Часть 37
8 сентября 2022 г., 00:00
Серёжа рассматривал стеллаж с шоколадками, жвачкой и мармеладом у кассы в супермаркете, пока Олег пошёл за хлебом, о котором вспомнил в последний момент у самой кассы. Разумовский прятался в капюшон, хотя кассиршам на него было безразлично. Вечер буднего летнего дня мало чем отличался от обычных, и люди постоянно подходили к кассе, пробивая различный товар. Как всегда из пяти касс работало только две и порой даже собиралась небольшая очередь, но Серёжа с Олегом никуда не торопились.
— Слышал, на днях мента прирезали? Ну того выёбистого из главного управления…
Мимо Серёжи прошествовали двое мужчин весьма неприятной наружности, а разговор с характерным гыканьем выдавал в них не совсем питерскую интеллигенцию.
— Слышал. Много же крови он нам попил. Столько сделок сорвал, сука.
Серёжа с Птицей разом седеют от услышанного, по телу пробегается табун мурашек, и он делает шаг за вставшими в очередь мужчинами. В голове только один полицейский, который держал в страхе всю преступность города.
— Хоронить на днях будут, пойти что ли на могилку плюнуть…
Мужчины друг другу довольно улыбаются, развеселенные таким каламбуром, ставят на ленту несколько бутылок пива, кассирша даже не поднимает на них глаза, а Серёжа едва не врезается в спину одного из них, в попытке услышать ещё хоть что-нибудь. От Игоря не было вестей уже очень давно, Гром не светился в новостях, в городе не происходило громких дел, и Игорь был единственным кто мог держать в страхе весь город, помимо Чумного Доктора, конечно.
Мужчины с громким гоготом уходят, подшучивая над пёсьим ментовским племенем и поминая нарвавшегося на нож мента. Серёжа едва не следует за ними, но его останавливает рука Олега, тяжело лёгшая на плечо. Разумовский оборачивается как в бреду и хлопает глазами, когда ловит спокойный взгляд Волкова. А тот сразу замечает расширившиеся зрачки и дико округлённые глаза с играющими в глубине пятнами янтаря. Серёжа чем-то напуган, но сам похоже ещё до конца не осознал.
— Всё хорошо? — спрашивает Олег, ставя их корзинку с продуктами перед кассиршей. Женщина флегматично начала пробивать товар даже не поинтересовавшись нужен ли им пакет.
— Да, всё нормально, — пытается взять себя в руки Серёжа, потому что не нормально, совсем не нормально, а сердце бешено колотится от жутких мыслей. Ему нужно обязательно увидеть Игоря, убедиться, что это не он… А если всё же он?
У Разумовского волосы на затылке от ужаса шевелятся. Если это Игорь, то он найдёт каждого кто посмел это сделать, уничтожит их самой страшной смертью и это будет далеко не сожжение. Если Игорь мёртв, то сначала Серёжа с Птицей отомстят всем, а потом… Потом Серёжа и сам не знает… Он отгоняет самые жуткие мысли, старается не дать панике заглушить последние остатки разума, потому что даже Птица сейчас в таком же ужасе как он сам.
Разумовские так поглощены собственными мыслями, что даже не замечают как Олег выводит их из магазина и ведёт к машине. Глаза меняют свой цвет пока Серёжа смотрит вниз, а в голове не укладывается единственная правильная мысль.
— Мне надо… Я потом объясню, — вытащив запястье из пальцев Олега нервно делает несколько шагов вперёд Серёжа. Он сжимает в руке ключи, удачно оставшиеся у него, и первым залезает на водительское сидение, заводя двигатель быстрее, чем Олег успел открыть хотя бы заднюю дверь чтобы положить покупки. — Прости, — просит Серёжа, уже вдавливая в пол газ, пока растерянный Олег пытается хоть что-то понять. Машина срывается с места, а нагруженный покупками Волков звучно матерится на арабском языке.
Серёжа же долетает до квартиры Игоря, не обращает внимание на светофоры, разметку и пешеходов, резко выруливает во двор и бросает машину прямо так, не припарковавшись. У него нет времени на такие мелочи, потому что если с Игорем это и правда случилось, он сойдёт с ума окончательно. Тогда у него совсем-совсем ничего не останется… Серёжа бежит, молясь только чтобы эти страшные чужие слова оказались неправдой, плевать если Игорь его выставит, только бы оказался жив. В ушах стучит кровь от быстрого бега вверх по лестнице, нужно быстрее, ещё быстрее.
Если Игорь умер… Серёжа не позволяет себе об этом думать.
На верхний этаж они взбегают на одном дыхании и со всей силы долбят в дверь, даже не подумав про звонок. Молчание длится несколько безумных минут, за которые Серёжа с Птицей успевают так накрутить себя, что когда дверь всё же открывается, они в едином бессознательном порыве бросаются на шею Игоря.
— Живой… — только и выдыхает Серёжа, со всей силы сжимая чужую шею.
Охуевший от такого события Игорь теряется всего на секунду, а потом со всей силы прижимает повисшее на нём всхлипывающее тело, стискивает руками, зарывается носом в растрепавшиеся после бега по лестнице волосы, пока сам Серёжа громко дышит, уткнувшись ему в плечо.
Плевать на удивление, Гром даже перестаёт чувствовать гуляющую по всему телу боль. Он, конечно, жив, но произошедшая драка оставила на нём несколько напоминаний.
— Я думал что это ты… Что это тебя убили… Они сказали, что убили полицейского… Игорь… Я так испугался…
— Всё-всё, — прижимая до скрипнувших костей, отвечает Игорь, гладя Серёжу по голове. — Это не я. Это Вовка. Хороший был парень.
— Если бы это был ты… Я…
Серёжа вдруг замолкает, подавившись вздохом и, наконец, осознавая, что все придуманные им страшные мысли всего лишь разбушевавшаяся фантазия, и Гром здесь, живой, но Серёжа замечает свежие порезы, синяки и ссадины. В голове такое количество вопросов, что не знаешь за какой зацепиться.
Страх сменяется неожиданной неловкостью от выплеснувшихся чувств и разом прояснявшийся мозг вспоминает, что они вообще-то расстались. Серёжа начинает отстраняться, а Игорь похоже что совсем не держит.
— Пожалуйста, не закрывай дверь. Просто выслушай меня.
Происходящее сейчас кажется абсурдным. Серёжа с Птицей путаются в собственных мыслях, но ликование от того что Гром жив сменяет все здравые мысли. Как же они по нему соскучились.
Игорь кивает, не зная что сказать на такую разительную перемену, впрочем, ему ли привыкать. Слушать Серёжу хочется что бы тот не говорил. Даже если сейчас снова сделает больно. Господи, какой он красивый стоит перед ним. Даже смущённый и тяжело дышащий от быстрого бега и переполняющих эмоций.
— Я просто хотел убедиться, что с тобой всё в порядке, — выпаливает Серёжа первую сформировавшуюся мысль зачем он, собственно, пришёл. Дыхание всё ещё тяжёлое после быстрого бега, что воздух приходится ловить сразу ртом, чтобы хоть немного продохнуть. — Я слышал ту историю про убитого полицейского. И я… Я должен был убедиться…
Где-то в подъезде громко хлопает входная дверь, Разумовский подпрыгивает от неожиданности, а Игорь рывком втаскивает Серёжу глубже в квартиру, одним движением захлопывая позади него дверь. Инстинкты сработали отменно и теперь они смотрели друг на друга, сами не понимая, что только что произошло, что вообще сейчас происходит.
Серёжа смотрит на Игоря, такого близкого, такого далёкого, но главное — живого. В крови пульсирует дикий адреналин от пробежки и жуткого испуга, сменившегося ещё неосознанным ликованием. Игорь жив и это самое главное. Серёжа, наконец, осознаёт это и пытается не выдать накатившего смущения, потому что вместе с этим вернулось и понимание что они вообще-то расстались. Игорь от них ушёл.
— В общем, я рад, что ты жив… — заканчивает Серёжа и нервно поправляет за ухо рыжую прядь.
Он старается не пялиться на стоящего перед ним Грома, держать при себе руки, так желающие коснуться, и даже Птица сейчас забился куда-то глубоко, чтобы только спрятаться от этого взгляда. Хочется спросить что произошло, почему Игорь так выглядит, может ли он чем-нибудь помочь, но так страшно нарваться на холодный вежливый отказ, что он не задаёт свой вопрос, не желая слышать отрицательный ответ.
Они прислушиваются к звукам за дверью и, похоже на лестничной клетке больше никого нет, и Разумовский может легко уйти.
