ничего не говорит. Сколько уже можно лезть и пытаться что-то ему втолковать? Видимо, Серёжа считает, что если не говорить, то станет легче. Только вот и Олегу он тоже в своё время не сказал о том, что будет сильно переживать его уход и породил в своём сознании чудовище. Которое странно затихарилось на это время, Олег был настороже, но такое непривычное поведение Птицы скорее напрягало, нежели позволяло расслабиться. Серёжа в спальне садится на кровать и подтягивает ноги к груди, положив локти на колени и обхватив ладонями за плечи. Увидеть Игоря снова, пусть и на экране, было совсем иначе, чем он думал. Даже то, что он себе так часто его представлял не шло ни в какое сравнение с настоящим. Серёжа скучал. Скучал безумно. По голосу, по рукам, по глазам, по улыбке, по образу мышления, по фразам, которыми Игорь успокаивал или приободрял, по неловким шуткам и чёрному ментовскому юмору, по тихим разговорам, лёжа в обнимку, и по долгим прогулкам за руку по любимому городу. У Серёжи словно часть отняли. Как будто он больше не может чувствовать, видеть, слышать, понимать всё до конца. Он каждый раз думает, что сказал бы на это Игорь, где бы посмеялся, а где нахмурился, запретная эта тема или можно вдоволь наговориться, и не совсем важно понимают ли тебя до конца. Серёжа словно без части себя остался. Ведь ничего этого больше не будет. Не будет объятий, прикосновений, смеха, голоса, тепла тела. Как будто человек умер, хотя ты с ещё большей жесткостью понимаешь что он жив и с ним может общаться любой, кроме разве что тебя.       — Возможно, в таком случае проще будет действительно его убить? Появившийся в обличии Чумного Доктора Птица чуть склоняет голову с язвительной усмешкой.       — Пошёл вон, — зло бросает Серёжа, чуть поднимая глаза на собственное подобие.       — Но ты сам позвал меня. Тебе плохо и одиноко, поэтому я здесь. Ты всегда зовёшь меня, когда тебя нужно утешить или защитить. И сейчас Серёжа отчетливо это понимает. И только больше начинает на себя злиться.       — Тогда почему?! Почему ты разрушил мою жизнь?! Зачем натворил это всё? Все эти убийства, новое правосудие?! Ты ничего не добился! Ничего! И в конце концов лишил нас Игоря — Серёжа дует губы, пытаясь сдержать ещё целую тираду упрёков, и смотрит как меняется выражение на собственном чужом лице. Он злится сам на себя, что допустил это, что позволил, что не смог себя контролировать.       — Я делал то, что ты хотел. Чтобы быть тебе нужным. Серёжа снова смотрит на свою часть из-под растрепавшейся длинной чёлки и не знает стоит ли говорить.       — Мне нужен был просто друг, — тихо произносит Серёжа, а на лице Птицы не удерживается самодовольная маска.       — Гром бы всё равно нас бросил. Лучше было бы сделать это первыми.       — Ты ведь понимаешь, что я чувствую тебя так же как ты меня? — впервые со дня осознание своей шизофрении, прислушивается полностью к себе Серёжа. Он всегда пытался убежать от осознания своего полнейшего одиночества, вот и выдумал Птицу, а затем придал ему внешность некогда лучшего друга, видимо чтобы не отвлекало, не так бросалось в глаза. Кто же знал, что воображаемый друг примет настолько клинический случай.       — Если это не буду говорить я, ты окончательно рехнёшься от горя. Я больше туда не хочу.       — Больше и не отправимся. Я лучше умру, — серьёзно говорит Серёжа, замечая как сразу погрустнело лицо Птицы. Вся спесь и бравада ушли и остались просто чуть более жёсткие черты лица.       — А вот мне бы как-то не хотелось. Может быть лучше кто-то другой?       — Птица! Повисает неловкое молчание когда оба отводят глаза и прислушиваются внутренне друг к другу. Обида, страх, боль, осознание собственной глупости, вредность, нежелание смириться с происходящим, принять до конца. Водоворот ощущений друг друга закручивал с головой и сложно было отличить кто именно это чувствует.       — Мне бы хотелось вернуть Игоря, — снова понижая голос, едва слышно выговорил Серёжа. Вторая половина сейчас не казалась такой пугающей и почему-то Серёжа решил, что именно ему сможет доверить всё. Впрочем, кому если не себе?       — Слишком упёртый. Не простит, — поджимает губы Птица отводя глаза. Он сам столько раз об этом думал, но не нашёл ни единого шанса чтобы Гром его простил. Слишком гордый полицейский не вернётся к преступнику. Серёжа же был той частью, которая винила во всём их. И не то чтобы он был не прав, просто Птица никак не мог этого признать. Не в его это природе открыто признавать свои ошибки. И разве не делал он это всё для Игоря? Не помогал ему справиться там, где как всегда бессилен его пресловутый закон? Птица фыркает на свои мысли и только внимательней смотрит на Серёжу. Он был создан защищать этого мальчишку, но вместо этого его единственный человек его боится. Ненавидит. Не хочет быть рядом. Птица знает что это такое когда тебя забывают. Когда перестаёшь существовать. Остаёшься запертым в тени без надежды на избавление от этой пытки. Когда ты никому не нужен. Серёжа уже однажды от него отказался. И теперь он испытал тоже самое от Игоря. Лучше бы Гром запер его за решеткой, чем бросил так, отказавшись.       — Мы сами в этом виноваты. Если бы ты не убивал…       — Мы не убивали, — как всегда чётко поправляет Серёжу Птица. — И что бы тогда? Разве ты не видишь, не понимаешь, что он такой же как мы? Ты просто не ощущал эту тьму, когда он берёт меня. Меня — Чумного Доктора, убийцу. Глаза Птицы ярко сверкают даже в хорошо освещённой комнате. Он уверен в своих словах и твёрдо знает, что в этом нисколько не ошибается. В Игоре Громе содержится такая тьма, что позволь он себе выпустить её наружу, от всего мира ничего не останется. Птица это подсознательно чувствовал и именно её пытался вытянуть на свет.       — Только это не смогло его удержать, — ревниво отвечает Серёжа, пытаясь уколоть свою вторую половину. Словно это не они двое делят единственное тело, словно Игорь изменял кому-то из них с другим. Это кажется абсурдным когда наступает осознание. В отличие от них, Игорь целый, и американские горки чокнутых отношений успели ему надоесть. Птица хмурится и кидает на Серёжу злой взгляд. Можно сколько угодно убеждать себя в правоте и крутости, только результат от этого не изменится. Гром ушёл от них обоих и даже светлая сторона Разумовского не смогла его удержать. Птица тихо радуется этому глубоко в тайниках своей души. Первый человек, узнавший об их двойственности и принявший её. Принявший даже их прошлое, но не сумевший смириться с настоящим. А ведь Птица всё это делал для него. Чтобы Гром не скучал с ними, не погрузился в миллионы мелких неинтересных дел и позабыл о них, огненных, диких, так нуждающихся во внимании и любви. Птица не верил, что Гром смог бы удовлетвориться их счастливой спокойной жизнью с Серёжей. И ещё меньше он желал чтобы Игорь его забыл.       — Ты не можешь больше продолжать убивать. Я не хочу этого. Ты не должен, — говорит Серёжа, глядя на самого себя. Говорить об этом даже с самим собой трудно. Осознавать что они натворили и к чему в итоге пришли. Это совсем не то что хотел Серёжа, представляя новое правосудие, идеальный город и мир, в котором не будет безнаказанности. Он хотел помогать людям, а не создать анархию и хаос, который невозможно будет контролировать. Подражатели были весьма показательны в своих методах, которые Чумной Доктор сполна ощутил на себе.       — Я буду защищать тебя так как это потребуется. Я живу чтобы оберегать тебя, — Птица склоняется совсем близко, заглядывает Серёже в глаза, и кажется, в янтарной радужке Серёжа и вправду видит пламя.       — И к чему привели твои способы?! — Сережа даже подаётся вперёд, расцепляет руки и выпрямляет спину пытаясь быть вровень с Птицей, если не попытаться встать выше.       — Оглянись вокруг, — обводит глазами спальню в башне Птица, зло улыбаясь. — Я воссоздал нас из пепла. И ничто не сможет нас остановить. Серёжа с Птицей даже сейчас дуальны, противоречат сами себе, меняются местами в злости или молчаливом раскаянии, страхе остаться одному и заевшей мысли избавиться друг от друга, каждый, казалось, хотел победить, давным давно проиграв. Всё ещё не смирившись, что дополняют друг друга, говорят об одном и том же на разных языках, Серёжа и Птица пытались переиграть сами себя, читая друг друга и чувствуя каждый невысказанный оттенок чувств. Каждый ловил себя на попытке от них отгородиться, сделать чужими, неважными, ненужными, и именно поэтому не пытаясь понять. Серёжу всё ещё пугало это красивое создание с огромными чёрными крыльями за спиной. Едва колышущихся перьев безумно хотелось коснуться. Серёжа всегда мечтал уметь летать…       — Мы лишились Игоря, — очень тихо напоминает Серёжа, даже забыв про ревность. Всё это — башня, соцсеть, банк, свалка, деньги, всё меркло в сравнении с тихими вечерами на небольшой кухне, где Игорь готовил ужин, пока Серёжа за ним просто наблюдал с кружкой чая в руке, или с просмотром фильма, лёжа в обнимку на неразобранном диване, потому что в кино им сходить неудастся, с пробуждением до позднего весеннего питерского рассвета, когда небо уже светло-серое, но солнце ещё не встало, а прохладный воздух уже в силах осветить мирно спящую фигуру рядом, когда в спокойном сне разглаживались хмурые брови, расслаблялись вечно сжатые губы и всё лицо Игоря больше походило на лик античной статуи, застывшей в умиротворении. Серёжа подолгу мог лежать рядом и просто рассматривать его такого — длинные ресницы, чуть обветренные губы и знаменитый шрамик над бровью, напоминающий молнию. Серёже всегда в такие моменты нестерпимо хотелось его потрогать, но не желая тревожить чужой сон, он стойко держал руки при себе. Зато после пробуждения в ход шли самые крепкие объятия, изучающие прикосновения и мягкие поглаживания, пока сам Игорь подминал его под себя с единственным желанием — зацеловать до смерти.       — Доказывать ему что-то поздно, — всё ещё пытается прикрыться остатками скепцизма и гордости Птица. — У нас всё ещё достаточно проблем, которые нужно решать жёстко и радикально.       — Вот именно из-за таких твоих глупых навязчивых мыслей он и ушёл от нас! Когда же ты, наконец, успокоишься?       — И он бы про меня забыл? Как ты? — неожиданно возвращает колкие слова Птица, глядя прямо Серёже в глаза. Пришлось отрастить броню, чтобы перестало быть так мучительно больно, когда его сначала заменили на какого-то Олега, а потом заставили носить его же маску, делать вид что ничего не происходит, быть кем-то другим. Попытка Серёжи выйти в обычный мир с треском провалилась при первом шаге из детского дома. Мальчишка был не готов к серости взрослого мира и Птице снова пришлось брать всё на себя. Тянуть их в университете, в бюрократических инстанциях, продвигать соцсеть, защищать их бизнес, их жизнь, как виртуальную так и вполне реальную, когда некоторым бизнесменам вдруг не понравился гениальный выскочка со своими планами завоевать весь мир. Птице мир был нужен только для одного мальчика, который в страхе прятался за его крылом. Для Серёжи он делал абсолютно всё в этой жизни, был кем тот захочет и когда, утешал и помогал, защищал и не давал в обиду, решал проблемы, придумывал ходы, делал всё чтобы уберечь этого мальчика. И только когда тот вырос, Птица осознал, что делить им придётся немного больше, чем изначально казалось. И Игорь Гром был к этому готов. Казалось что готов.       — Он бы не стал. И я…       — Не обманывай себя. Ты всё ещё хочешь от меня избавиться.       — Не уверен, что смогу справляться без тебя. Взгляды глаза в глаза встречаются в недоумении, страхе, недоверии и открытой честности с другой стороны. Серёжу слишком часто бросали, чтобы он мог на самом деле отказаться от самолично созданного друга. И пусть они всё ещё не могут до конца понять самих себя, обманывать друг друга тоже уже бесполезно. Птица такая же часть Серёжи как Серёжа сам, и этого уже ничто не изменит. Осталось понять как дальше с этим жить.       — Я защищу тебя от всего. Они смотрят друг другу в глаза впервые с такого далекого детства. И пусть сказано ещё не всё, борьба между ними, кажется, сошла в хрупкое перемирие.

***

      -Это убожество!       -Ты просто ничего не понимаешь!       -Мы не будем это покупать…       -Будем!       -Но я так хочу!       -Нет…       -Да!       -Нет! Олег уже минут десять наблюдал за разворачивающейся пантомимой. Разумовский решил приобрести на аукционе очередной шедевр искусства и теперь просматривал виртуальный каталог, ругаясь сам с собой о стилистических сочетаниях, современном искусстве, классицизме и куда эту самую очередную приблуду поставить. Выбор был не прост, и Серёжа с Птицей спорили уже достаточно давно так и не достигнув конценсуса. Птице не нравились современные произведения и конструктивизм, а Серёжа был против новых скульптур и не хотел покупать классиков, чтобы не затенять эффект от Боттичелли.       — Чем тебе плох Пикассо? — глядя на странный набросок из черновиков мастера вопрошает Птица. Места много такой рисунок не займёт и цена приемлема.       — Тогда уж лучше Коровин, — смахивая на интерактивном столе другую вкладку, не соглашается Серёжа.       — Что за пасторальные пейзажи? Деревня какая то… — глядя на деревенский пейзаж с избой и лесом, фыркает Птица, смахивая непонравившийся лот. Они всегда спорили до хрипа в вопросах обустройства собственного гнезда и вот такие неожиданные локальные аукционы всегда пробуждали азарт, хотя чаще всего оказывались не такими уж интересными. Но как же Серёжа с Птицей любили листать каталоги и выбирать. Даже если лот в конечном итоге уйдёт другому покупателю, этот самый азарт гонки непередаваем. И сейчас они словно едины. Даже несмотря на оживлённый спор и несовпадающий взгляды. Серёжа не боится Птицу и прислушивается к нему, не пытается прогнать или спрятать в подсознание. А Птица не причиняет боль и не пугает, не пытается завладеть телом, лишь берёт положенную часть, чтобы на равных управлять сенсорным столом. И кажется, лёд ужаса и боли между ними подтаял.       — Так и не выбрал? — отлепляется от угла, из которого за всем этим наблюдал Олег и проходит в комнату. Серёжа от неожиданности пугается, вздрагивает, а Птица обхватывает его всем собой со спины, пытаясь укрыть и защитить. Птица ощеривается на подошедшего к столу Олега, и Серёжа даже неосознанно тянется его успокоить, коснуться головы, но вовремя понимает, что за его спиной никого нет. Пальцы касаются собственного уха, заправляя туда прядь, словно он и правда так с самого начала хотел. Серёже не хотелось чтобы Олег на самом деле считал его сумасшедшим.       — Не твоё дело, — вырывается у Серёжи и тот сразу сжимает губы, отпихивая мысленно Птицу и возвращая себе собственный голос. — Прости его, — просит настоящий Разумовский поднимая глаза на друга. — Мы всё ещё не пришли к согласию.       — Это всё потому что ты выбираешь бред, — ворчит Птица в подсознании, и продолжает листать электронные страницы. Серёжа не сразу замечает, что руками двигает он сам и снова виновато смотрит на Олега.       — Наверно всё это жутко выглядит, — смущается Серёжа, представляя каким психом выглядит в чужих глазах. С Игорем этого совсем не замечалось, а вот теперь кажется что их поведение на самом деле должно пугать. Впрочем, вот так их вдвоём ещё никто и не видел. Прошло всего несколько дней с их короткого разговора, после которого Серёжа и Птица стали, кажется, чуть ближе друг другу.       — Я видел вещи и похуже, — спокойно отвечает Олег, пока Серёжа смотрит на него осмысленными глазами. Похоже, Разумовский передумал лечить свою шизу и начал той потакать. По крайней мере этот виртуальный поход за подарками уж очень подобное напоминал. Олег пытался найти информацию о подобном кризисе идентичности в интернете, вспоминал, видел ли такое на собственной практике, но ни к чему хорошему не приходил. Он прекрасно понимал, что это затишье перед бурей и скоро грянет гром. Надо быть полным дураком чтобы поверить что пыл Птички угас и он не попытается в скором времени вернуть тело себе и вновь творить собственное правосудие. Олег себя таковым не считал и был начеку, хотя с виду казалось, что он не придаёт сумасшествию друга никакого значения. За эти годы жизнь их всех прилично изменила. Оставались лишь детские воспоминания и глупые нерушимые клятвы откуда-то далеко из прошлого, что они не бросят друг друга. Эти клятвы привели Олега сюда, когда он узнал о заточении Разумовского, они же оставляют рядом. Только кажется, Серёжа об этих обещаниях совсем забыл и отдалился от живого друга. Олег не мог его за это винить, особенно зная, что Серёжа себе его же выдумал, поэтому шаг за шагом старался вернуть себе былого друга. Олег собирался защищать его до последнего, как это когда-то бывало в детдоме. Когда-то у них не было никого кроме друг друга и несмотря на десять лет в окружении самых разных людей и судеб, они снова только вдвоём. Олег не собирался позволить воображаемой курице погубить своего друга.       — Мы убивали людей…       — Я тоже.       — Мы нарушали закон…       — Мы вместе делаем это прямо сейчас. Серёжа смотрит на Олега огромными голубыми глазами и боится верить этому спокойному, ничуть не дрогнувшему голосу. Олег не врёт, просто стоит и смотрит, уверенный и в своих словах и в своих поступках. Кажется, этот человек никогда не отступает. Мальчишкой он был таким же — спокойным и расчётливым, и всегда шёл до конца. Если Серёжа был огненным и беспокойным, то Олег никогда не лез на рожон, но всегда мог ответить обидчикам. Изменилось ли что-то с детства? Или глубинную суть не изменить? Серёжа всегда носил в себе Птицу, ещё задолго до знакомства с Олегом выдумал его для себя, создал и отдал свою часть, часть которая призвана была защитить, огненная часть. Часть которую никто никогда не любил. Как и самого Серёжу. Олег без сожаления ушел, а Игорь… В его уходе виноваты они сами. Единственный человек, который знал о них и попытался любить, в итоге был сломлен ими самими же… Возможно они просто не достойны любви…       — Когда аукцион? — переводит тему Олег, бросив взгляд на переливающийся яркими картинками стол. Ему хочется коснуться Серёжиного лица, но он не уверен как на это отреагирует вторая личность. В своих припадках Птица всё ещё делал больно сам себе.       — Завтра начнётся, будет длиться четыре дня, — тоже переводит взгляд обратно на стол Серёжа. Птица наблюдает за ними в углу стола и ничего не говорит. Опасности Олег для Серёжи не представляет, а собственные эмоции он неожиданно держит под контролем.       — Уверен ты ещё найдёшь что-то прекрасное и необычное… — чуть поднимается уголок губы Олега в едва заметной приободряющей улыбке.       — Есть кое-что, но мы не совсем уверены… — загадочно улыбается Серёжа и оборачивается обратно к столу. Он клацает пальцами несколько вкладок, сворачивает ненужные изображения и с благоговейным восторгом делает шаг назад, когда на весь экран появляется фото огромной стеклянной скульптуры. Огромный арт-объект из цветного стекла разных цветов и форм собран в причудливый узор, переливающийся разными оттенками даже на фото. Громадная инсталляция занимает всё пространство, в которое помещено и описывается как скульптура, люстра или ландшафтное украшение. Выглядит странно и необычно завораживает. — При правильном освещении должно красиво играть. У нас есть подходящая свободная комната для него, но не уверены что пройдём по цене, — Серёжа даже не замечает как порой перепрыгивает по местоимения, — Чихули весьма дорогой автор. В прошлый раз мне так и не досталась ни одна из его прекрасных ваз.       — Это и правда красиво, — соглашается Волков, внимательнее рассматривая снимки с разных ракурсов. Как в калейдоскопе, цвета и формы переливаются между собой и заставляют рассматривать только больше. Вживую это и правда должно выглядеть завораживающе. Серёжа с детским восторгом позволяет улыбке разлиться по губам — его поняли, не засмеяли, а действительно согласились поддержать его видение и вкусы. Кому-то огромная стеклянная инсталяция может показаться вычурной дуростью, но Серёжа без ума от этой хрупкой красоты. Аукцион удаётся выиграть с минимальным отрывом. Серёжа с Птицей едва сдерживали эмоции, когда время постоянно продлевали на непозволительные 30 минут. Сумма росла на десятки тысяч и намного опередила начальную ставку. Но лот был выигран и теперь Разумовский проводил кучу времени лёжа в одной из пустующих комнат прямо на полу под стекляянным произведением искусства, свет от которого разбивался на миллион цветных искр, наполняющих комнату такой же стеклянной башни. Солнечный свет днём играл на гранях, отражался сотней лучей, тысячей сверкающих бликов и создавал неведомую магию света, в которой Серёжа с Птицей терялись. Иногда танцы цветных бликов уводили их в собственные мечты, иногда помогали подумать, в другой раз расслабиться, а в третий — становились осколками собственных надежд, потому что любовь родного человека также просто не купишь. В другие дни к нему присоединялся Олег и они долго болтали лёжа на покрытом мягким ковром полу, рассматривая калейдоскоп ярких стекляшек прямо над ними.

***

      День был бесконечно долгим и скучным. Алгоритмы бизнеса, наконец, работали хорошо, и Серёжа откровенно скучал, крутясь в собственном кресле. Летний день оставался жарким и ясным даже после заката, когда солнце скрывалось за крышами высоток в спальных районах и кронами деревьев в разбитых по всему городу парках. Олег возился на кухне с очередным кулинарным шедевром и Серёжа был предоставлен сам себе, наблюдая за сменяющимися красками питерского неба. Казалось что с башни до него можно дотянуться рукой. Иногда так и было, когда на город опускался туман или грозовые, ураганные тучи накрывали дождями ничего не подозревающий город. Облака застилали все окна и белая дымка прятала все секреты и мысли, каплями дождя разбивала одиночество. Словно Серёжа надел шапку-невидимку и спрятался от всего мира. Порой наблюдать за надвигающимся ураганом было безумно красиво. Перекатывающиеся тьмой тучи наползали на город пуховым одеялом, и было видно идущий в дальних районах дождь. Потом гроза накрывала и их, но перед этим являла себя во всей красе, гуляя по городу дождями и ураганным ветром. Серёжа не боялся непогоды, она всегда их завораживала. Особенно