— Прости нас, Игорь, пожалуйста…
Гром хмурит брови, впивается пальцами в собственные предплечья, скрестив руки на груди, и даже забывает про гуляющую по телу боль. Так странно слышать эти извинения. И как же хочется им верить. Так сильно хочется, что все собственные принципы осыпаются прахом, слова утрачивают свой вес и становится плевать что кто о тебе подумает. Потому что скучал безмерно. И видеть здесь, сейчас…
— Чай будешь? — спрашивает Игорь уйдя от ответа, потому что сам не знает что должен сейчас сказать. Ему бы только на него не кинуться. Как же часто он мечтал, что Серёжа вот так вернётся и к нему снова можно будет прикоснуться. Казалось, пальцы покалывало после тех мимолетных объятий. Разумовский за него испугался — Игорь едва сдерживал рвущуюся наружу ухмылку.
Серёжа только согласно кивает. Ещё бы не согласился, он не знает как продлить эти минуты пребывания рядом.
Они идут на кухню и Серёжа старается как можно больше увидеть, снова рассмотреть всю квартиру, вспоминая как они жили тут вместе. На подоконнике оказывается всё так же брошенная им тетрадь и валяющиеся рядом карандаши, что Серёжа нервно цепляет её опять, пока Игорь ставит чайник и ищет по шкафам заварку. Всё происходит в тишине, но нависшая над ними необходимость разговора чувствуется ими обоими. Серёжа берёт карандаш и начинает что-то бездумно выводить, наблюдая за Игорем. Он всегда любил сидеть так, что-то чирикая пока Гром за ними ухаживает.
— Твой чай, — ставит на стол перед ним любимый Серёжин чай Игорь. В ставшей Серёжиной кружке раскрывается алым цветом каркаде, наполняя кухню ярким ароматом. У Игоря в кружке просто вода, и он первым делает большой глоток. Серёжа замечает как Гром дёрнулся, а на тыльной стороне руки полицейского растёкся огромный синяк.
— Что произошло? — спрашивает Серёжа, бросив карандаши и отпивая так любимый чай.
— С Вовкой? — Игорь отводит в раз потемневший взгляд. — Подкараулили, твари. Он домой ночью возвращался. Накрыл за день до этого этих ублюдков — детской проституцией занимались…
— С тобой, — перебивает его Серёжа, замечая ещё россыпь начавших желтеть синяков и длинную царапину под подбородком. В груди закипал собственнический гнев Птицы, что кто-то посмел дотронуться, но Серёжа всеми силами старался его подавить, обжигая руки о горячую чашку.
— Подрался… — сильнее отводит глаза Игорь, потому что вдруг от этих уродских синяков стало стыдно. Давно он так идиотски не влипал, по дурости можно сказать. Им всем тогда хорошо досталось. Даже Бустер неплохо так пострадал, хотя Игнат всегда старался максимально сохранить лицо, ведь именно он вёл дела. Оставшиеся на подхвате парни еле дотащили их всех до зала, сгрудив почти невменяемых бойцов для оказания первой помощи. Игорь ещё держался на ногах но был уже так плох, что удерживать его в вертикальном положении приходилось сразу двоим.
Парни матерясь дотащили его до дома, но побоялись бросить не пожелавшего отправиться в больницу мента и вызвали первый попавшийся контакт на Громовском телефоне. В каком-то смысле по счастью это была Юля, и бойкая девушка под мышку с блохастым котом приехала на квартиру через полчаса. Бойцы тут же поспешили ретироваться, едва попав под хмурый взгляд недовольной девушки.
Игорю мерзко это вспоминать. Сжавшийся на диване, весь в крови, хотелось выплюнуть собственные органы только бы всё тело перестало болеть. Конечности натурально отнимались и хотелось в голос орать от той тягучей, мучающей боли. Покрывающая с головы до ног пыль и грязь неприятно липла к одежде и коже, смешалась с кровью своей и чужой, превратившись в вязкую темную субстанцию, запекающуюся коркой на лице и руках. Юля высказала Грому всё, что она о нём думает и тот мысленно со всем согласился, даже не пытаясь протестовать когда девушка вливала в него воду с таблетками, чуть приподняв под голову.
Веселый котёнок ползал по сжавшемуся на неразобранном диване Игорю, топал по спине и рукам, разнюхивал и смешно чихал, пока Юля бегала до кухни и обратно, лазая по всем шкафам в поисках подходящего лекарства.
Котёнок всё же находит достаточно тёплое и чистое место под шеей у Игоря, сворачивается в пушистый комок и начинает мурчать, засыпая вместе с избитым, уставшим мужчиной.
Юля недовольно будит Игоря через полчаса. Она как раз успела добежать до ближайшей аптеки и купить перекись, йод и обезбол, и теперь, накормив Игоря таблетками, требовала от мужчины пойти в ванну и хоть немного смыть с себя грязь.
Ни на каплю не восстановившийся сонный организм совсем отказывается подчиняться Игорю. Юле приходится сначала его вести, а потом и вовсе раздевать, предварительно включив кран для набора в ванну воды. Игорь вяло отбивается и требует прекратить, он всё сделает сам, только дрожащие от перенапряжения руки совсем его не слушаются. Юля фыркает и продолжает помогать и только наличие трусов Игорю удаётся на себе оставить. Пчёлкина смеется что он словно подросток, а Игорь ползает от неё по всей небольшой кухне, требуя и вовсе отстать и удалиться. Девушка на все капризы качает головой и даже поддаётся, начиная творить на кухне лёгкий ужин, отвернувшись. Игорь требует уйти, но Пчёлкина резонно, хоть и с наигранным смешком замечает, что кто-то должен следить, чтобы Игорь не утонул.
Юля с котёнком жили у Игоря ещё пару дней, пока Гром окончательно не пришёл в себя. Он даже поддавался Юле обрабатывать синяки и шрамы, пока девушка ворчала на полевой госпиталь, сначала ухаживая за Игорем, а потом традиционно впихивая необходимые препараты котёнку. Животина росла активной любопытной кошкой, спала с Игорем, уткнувшись тому в шею, а Гром почему-то глядя на неё думал, что он для Юли такой же — брошенный, никому не нужный и поломанный.
Игорь закусывает губу, вспомнив об унизительных днях выздоровления, и совсем забывает, что губа рассечена именно в этом месте. По подбородку начинает сочиться кровь, а сидящий напротив Серёжа в одно мгновение подрывается, быстро лезет в привычный шкаф, вытаскивая салфетки и смачивая те прохладной водой. Серёжа приходит в себя только когда встречается глазами со взглядом Игоря, к губе которого мягко прижимает смоченную бумагу, чуть приподняв голову мужчины.
— Серьёзнее чем обычно, — оценивает состояние Игоря Серёжа, и уже хочет убрать руки, но Игорь удерживает его за запястье. Игорь не раз дрался и Серёжа видел синяки на его теле, порой мазал заживляющей мазью когда Гром ему поддавался, а точнее Игорю просто нравилось как Серёжа гладит его по спине и плечам, мягко касается рук и аккуратно дует на сбитые костяшки, нанося мазь. Первое время было капец как не комфортно, а потом даже понравилось. Тем более учитывая что это обычно сопровождалось долгими поцелуями. Они лечили Игоря лучше любых таблеток.
— Пустяки. Ты, кажется, поговорить хотел.
— Просто снова хочу перед тобой извиниться. Мы правда не должны были. И не хотели… Чтобы ты пострадал.
— Он сейчас с тобой?
Серёжа утвердительно кивает, а Птица материализуется за его плечом, усаживаясь на привычную табуретку, хочется взять в руки чай, но сейчас он этого не может. Да и разве можно позволить рукам оторваться от Игоря? Жаль, что Гром его не видит…
— Признаться, я всё это время ждал от вас фаершоу, — первым начинает говорить Игорь, стараясь не дёрнуться от касаний, а Серёжа неосознанно склоняется чтобы мягко подуть на ранку.
— Ты разочарован? — завладев голосом, спрашивает Птица не меняя своего положения. Для него это один из самых больших страхов, если Гром перестанет о них вспоминать, просто забудет как об очередном раскрытом деле. Птица сам не знал почему они не спалили половину города вновь, но последние слова Игоря действительно пугали. Вряд ли их сможет поймать кто-то кроме него, но безразличие — оно хуже ненависти.
— Скорее удивлён.
— Мы больше не будем, — за них двоих отвечает Сережа, приковавшись взглядом к алой ранке на губе Грома. В глаза смотреть стыдно, а вот на губы… Серёжа совершенно не понимает что сейчас между ними происходит и что он делает. Его действия с салфеткой уже бессмысленны, но он никак не может отстраниться, как и Игорь не убирает свою руку.
— Значит, мне скоро ждать новый взрыв? — пытается пошутить Гром, чтобы не выдать как он на самом деле напряжён. Разговор совершенно не клеится, и хотя они оба взрослые люди, говорить о своих чувствах и мыслях очень страшно. Раньше они могли болтать без конца обо всём, но теперь их отделяет расставание. И не беспочвенное, надо заметить. Игорь не просто так ушёл, и хотя Серёжа сейчас здесь, с ним, Гром не может позволить себе нырнуть обратно в этот омут. Даже если он сверкает чистейшей голубизной смотрящих на него с нежностью глаз.
— Мы добивались вовсе не того, — прерывает свою мысль Серёжа, понимая что может сказать что-то совершенно не то. Они действительно совершали все прошлые преступления по глупости, часто не думая к чему это может привести. И уж точно они не ожидали что тем самым потеряют Игоря. — В общем, мы больше не будем. Я постараюсь сделать всё, чтобы удержать его… Нас, — на одном выдохе произносит Серёжа и убирает руки от чужого лица. Салфетка уже превратилась в бесполезный мокрый комок, кровь у Грома прекратилась, а в пальцах поселилась дрожь.
Это все очень странно, хоть они никогда и не были нормальными, но сейчас всё происходящее сбивает с толку только больше. Почему они рядом? И почему так смотрят друг на друга? Почему Игорь всё ещё их не выгнал, а Серёжа до сих пор не ушёл? Даже Птица только внимательно прислушивается к тому что скажет Игорь не пытаясь вылезти и начать привычно манипулировать обоими дорогими ему людьми. Если он сейчас снова ошибётся, Гром уже никогда его к себе не подпустит.
— А если вдруг не получится… Ты обещал мне однажды нас остановить.
Игорь с грохотом подрывается со своей табуретки и встаёт вплотную перед Серёжей, заглядывает в глаза сверху вниз и в серых радужках, кажется, назревает буря.
— Не смей так даже думать, — едва не рычит Гром, забыв собственное обещание больше никогда их не ловить. Потому что на самом деле он готов держать его сколько потребуется, удерживать на краю, только бы Серёжа не шагнул в пропасть, пусть и наговорил Птице всех этих злых, грубых слов. Игорь безумно боялся, что получивший свободу Птица обратит город в пепел и каждый день ждал огненное зарево собственного решения. Но Птица всё не приходил. Игорь ловил себя на мысли, что без огненного безумия стало скучно. — Ты справишься.
— Мы с ним всегда будем одним. Этого уже ничто не изменит.
— Вижу, вам, наконец, удалось поговорить…
— Хуже всего, что для этого нам пришлось потерять тебя.
Игорю так хочется его коснуться, провести пальцами по щеке, зарыться в огненные волосы, да просто обнять, прижав со всей силы, но им действительно просто надо поговорить. Иначе можно начать всё сначала и вновь прийти к тому же что имеют они сейчас. Но оба на порочный круг уже не согласны. Серёжа с Птицей понимают, что тогда Игорь действительно уйдёт навсегда, а Гром всё ещё отговаривает себя не входить в ту же реку дважды.
— Ты должен меня понять… — просит Игорь извиняясь. — Меня учили раскрывать преступления, а не покрывать их. Если бы мой отец был жив…
— Я понимаю, — опускает голову Серёжа, привычно прячась за чёлкой. — Я просто не знал другого способа, чтобы удержать тебя.
— Ты мог бы просто быть рядом.
— Птица об этом не знал.
— Теперь знаешь…
Игорь почти шепчет, а Птица недоверчиво вскидывает голову, заглядывает в смотрящие на него глаза и боится поверить услышанным интонациям. Он не верит, что Игорь сможет его простить, не верит, что сможет вернуться. Серёжа хорошо знал, что значит для Игоря память отца, тот был доблестным полицейским, а он… Он беглый преступник и псих, отнявший чужие жизни. И поняв это, стоит признать, что им больше никогда не быть вместе.
— Я правда не хотел чтобы всё обернулось именно так. Просто у нас никогда никого не было. А ты принял нас… Нас обоих. А мы тебя подвели.
— Главное, чтобы вы друг друга, наконец, поняли, — говорит Игорь, тяжело сглатывая. Он сам никогда не мог определиться кем именно считает Разумовского и со сколькими встречается, но их междоусобную войну следовало прекратить и неважно каким способом. Главное, чтобы они перестали разрушать самих себя. — Для меня не может существовать вас одного без другого. Как бы вы не различались. В конечном итоге вы — целое и это ничто не изменит.
— Но ты нас больше не принимаешь.
— Мне казалось, я научился этому раньше тебя.
Игорь усмехается, а Серёжа не удерживает виноватое выражение лица и тоже позволяет уголкам губ поползти вверх. Игорь мягко проводит ладонями по его рукам от плеч и чуть сжимает пальцы.
— Твой чай сейчас остынет, — говорит Игорь, на самом деле не желая отпускать. Видеть Серёжу на своей кухне было правильно и так привычно, Игорю ещё хотелось за этим понаблюдать.
— На вторую кружку я могу не рассчитывать?
— У нас есть целый чайник, если ты расскажешь мне как у тебя дела.
Серёжа возвращается обратно за стол и пытаясь скрыть улыбку, начинает невпопад вспоминать прошедшие дни. Конечно, он не говорит о долгих неделях страданий и нисколько не утихшей внутренней боли, которая отступив сейчас, вернётся с новой силой едва за ним закроется дверь, а Игорь снова перестанет для него существовать. В целом новостей набирается не много, Серёжа с опаской говорит о банке и свалке, которые теперь работают на благо общества, а не приносят незаконную прибыль только своему владельцу. «Вместе» тоже потихоньку восстанавливается после произошедшего и к ним возвращаются рекламодатели, полезные сервисы и обучающие платформы. Они с Олегом шаг за шагом восстанавливают бизнес и очень скоро, Серёжа надеется, и вовсе покрыть хотя бы часть ущерба, нанесённого Чумным Доктором. В частности, деньги из его благотворительного фонда пойдут на восстановление полицейского участка в прежнем виде. Олег позаботится, чтобы градостроительный совет поддержал инициативу.
Игорь старается не играть желваками и не сильно сжимать зубы, когда слишком часто слышит это повторяющееся «Олег». Он понимает, что Волков находится с Серёжей постоянно, вытащил его из психушки и был рядом всё то время что они встречались, но сейчас, когда есть возможность снова отпустить и навсегда потерять, упоминание другого мужчины режет уши. Игорь честно слушает восхищения в рассказе о прогулке по Питеру до самого утра, но никак не может отделаться от мысли, что они друг без друга выжили. Ему, конечно, похвастаться особо и нечем, но его жизнь никогда и не была интереснее очередного громкого происшествия. Игорь почему-то некстати вспоминает ту безумную парочку наркоманов. Подростков похоронили вместе, несмотря на проклятия рыдающей матери девушки, она сама поддержала ту мысль.
— Мне бы очень хотелось чтобы всё получилось… — заканчивает свой воодушевлённый рассказ Серёжа и громко выдыхает, глотает уже давно остывший чай и пытается перевести дыхание от долгого разговора. Он разболтал даже планы о новом обновлении, только бы Игорь от него не отрывался, разглядывая так внимательно. И пусть это ужасно смущает, терять этот взгляд не хотелось.
— Я уверен, что у тебя всё получится, — стараясь справиться с ревностью, отвечает Игорь. Они болтают как давние друзья, как будто совсем забыли о расставании и его причинах, словно прошло не несколько недель, а несколько лет. А может Игорю просто так кажется, потому что, что дальше делать он просто не знает. Не прикоснуться. Не поцеловать. Не отпустить. И не удержать. Он сам ушёл, и хотя больше не злится, вернуться к былому страшно. Пусть и очень хочется. Так безумно хочется верить, что Игорь ненавидит сам себя. Он уже падал в этот омут и едва успел выбраться. Птица едва не свёл его с ума. Но безумие одиночества оказалось куда страшнее. Игорь не знал что в его груди ещё что-то может так болеть. Осталось лишь понять какую цену он готов заплатить на этот раз.
— Я, пожалуй, пойду, — расценив немигающий прямой взгляд Игоря как вежливое безразличие, отодвигается от стола Серёжа. Игорь тут же моргает, выплывает из своих мыслей, не успевая придумать правдоподобное оправдание и остановить. Он ведь всё равно в итоге уйдёт, верно? Этого уже не изменить, и Игорь сам сделал это для них. Так почему думает что имеет право сейчас держать?
Разумовский закрывает исчирканную тетрадь и берёт в руки, собирает обратно в стакан карандаши.
— Хочешь забрать? — спрашивает Игорь, кивая на тетрадку. Она уже стала неотъемлемой частью интерьера старой кухни, да и напоминания о Серёже по-прежнему оставались разбросаны по всему дому как пазлы.