гроза. Они с Птицей любили смотреть на сверкающее росчерками вспышек небо и даже изредка выходили под проливной дождь чтобы надышаться этим свежим разряженным воздухом. Сейчас же летний вечер радовал Петербург тёплым воздухом и стихшим ветром, росчерком алеющего в закате неба и вздоха вечерней свежести после дневной жары. Хотелось просто наслаждаться погожим днём и казалось, даже вечно спешащие прохожие замедлили свой бег. Серёжа видел с окна как курили сбившись в кучку нанятые Олегом охранники. Сизый дым их сигарет лениво поднимался вверх и рассеивался в застывшем воздухе, поднимался кольцами когда кто-то из мужчин так его выпускал и хотя через закрытое высокое окно не было слышно о чём они говорят, Серёже казалось что они смеются.       — Как насчёт прогулки? — специально хлопнув стеклянной дверью, спрашивает Олег, появившись в комнате. Серёжа оборачивается от окна и удивлённо приподнимает брови. Что Олег имеет в виду? Серёжа уже так давно не гулял… Лёгкие натурально зажгло от нехватки свежего прохладного воздуха.       — О чём ты? — удивляется Серёжа, замечая в руках друга большой собранный рюкзак. Не похоже чтобы он предлагал выбраться до ближайшего парка.       — Я десять лет не был в городе и всё ещё не видел разводные мосты, — говорит Олег на полном серьёзе. Солдат и правда совсем не видел город после своего возвращения, выезжал только по поручениям Разумовского или чтобы уладить другие дела, и на обычные прогулки времени не оставалось. Олег, кажется, уже и не помнит Петербург, его мосты, набережные, старые дома и сады. В голове что-то откликается на слова о Дворцовой, Исаакии и Михайловском парке, но это что-то давно забытое, прочитанное из книжек и нарисованное собственной фантазией. Олег не думал, что вообще когда-нибудь вернётся в страну, а сейчас захотелось хоть что-нибудь вспомнить. Сережу уговаривать и не надо. Выбраться в центр Петербурга для него всегда радость и просто погулять… Он так надолго забыл что это такое, а после ухода Игоря было как-то не до прогулок. Вот с ним Серёжа гулять обожал. Это была его лучшая зима в этом утопающем в слякоти городе. Добравшись до центра Олег с Серёжей отпускают водителя с машиной домой — позвонят как нагуляются, а может быть и вовсе доберутся сами. В машине приходится держать лицо и не разговаривать, зато потом они обходят весь Невский, поднимаются на колоннаду Исаакиевского и устраивают пикник в парке у Медного всадника. Дворцовый и Троицкий мосты разводят один за другим в разницей с десяток минут, вся Нева заполнена корабликами и лодками с наблюдающими эту красоту туристами с воды. Несмотря на будний день, народу на набережной предостаточно, особенно на таком удобном месте как у них. Литейного уже не видно, хотя стоит только чуть пройти, как откроется вид на третий разводной мост, и Олег с Серёжей как раз решают до него прогуляться, когда в голову Волкова приходит одна очень важная мысль.       — А на метро то мы опоздали. Придётся гулять до утра. Серёжа сначала растеряно хлопает глазами, осознавая слова друга и что они действительно застряли в центре Петербурга до шести утра, но потом улыбка сама ползёт на лицо, когда Олег хлопает себя по спине с висящим на плечах рюкзаком и говорит:       — Как хорошо, что я подготовился и взял нам достаточно еды. Идём? Серёжа не отказывает себе в желании залезть на гранитный парапет набережной и по нему идти, а Олег держит его за руку чтобы не свалился.       — Вот грохнешься в Неву и покроешься пятнами, — беззлобно предупреждает Олег, делая вид что перестаёт держать или наоборот подталкивает друга к краю. Серёжа балансирует на граните, помогая себе руками и заливисто смеётся, прекрасно понимая, что Олег его удержит.