— Пусть будет у тебя, — возвращает всё на место Серёжа, радуясь, что Игорь не пытается избавится от всех напоминающих о нём вещей.
Серёжа возвращает на место стул и первым идёт в коридор. Он поджимает губы пока Игорь не видит и твердит бьющемуся в грудной клетке Птице, что по-другому больше и не могло быть. Игорь с ними расстался. Возможно принял извинения, возможно поверил, что они не хотели, но расстался. И теперь Серёже нужно просто добраться домой, чтобы снова попытаться справиться с этой болью, с этим удушающим чувством одиночества. Птица внутри истошно орёт, царапается где-то в грудине, потому что как обычно не хочет верить, живет только в своём настоящем и не принимает непроизнесенный ответ. Почему-то сейчас именно Серёжа его успокаивает, обещает уберечь и что больше не будет так больно, вот только Птица прекрасно видит обман.
— Ну, до свидания… — пожимает плечами Серёжа уже у двери, знакомо открыв все замки, осталось лишь выйти за дверь. Он хочет, но не протягивает руки, словно боится обжечься прикосновением, как будто чужие пальцы оставят на коже вечный ожог.
Игорь снова ничего не говорит, только мысленно твердит привычное «думай», просчитывая все возможные варианты, которые сходятся только в один. Серёжа уже толкает дверь, чтобы сделать шаг за порог, как Игорь жёстко хватает его за запястье, резко тянет к себе, и прижав, впивается со всей силы поцелуем. По венам змеятся молнии, тела притягиваются друг к другу в желании больше никогда не отпустить, а губы пожирают чужие боясь оторваться. Лучше задохнуться, чем отпустить. Птица жадно закидывает руки Игорю на шею, прижимается со всей силы, отвечая с довольным мычанием, тянет Игоря к себе, впивается только больше, сопротивляясь, когда понимает что руками Серёжа пытается их друг от друга отпихнуть. Хочется как раньше забрать себе всё тело, подавить другую часть, но Игорь тоже чувствует этот странный порыв и отпускает. Птица в Серёжиной голове разочаровано стонет, проклиная создателя, вместе с Игорем требуя немедленного объяснения происходящего, хоть Гром в попытке отдышаться ничего и не говорит.
— Если мы сейчас сделаем это, а утром ты передумаешь, я не переживу… — тихо говорит Серёжа, продолжая слабо отталкивать руками Игоря. На самом деле вцепиться в него хочется и никогда больше не отпускать, но порыв Игоря слишком страстен, безумен и скорее всего неоправдан. Серёжа боится, что на завтра Гром раскается в своём желании и снова решит их прогнать. Ведь они всё равно остаются полицейским и преступником.
— Не думал что ты так во мне сомневаешься. Но чтобы доказать тебе это… Иди, — и Гром отпускает руки. Серёжа ещё раз заглядывает ему в глаза, но видит лишь нечитаемый серый взгляд куда-то поверх его головы, и убедившись в правильности своего выбора делает шаг к открытой двери.
Игорь продолжает стоять даже когда с хлопком закрылась дверь и на него осыпалась древняя штукатурка. Он просто не мог ничего сделать если желал удержать себя в руках, пока по венам огнём гуляло безумие.
— Что ты творишь?! Что творишь?! — рвёт на себе волосы Птица, пытаясь забрать себе большую часть, но уверенный в своём желании Серёжа ему не поддаётся.
— Он должен на самом деле простить нас, — поясняет своей второй половине Серёжа, сбегая вниз по хорошо знакомой лестнице. Пустой взгляд Игоря как никогда его в этом убедил. Ведь стоит только поддаться безумию и всё снова рухнет.
***
Игорь бы правда не хотел так переживать, но «Вместе» «лежала» уже третий день с редкими перерывами, и Гром прекрасно понимал, что Серёжа с Птицей просто так никогда не смогли бы этого допустить. Значит, либо с соцсетью что-то серьезно не так, либо с ними что-то случилось. Игорь не разбирался что это за атаки из трёх букв такие, не слишком слушал разговоры коллег, которые только и вздыхали, что с «уходом» Разумовского с мессенджером творится какая-то постоянная фигня, и не читал новости с цитатами «опекуна Разумовского», опубликованные в других социальных сетях. Визг стоял на всю страну, потому что кто-то пустил слух, что из-за этих атак в интернет утекли личные данные пользователей и не просто пол, возраст, а ещё и данные банковских карт. Самые умные с язвительностью вспоминали последние заверения Разумовского о безопасности и плевались ядом на спятившего миллиардера. Игорь в этот бред не верил. Он и без того прекрасно накручивал себя, понимая, что на три дня выпустить из рук управление «Вместе» Разумовский добровольно не мог. А кто уж ему так интересно гадил этими кибер-атаками, Гром чуть позже разберётся. Сначала надо выяснить что все-таки случилось с Серёжей. Добравшись до башни, Игорь старается идти медленно, буднично, словно никуда не спешит. Отворачивается от камер, тыкает ксивой в морду попытавшемуся остановить его амбалу и заходит в просторный холл. Только турникет его неожиданно не пускает. Игорь дёргает поручень ещё и ещё, старается не сломать, и оборачивается по сторонам, ожидая услышать хотя бы голос Марго. Но электронный помощник Разумовского молчит. Игорь пытается дёрнуть турникет снова, но железяка не поддаётся, а двери лифта, наконец, распахиваются. Недовольный Олег выходит из лифта весь в чёрном, хоть и в расслабленных футболке и трениках. Игорь сразу замечает какой-то домашний вид наёмника. — Что ты тут делаешь? — спрашивает Волков, вставая напротив Игоря. Олег скрещивает руки на груди и явно не собирается впускать гостя внутрь. — Что с Серёжей? — эмоциональнее чем хотел выпаливает Игорь, сжимая пальцы на дурацком металле. — До того как ты его бросил или после? — Ты знаешь? Олег склоняет голову в другую сторону и поджимает губы, взглядом говоря какой Гром идиот. Словно солдат знает и не только это. — Уходи, — требует Волков, не собираясь впускать кого бы то ни было, тем более этого человека. Птица там наверху ищет козла отпущения и в принципе Гром сойдёт, вот только Серёжа потом вряд ли обрадуется. Волков в любом случае не хочет рисковать. Пернатый сам его сюда отправил. — Это частная территория. — Не уйду пока не увижу Разумовского, — Игорь вовремя меняет готовое было сорваться с губ имя на более обобщенный вариант. Ведь предстать сейчас перед ним может кто угодно. — Это будет проникновение. — Я же полицейский. — Только с ордером на обыск. — Уж ты-то не верь в эту чушь. Мужчины сверлят друг друга неуступчивыми взглядами и не собираются сдаваться. Волков давно хотел посмотреть в глаза тому кто растоптал чувства Серёжи, жаль дотянуться не мог, а Игорь боролся с собой, не зная стоит ли упорствовать. — Что происходит с сетью? Скажи мне. С ними что-то случилось? — С ним всё хорошо, — спокойно отвечает Волков игнорируя очередную попытку Грома дёрнуть турникет и пройти, — небольшие проблемы с интернетом. Нам не нужна ничья помощь. Это «нам» режет уши, но Игорь не обращает внимания, сверлит наёмника взглядом и всё также желает пройти. Ему всегда нужны ответы. Он должен быть в курсе всего. Особенно если это касается Разумовского. — Я хочу увидеть Разумовского, — едва не скалится Игорь, сжимая металл так, что костяшки побелели. Зачем ему его видеть он не задумывается, но увидеть надо. Нужно убедиться что с ним правда всё в порядке. — А он не хочет. Видишь, Марго подчиняется не мне. Игорь ещё раз дёргает злополучный турникет но ограждение только едва смещается, оставаясь всё таким же заградительным барьером. Марго молчит и только свет синих ламп играет бликами на стёклах башни. Игорь плюет на свою дурацкую затею, отталкивается от долбаного турникета, и повернув на мгновение голову вбок едва не хочет плюнуть. Ну и плевать тогда. Значит и правда жив. Игорь чуть морщится на злые мысли и не сказав больше ни слова разворачивается чтобы уйти. Волков смотрит ему в спину, когда Гром покидает стеклянные двери и в наушник предупреждает своих охранников чтобы смотрели в оба и не дали полицейскому проникнуть в здание. Игорь возвращается домой нервный, со злости сильно хлопает дверью и материт очередной дождь из штукатурки. Он бесится сам с себя, что поддался собственному глупому порыву, снова побежал как глупый пёс, нарушил собственные обещания. Он так глупо сейчас себя чувствует. Как неразумный мальчишка. Зачем он только туда пошёл? Дураком себя выставил да и только. Игорь получил то, что сам пожелал — они с Разумовским расстались и тот глупый поцелуй ничего для Серёжи не значил. А Птица… Игорь никогда не мог поверить что тот и правда мог его любить. Вот и получил такой же от ворот поворот, потому что сам дурак. Надо же было так обмануться… Игорь хмурится и передергивает плечами от собственных мерзких мыслей. Он себя таким дураком чувствует, слов нет. Побежал опять к Разумовскому, дурак. Игорь заходит в комнату и уже хочет с размаху вмазать по груше, когда взгляд натыкается на сидящую на письменном столе фигуру, вальяжно развалившуюся нога на ногу на усыпанной бумагами столешнице. — Значит… Я всё ещё вам не безразличен, майор Гром? Птица произносит это с усмешкой, лукавой издёвкой и собственным превосходством, только бы Игорь не заметил как он на самом деле напряжён и насколько наиграна его вальяжная поза. Птица боится, что его сейчас точно также прогонят. — Чем обязан такому визиту? — подходит к нему Игорь, наигранно равнодушно. Только за этим отчетливо чувствуется его кипящая злость. Снова эти игры. — Кажется, вы хотели меня видеть… Игорь опирается руками по обе стороны от бёдер рассевшегося на столе Птицы — придушить его сейчас хочется, чтоб не мучиться. Прибить по-тихому и дело с концом, и самому жить проще. Только разве можно позволить миру лишиться такого прекрасного создания? Птица задерживает дыхание в ожидании слов Игоря. Воздух между ними словно пропитан электричеством и вот-вот вспыхнет от взаимного напряжения. Разумовский бросает взгляды на губы Грома, скулы, зависает на паре не до конца затянувшихся шрамиках. Что он здесь делает? Пробует снова? Попытаться вернуть Игоря Грома или разрушить всё до конца? Самообман или Игорь правда хотел его увидеть? Но распространяется ли это волнение на обоих Разумовских? А вдруг это было только ради Серёжи, а Птицу Игорь сейчас выставит за дверь? И не должен ли он тогда сыграть на опережение и сказать какую-нибудь гадость? Рой мыслей в голове жужжал как пчелиный улей пока Птица завис разглядывая Игоря. — Хотел убедиться… В чём там хотел убедится Игорь он уже кажется и сам забыл, потому что взгляды, наконец, встречаются и оба пропадают. Игорь первым подаётся вперёд, захватывает чужие губы и быстро целует, не задумываясь что будет если его сейчас оттолкнут. Только отталкивать его никто не собирается. Птица с неменьшей жадностью начинает отвечать, закидывает руки на шею Грома, притягивает за голову к себе. Птица отпускать его не собирается, мысленно ликует от этих прикосновений, целует, только от мыслей об исчезнувших с лампы бусах отделаться не может. Куда исчезли? Гром их спрятал? Выбросил? Потерял? Птица только крепче начинает целовать Игоря, словно пытаясь снова проникнуть в Грома, завладеть им всем. Но Игорь чувствует что что-то изменилось. Теперь он пытается его сожрать, тогда как Птица поддаётся, позволяя всё это с ним вытворять. Руки сами ложатся на чужую талию, сжимают, притискивают, пока они жадно целуются даже не думая отпустить друг друга. Моё. Скучали. Какая бы глупость за этим решением не последовала. Руки скользят по такому желанному телу, сжимают сильнее, притискивают, пытаются крепче сжать. В лёгких уже начинает жечь от такого долгого поцелуя, но, кажется, едва они отпустят друг друга и всё снова рухнет, разобьётся, расколется между ними на сотню осколков собственных страхов и гордости. И потому оба боятся отпустить. И этим поцелуем хотят показать друг другу рвущуюся наружу собственную боль. Скучали. Страдали от собственной глупости. — Ты снова играешься? — когда отпустить чужие губы всё-таки пришлось, спрашивает Игорь. Уж лучше решить всё сейчас, чем напридумывать того, что больше не сбудется. Из всех людей никого он так не любил и ненавидел как его. Разумовский сводил его с ума. Награждал счастьем и блаженством, чтобы в следующий миг сделать адски больно, ввергнуть в отчаянье и ненависть к себе. Кнут и пряник в действии. Игорь смотрит на блики света в огненных волосах — словно пламя беснуется под стать вредной натуре. — Думал приручил и смог заполучить? — Ты же знаешь, я всегда поздно принимаю правильные решения. И тут Игорь с ним полностью согласен. Птица никогда не умел проигрывать и сейчас, сидя перед ним, кажется, что снова пришёл взять реванш. Только Разумовский на самом деле пытается к нему тянуться, быстро отводит взгляд, а потом снова смотрит глаза в глаза. Руки Птицы всё также сцеплены за шеей Грома и он не собирается их опускать. Пока ещё можно касаться. — Это преступление на почве страсти. — Какой же ты все-таки глупый, — мягко бодает лбом лоб Разумовского Игорь, усмехаясь. Его руки плотно обвиты вокруг чужой узкой талии и отпустить его не в силах. Пришёл, вернулся, вольная пташка. У Игоря улыбка сама по себе на лицо рвётся. Потому что снова рядом. — Я гений миллиардер и филантроп вообще-то, — поправляет его Птица, пропуская между пальцев короткие тёмные волосы Грома. Как котёнка поглаживает, пытаясь приручить. Как же он по нему скучал. — А всё равно дурак, — усмехается Игорь, руками пробираясь по позвоночнику, обхватывает сильнее. — Ты называл её бедой и горем, а радостью ни разу не назвал. — Серебряный век, неожиданно, — узнает в цитате стихотворение Ахматовой Игорь и сам для себя думает, что Разумовский прав. Сейчас Игорь для себя понимает, что Птице так же нужна была ласка, как бы тот от неё не бежал. Всё это было показное ненастоящее. Вот только Игорь с собой поделать уже ничего не может, он жадно присасывается к чужой беззащитно открытой шее, больно кусает и оставляет яркие отметины поцелуями. На всё плевать. Пока у него есть возможность держать его в своих руках он ей воспользуется. А Птица снова поддаётся, запрокидывает голову, подставляя шею, хватается сильнее, едва удерживая на дрожащих губах готовый сорваться стон. — Я скучал по тебе. Игорь то оставляет яркие засосы, то снова возвращается к приоткрытым в тяжёлом дыхании губам. Птица всё ещё не может поверить, поддаётся, только бы получить хотя бы крупицу этого удовольствия, вот только если Гром его снова прогонит… — Я все-таки отравил тебя, — горько шепчет Птица, прижимаясь щекой к груди Игоря, положив ладони на его плечи, пока Гром секунду назад едва от него оторвался. Они никогда не умели правильно говорить. А говорить о своих чувствах и страхах так тем более. Уж кто-кто, а они двое делали вид что у них их нет. — Думаешь, я снова тебя оставлю? Просто воспользуюсь? — тут же останавливается Гром и мягко запускает пальцы в растрепавшиеся рыжие волосы. Всё тот же льющийся сквозь пальцы огонь. — Я ведь сам тебя этому научил. Птице так хочется, но он все ещё не может сказать такое простое «прости». За него всегда это делал Серёжа, а чаще всего Птица и вовсе не извинялся. Это не в его природе. Не его роль. Он делал вид что всегда прав. Был прав. Пока не лишился Игоря. И сейчас почему-то Птице страшно идти напролом, брать снова самому, без спроса и без остатка, потому что потом будет больно. Слишком больно, а из-за собственной глупости он уже слишком близко его подпустил. Птица должен был уничтожить Игоря Грома, а сам… — И все-таки правда дурак, — усмехается Игорь, проводя ладонью по щеке, по волосам, сжимает пальцы в рыжих локонах, качая головой от глупости его гения. — Если бы я не хотел, то сумел бы не поддаться. — Ты будешь со мной снова? И Гром сейчас видит какой мальчишка скрывался всё это время за злобной маской. Воистину великолепное создание, скрывающее в себе ангела, демона и сумасшедшего. А Игорь влюблён в безумца. Безумен сам, потому что не может ему отказать. Да и не хочет. Он бы мог соврать что любуется им против воли, вот только это было совсем не так. Любить надо с большим разбором, а ненавидеть тем более. — Хорошо, — соглашается Гром, стараясь придать голосу больше будничного тона. Он не хочет показывать как на самом деле рад этим словам Птицы, как его ждал. Поддаться сразу снова чуть-чуть страшно, но как же Игорь на самом деле счастлив в этот момент. Птица неожиданно просто его обнимает. Не целует, не соблазняет, не пытается играть какую-то роль, а просто обнимает. Обхватывает руками за шею, утыкается острым носом в плечо и тихо дышит, наслаждаясь близостью дорогого человека. Игорь обнимает в ответ, поглаживает по голове, сильно стискивает талию, наслаждаясь моментом. Глупый какой, маленький. И странная нежность разливается в груди вечно хмурого майора, странное тепло, затапливающее собой похоть и злость, минуту назад змеящиеся по венам. Отступает даже нервозность от очередной выходки сумасшедшего Разумовского. Игорю просто хорошо быть с ним. Просто рядом. Птица же наслаждается объятиями. Наконец-то настоящими, адресованными именно ему. То не желание или злость, распалённые им же самим, не попытка увидеть в нём кого-то другого. Игорь обнимает именно его и мысли от этого разбегаются и путаются. Птица вдыхает запах майора и больше не хочет его терять. Когда они думали, что Игорь умер… Птица закрывает глаза, потому что никто не должен знать об этой слабости… Разрывает эти объятия он тоже сам, потому что сидеть на столе уже становится неудобно, а тело постепенно обмякает, пригревшись в сильных руках. — Ещё я хотел вернуть… — Птица лезет в карман и достаёт оттуда белую пешку, поджимает губы протягивая фигуру назад и снова избегает смотреть в глаза. Ещё одна ошибка. Игорь Гром оказался вовсе не пешкой в его непродуманной игре. — А я всё думал где её потерял, — принимает из чужих пальцев фигуру Игорь, качая головой и усмехаясь — вот же ворона. Птица снова в глаза не смотрит, сжимает губы, ожидая очередного разочарования, Игорь видит его насторожённость и снова начинает аккуратно целовать. Теперь это не похоже на те их первые пожирающие поцелуи, теперь Игорь просто пытается его успокоить и дать понять что давно простил. И Птице так хорошо, так сладко от этих поцелуев, что он тянется сильнее, подаётся навстречу, только бы никогда не отрываться. Птица цепляется за Грома, поддаётся его рукам, когда его сгребают в охапку, удобнее перехватывают сильными руками, но вместо того чтобы раздвинуть его ноги, Игорь неожиданно подхватывает его на руки, аккуратно обходит диван и мягко опускает их на него, пока Птица в непонимании сильнее хватается за его шею. — Что ты…? — едва выговаривает Птица, потому что Игорь не пытается сильнее его приласкать, а просто крепко обнимает, положив подбородок на рыжую макушку. — Ты же сам сказал — не веришь, что всё не ради секса. Хочу показать, что ты можешь быть в этой постели не только голым. Руки Грома держат его как маленького мальчишку, словно Гром не любовника обнимает, а ребёнка успокаивает. И Птицу от этих слов только сильнее ведёт, его разрывают эти дурацкие чувства и он никак не может с ними совладать. Это не его эмоции, это Серёжины, он не должен чувствовать такое. И не в силах справиться, он несильно бьёт Грома по плечу, а Игорь понимает что бьёт не потому что не нравится, а потому что эта часть по другому не умеет. Птица ёрзает в руках Игоря, никак не может справиться с собой, потому что с ним никогда такого не было. Даже для Серёжи он не собирался становиться кем-то другим, потому что таким ему и был нужен. А здесь, с Игорем, оказалось не нужным прятаться. Оказалось что и у мудака Птицы есть другая, слабая сторона. — Ну нет, так не пойдёт, — не готов Птица мириться с воздержанием. Сам устраивается удобнее, притягивает к себе, впиваясь привычным жадным поцелуем. Раз Гром всё равно разрешил… Игорь глухо смеётся в поцелуй, разделяя эту жадность. Скучал. Очень сильно. Даже по этому противоречию самому себе. Птица крепко впивается пальцами в Игоревы плечи, тянет к себе не отрываясь от губ, сам целует что есть силы, и больше отпускать не собирается. По телу снова разливается жаркая волна, чужие руки на теле высекают искры, пока трогают его, сминают жадно и аккуратно опускают на диван. Руки Игоря, наконец, пробираются под его кофту, трогают нежно напряжённый живот, скользят выше к груди, пока сам Птица сжимает в кулаках ткань его футболки, бесполезными попытками стянуть ненужную ткань. Футболка на плечах Игоря только комкается в длинных пальцах и никак не желает поддаваться, Птица злится что не может чувствовать Игоря кожа к коже, но не разрывает поцелуй. Пока дышать уже становится нечем и Игорь не отрывается сам. Смотрит ещё раз внимательно, взглядом спрашивая точно ли тот уверен, пока Птица пытается хоть немного отдышаться и сам тянется к пуговицам собственных джинс. Его ноги всё ещё закинуты на колени Игоря и Гром любуется представлением, пока Разумовский извивается на нём. — Может поможешь? Игоря дважды просить не надо. Он стаскивает ткань с чужих длинных ног, смотрит как обнажается светлая кожа, гладит своей большой рукой, пока Птица дёргает ногами, пытаясь быстрее скинуть надоевшие джинсы. Игорь наклоняется и целует коленку что Птица даже в растерянности замирает, понимая, что полуголый сейчас только он. В голову закрадывается червячок сомнения, но Игорь уже скользит губами вверх по его ногам, оставляет россыпь поцелуев на ляжках, пока не добирается до внутренней стороны бедра. Гром оставляет на тонкой коже смачный засос и в его голове зажигается странная идея. Птица глубоко дышит и настороженно следит за ним, пока пальца Грома стягивают с него трусы, а затем Игорь снова возвращается к зацеловыванию бедра словно не обращает внимания на налившийся желанием обнажённый член. Живот Птицы ходит ходуном от напряжённого дыхания и тут же замирает на вздохе, когда его член неожиданно накрывает тёплый влажный рот. Птица вскрикивает то ли от возбуждения то ли от неожиданности, выгибается, пытаясь уйти от странного прикосновения, но получается всё наоборот. Игорь рукой чуть раздвигает его ноги, не обращает внимания на собственную неудобную позу, а только жадно сосёт, предпочитая не задумываться о собственном странном порыве. Захотелось вот так его приласкать, и плевать что сам Гром про себя потом подумает. Он пленён психопатом и этого уже не изменить. Птица же странно дёргается, не понимает, царапает обивку кожаного дивана, пытаясь хоть за что-то зацепиться. С ним никто ещё подобного не делал и от этого так хорошо, что выгибает до самой макушки. Дурацкая кофта сбилась на извивающемся теле, мешает, и Птица хотел бы её разорвать, только тело ему уже не поддаётся. Оно следует только рукам и губам Грома, ласкающего его в паху. Игорь облизывает сильнее налившийся член, пытается взять весь, но у него не получается, поэтому действует как может, сжимает пальцами разведённые бедра, поглаживает большим пальцем светлую кожу, побелевшую под его хваткой, задерживается губами на головке, выпуская весь ствол чтобы суметь вдохнуть. Стоны мечущегося под ним Птицы были желанной музыкой и Игорь собирался довести его своими ласками до конца. Плевать что у него самого стоит, распирая шов на лёгких шортах, плевать, что сжимающаяся перед ним дырочка хочет его так же сильно как он ее, плевать что хочется скорее запустить в него пальцы, а следом и член, втрахать в неразобранный диван так, чтобы ещё несколько дней встать не мог, чтобы голос сорвал повторяя только его имя. Сладко и протяжно, как только он умеет. — Игорь… — на выдохе тянет Птица, сдаваясь под волной накрывающего удовольствия. Как же хорошо, как же сладко. Все воспоминания и мечты не шли ни в какое сравнение с реальностью. Как же Птица соскучился. Игорь не отстраняется, пытается взять ещё глубже, взять его всего, удерживает в руках, когда Птица с громкими стонами выгибается, почти ломается пополам от настигшего изголодавшееся по ласкам тело оргазма. Игорь, кажется, сам вот-вот кончит. От этих звуков, от дрожащего под онемевшими пальцами тела, от картины вновь разметавшегося по его дивану произведения искусства. Игорь выпускает его изо рта, с трудом разжимает онемевшие пальцы, глядя на оставшиеся на бёдрах белые следы, на ходящие ходуном грудь и плоский живот. Птица смотрит на него из-под прикрытых ресниц и тянет к нему руку. На большее сил нет, но как же хочется Игоря снова, ещё ближе, сейчас, только секунду переведёт дух. — Ты даже не представляешь насколько ты красивый, — неожиданно говорит Игорь, что у Птицы снова дыхание пережимает. Он смущается ещё больше и целое мгновение не может вдохнуть. Сколько же ещё нового он для себя откроет в этих возобновлённых отношениях с Громом? Птица, наконец, справляется с дыханием и умудряется привстать, схватиться за шею Грома и притянуть к себе. Пусть Игорю неудобно, пусть он всё ещё в плену закинутых на него разнеженных ног, но Птица не может его не целовать. Голос всё ещё не подчиняется, но вот прижимать его к себе и целовать Птица может со всех сил. — Хочу тебя, — всё же выстраиваются буквы в голове хоть в какие-то слова и Птица тихо шепчет прямо в губы, но избегая смотреть в глаза. Игорь улыбается, целует мягко в нос, рукой проходясь по голой ноге на его коленях и конечно же, поддаётся. Поддаётся рукам, стягивающим с него футболку, губам, не позволяющим оторваться от них больше чем на вдох, ногам, сжимающим его коленками даже если неудобно. Игорь смещается, забирается коленями на неразобранный диван, тут же попадает в капкан из закинутых на его бёдра ног. Футболка летит куда-то вглубь комнаты, Разумовский прижимается голой задницей к его стянутому шортами члену, пока руками пытается эти же шорты стянуть. Влажное чмоканье поцелуев наполняет всю комнату, они прижимаются тело к телу, пока стягивают друг с друга одежду. Игорь наконец-то избавляет Птицу от надоевшей сбившейся кофты и тот громко выдыхает, всем телом чувствуя кожаную обивку дивана. Перевозбужденный член Грома, наконец, высвобождается из плена ткани и Птица тянет его за бедра к себе, подаётся дёргано, желая побыстрее насадиться, заполниться Громом. — Подожди, — едва не навалившись всем весом, останавливает его в последний момент Игорь. Член уже слепо тыкается в раскрытую перед ним промежность под напором Птицы, но так просто Игорь взять его не может, — ты не готов. Птица недовольно подвывает сквозь зубы, когда ему приходится отпустить отстранившегося Грома, ослабить хватку удобно устроившихся на чужой спине ног. Игорь возвращается к нему быстро, с уже вымазанными в смазке пальцами и не медлит, просовывая между широко разведённых ног сразу два. Разумовский вскрикивает, переходя в стон. Он сам не думал что отвык от этого, но знать что его растягивает Игорь было всё равно приятно. Игорь действует быстро, разводит скользкие пальцы внутри, наблюдает как раскрываются перед ним соскучившиеся по его члену мышцы. У него всё ещё болезненно стоит, но навредить ему он не в силах, ни когда Разумовский так покорно и доверчиво раскрывается. К двум быстро добавляется и третий палец, Птица что-то неразборчиво шепчет, сжимаясь, что у Игоря голову сносит, ещё чуть-чуть и он будет так же сильно сжимать внутри его член. Птица стонет, когда пальцы резко вынимаются, давится вздохом, когда они же заменяются в его дырке настоящим членом. Птицу распирает, заполняет и накрывает удовольствие. Вернувшийся в его объятия Игорь вновь начинает его целовать, двигается на пробу, ещё медленно, а Птица вновь закидывает ноги ему на талию, притискиваясь только больше, желая всадить в себя громовский член на всю глубину. Руки переплетаются обнимая друг друга, губы отрываются с влажными чмоканьем только чтобы вдохнуть, Игорь ложится на Птицу всем телом, сдаваясь в капкане окольцевавших его рук и ног, начинает быстро двигаться, сам сграбастав Разумовского в охапку. Птица вжимается в него и закрывает глаза, запрокидывает голову чтобы звонко простонать, заявить всему миру о своём наслаждении. Бёдра Грома таранят его собственные, к ягодицам прижимается пах, а длинный возбужденный член натирает мягкие стеночки, касается простаты, распространяя по всему телу лавины удовольствия. Птица хотел этого. Он скучал. Он получал такое удовольствие только с Игорем Громом, отпускать от себя которого был больше не намерен. Этот мент будет его. Только его. И никому больше он не позволит их разлучить. Даже себе самому. Игорь прикусывает подставленные ему заалевшие щёки, целует острую линию подбородка, зарывается носом в растрепанные волосы и целует в шею, оставляет багровые засосы на слишком светлой для такого напора коже — багряные следы наливаются моментально, но ему плевать, потому что гематомы расцветают как цветы, как клеймо о принадлежности Игорю Грому. Игорь вбивается в него сильнее, впечатывается бёдрами до конца, замирает на пару мгновений глубоко внутри Разумовского, пытается прочувствовать всё до конца. И как впились в него пальцы с короткими острыми ногтями, оставляющие тонкие росчерки отметин, и как прогнулось в ответном движении распростёртое под ним тонкое тело, принимающее в себя с дикой жадностью, всего без остатка, как сжимают его член пульсирующие мышцы, не желая выпускать из себя, а Гром готов навечно остаться в этом плену. С его губ постоянно слетают громкие вздохи, оргазм подбирается смертельной волной, девятым валом, взрывом Везувия, а Игорь продолжает таранить Разумовского собой, срывать его звонкие стоны, дрожащие в стекле старого окна и наслаждаться тихим шёпотом его имени, рассыпающимся громкой попыткой вдохнуть пока его выгибает под ним. От оргазма Птица кричит громко, хватается со всей силы за плечи Игоря, царапает в попытке удержаться на краю, но всё же падает в эту пропасть. Поддаётся наслаждению и в голос орёт от того как ему хорошо. К его крикам добавляется и голос Игоря, со стонами и глупыми фразами кончающего вместе с ним. Гром делает ещё пару сильных движений и со всей силы прижимает его к себе, пока выстрелившая из члена сперма разливается по внутренностям Разумовского. Птица так же прижимает в ответ, не обращая внимания на дрожащие от перевозбуждения конечности. Хорошо, слишком хорошо, чтобы по-настоящему быть правдой. Птица боится, что сейчас откроет глаза и снова окажется в похмельном мареве пьяных снов. Вот только Игорь никуда не исчезает. Ложится на него всем собой, аккуратно пытается выйти, но Птица по-прежнему не даёт, удерживая на талии затёкшие ноги. Гром жарко дышит ему в шею, случайно касается губами кожи, а та в ответ моментально покрывается мурашками. Разумовский больше никогда не собирается его отпускать. Грому все-таки удаётся переместить их удобнее, самому улечься на узкий диван, завалив Птицу на себя. Разумовский всё же вытянул уставшие ноги, но одно колено неизменно закинул на Игоря, привалившись щекой к груди, пока оба они пытались отдышаться. — Ты правда за меня испугался? — тихо спрашивает Птица прислушиваясь к стуку сердца майора. Ему всё ещё не верилось что Игорь к нему и правда вернулся. — Не меньше чем ты за меня, — вновь зарываясь пятернёй в огненные волосы, отвечает Игорь. И ведь правда испугался, потому что зная его… Их, можно ожидать чего угодно. — Я найду эту тварь, которая гадит мне всё это время… — Мы найдём, Птиц, вместе, — рука Игоря смещается на обнажённые плечи и мягко гладит в попытке успокоить. Птица удерживает порыв передернуть плечами от таких слов и прикосновений. Игорь наконец-то назвал его по имени. Его. Как же в это трудно и приятно поверить. Обычно июльские ночи наступают медленно укрывая летний город тьмой. Дома ещё помнят белые ночи и люди пытаются сутки не спать, но солнце теперь прячется за горизонт все быстрее и ночи вновь приобретают свой насыщенный тёмный цвет. А Игорю с Птицей кажется что ночь наступила слишком быстро, в одно мгновение пролетели часы, потраченные на ласки, поцелуи и жадные объятия. Они ласкали друг друга с упоением, до боли, безумно и жадно, во всех позах, которые только могли придумать. Как же Игорь жадно целовал его, просто накрыв всем своим телом, втиснулся между покорно разведённых бёдер, пока Птица под ним довольно отвечал, придавленный весом майорского тела. И не пытался никуда сбежать. Просто так же ласкал, гладя лопатки и широкие плечи на которых уже успел оставить росчерки царапин. Для них ночь наступила незаметно и только совсем выбившись из сил, нацеловавшись и вдоволь наговорившись друг с другом, они заснули на так и не разобранном диване в объятиях друг друга. Летняя ночь была освещена звёздами и неоновыми вывесками различных магазинов. Уличный свет слабо пробивался в большое круглое окно громовского дома, за старой деревянной рамой на удивление не было слышно звуков города, и на небе не было луны. Игорь проснулся на краю постели, полюбовался с минуту на спящее рядом обнажённое тело и понял что очень хочет пить. Натянул первые попавшиеся под руку треники и босой протопал на кухню, стараясь не шуметь. Спящий на его диване Разумовский вселял в сердце какой-то покой, словно Игорь впервые за очень долгое время смог спокойно выспаться. Сопящее под боком тело грело не только своим присутствием, но и пониманием, что Игорь все-таки оказался ему нужен. Гром возвращается в комнату и застаёт Разумовского, стоящего в простыне напротив окна. Игорь безошибочно узнаёт в этой фигуре Серёжу, крепко прижимающего к себе неизвестно где найденную простынь. Разумовский просто стоит и смотрит на город, темно, его никто не увидит, а он смотрит и наглядеться не может, его глаза подмечают каждую деталь и прячущуюся в ночной тени тайну Петербурга. — Серёж? Всё нормально, почему не спишь? Игорь подходит к нему ближе, а тот даже не оборачивается, продолжает смотреть и только тихо говорит: — Игорь, посмотри какая красота. А Игорь смотрит на Серёжу и отвечает: — Да, нереальная. Потому что правда словно не реален. Свет тусклых фонарей падает рваными полосами, урывая себе то блик волос, то часть острого профиля, ночь поселилась на голых плечах, украшенных укусами и засосами словно звёздами, в неверном свете из окна они кажутся тёмно-синими. Глаза бликуют в игре света и сложно понять голубые они сейчас, янтарные или вовсе кажутся зелёными. Серёжа влюблённо смотрит на расстилающийся перед ним город, а Игорь смотрит на него. Серёжа поворачивает голову, замечает этот взгляд на себе и тут же смущается, пытается закрыться чёлкой от того, как заворожённо Игорь на него смотрит. Только Игорь не даёт, убирает пальцами чёлку, склоняется быстро, целует сзади шею, плечи, спину. Скользит губами по острым лопаткам, рассыпая по телу Серёжи мурашки и дрожь. Серёжа этими прикосновениями наслаждается. Откидывает голову ему на плечо, отдаётся сильным, но нежным рукам, продолжая смотреть на город. Руки Игоря в ход идут уже везде, гладят плечи, руки, пробираются к ладоням удерживающим прикрывающую ткань. Серёжа подставляет губы, тянется за поцелуем и Игорь его им награждает. Целует страстно, но мягко, чуть удерживает пальцами за острую линию челюсти, только бы обоим не оторваться. Серёжа отпускает руки и скрывающая его ткань падает к ногам, обнажая. Руки Игоря тут же пускаются в ход, исследуют плоский живот, скользят по бокам, задевают тазовые косточки, сжимают талию, специально играются, выводя лабиринты пока спускаются ниже. Серёжа уже едва не хнычет. Если его вторая половина и получила своё заслуженное удовольствие, то он всё ещё нет. И желает исправить это немедленно. Серёжа хватается за ладони Игоря, направляет их сам, спускает ниже, хоть каждый раз и не доходит до паха, он уверен что Игорь его поймёт, и тот правда понимает, но жестоко играется, желая посмотреть насколько далеко тот зайдет. Губы Игоря Серёжу зацеловывают. Шея, плечи, позвоночник, лопатки, снова шея. Голова Разумовского только и катается по его плечам, подставляя каждый пропущенный сантиметр под ласки. Член снова встаёт, и просто прикосновений уже становится мало. Голый Разумовский как античная статуя в его руках, и Гром желает почувствовать себя скульптором. Серёжа сам заводит руки к громовским бёдрам, тянет вниз ненужную ткань, чтобы почувствовать, наконец, Игоря всего. Его литые мышцы служили опорой под спиной, пока ноги подкашивались от развратных касаний. Треники Серёжиным рукам всё же поддаются и падают вниз к простыне. Игорь притирается стоящим членом к ягодицам Серёжи, не пытаясь ещё войти. А Серёжу ведёт от того как это чувствуется. Он абсолютно голый, перед огромным окном желает принять в себя член, растекаясь в сильных ласкающих его руках. Ноги не держат, мозг отказывается соображать, и он только тянется к Игорю за очередным поцелуем. Ночь, темно, их никто не увидит. Игорь оставляет ещё один влажный поцелуй на Серёжином загривке, мягко наклоняет его вперёд всем собой, что Разумовскому остаётся только поддаться, опереться руками на маленький узкий подоконник чтобы устоять. Игорь ведёт губами по его позвоночнику, прикусывает поясницу и выпрямляется. Удобно устроенный между мягких ягодиц член натирается о промежность, но им этого слишком мало. Игорь собирает смазку со своего члена и члена Разумовского, растирает по ещё не закрывшейся дырочке чтобы снова войти внутрь. Серёжа от этих прикосновений дрожит и закусывает губы. Руки на которые он опирается ходят ходуном, он впитывает в себя каждое прикосновение и когда Игорь касается его члена… Сколько же сил ему стоило в этот момент протяжно не застонать. Серёжа утыкается горячим лбом в холодное стекло, когда Игорь начал медленное проникновение. Мышцы поддавались легко, но ощущения от этого не становились менее яркими. От его горячего дыхания на холодном стекле расцветают запотевшие пятна, стекло лишь едва холодит вспотевший лоб и Серёжа тут же несильно им бьётся, когда Игорь делает первый толчок. Восхитительно. Гром вынимает член из него почти до конца, остаётся лишь самой головкой, а Серёжа вскидывается, прогибается, взглядом ловя кусочек усыпанного мелкими звёздами неба. Игорь возвращается в него до конца, едва слышно что-то рычит, вновь возвращаясь к оглаживанию Серёжиного тела. Из приоткрытого рта срывается тяжёлое дыхание и едва слышные стоны, А Игорь наслаждается этими звуками. Его Серёжа, снова его. В его постели, в его квартире, в его руках. И город этот тоже будет их, что бы о них сейчас не подумали. Игорь снова смотрит как блики желтого света играют на Серёжиной спине, как падают причудливо замысловатые тени, и даже волосы переливаются сотней алых оттенков, бликуя когда Разумовский то вскинет голову, то снова опустит, прижавшись щекой к стеклу. Игорь наслаждается его стонами, двигается размерено, долго, то вгоняя до конца, то почти полностью вынимая свой член. За окном светятся огнями фонари Питерских крыш, тёмная фигура какого-то собора вдалеке и прямые улицы Петроградки. Серёжа всё же не сдерживает громкий стон от всего этого, едва не соскальзывает руками с узкого подоконника, потерявшись в ощущениях и свесившихся на глаза собственных волосах. Игорь замечает это, аккуратно тянет его наверх, вновь прижимает к себе, касаясь, наконец, бёдер ладонями, разводит чуть шире, касаясь яичек и проводя кулаком по истекающему смазкой члену. Серёжа вновь откидывается на его плечо, открывает губы, тянясь за поцелуем, потому что кажется что сам на ногах он уже не стоит. Он вообще весь целиком перетёк в Игоря. Сердцем и душой. Двумя душами. И теперь отдавался ему до конца. На самом деле веря, что майор его не отпустит. Игорь снова начинает его целовать, чуть смещается, чтобы было удобнее трахать, от чего оба чуть не валятся, а Серёжа в последний момент успевает подставить ладонь на обжёгшее холодом стекло. Серёжа заглядывает Игорю в глаза, пока тот устраивает их удобнее, закидывает уже ногу Разумовского на чёртов подоконник. Серёжа открывается только больше, смотрит через плечо на укутанного ночной тьмой Игоря. Тень от его собственного тела падает на майора, свет отражается только в глазах, хотя радужка почти целиком заполнена расширившимся зрачком от возбуждения. Игорь смотрит на него в упор и Серёжа снова смущается. Гром не отводит глаз и только сильнее, больше пытается в него войти, чтобы, наконец, до конца. Словно осталась ещё хоть часть в Серёже не принадлежащая ему, словно тот вновь захочет от него ускользнуть рано утром. Поэтому Гром не хочет чтобы рассвет алел и хотя бы попытался забрать у него Разумовского. Серёжа едва удерживается руками о стекло, вскрикивает звонко, поддаётся следом, потому что уже сил нет терпеть. Питерская ночь разливается по венам вслед за удовольствием, таким желанным, таким необходимым, и лучше бы ему никогда не заканчиваться. Серёжа шепчет своё «Игорь. Игорь…», едва не подскакивает на деревянном подоконнике, задыхается, ему жарко, ему так хорошо… Член и зад пульсируют от трения, пока Игорь берёт его членом и рукой, доводит до неимоверного наслаждения. Серёжа скулит и хнычет, не зная как уйти от этого безумия и как поскорее его получить. И всё это взрывается атомной бомбой, когда Игорь вновь находит его губы, вгрызается едва ли не вампиром, диким зверем, загнавшим свою добычу и теперь решившим её сожрать. Серёже дыхания не хватает, не хватает чувств и возможности осознать, потому он бурно кончает прямо на ласкающий его кулак, откидывается сильнее Игорю на грудь, впиваясь в губы ответным поцелуем, сжимаясь на его члене так крепко, как только может позволить собственный зад. Лавина оргазма оглушительна. На пару мгновений у Игоря закладывает уши, пропадает зрение и слух, даже возможность вдохнуть теряется, потому что дышит он только Разумовским. Их жадным поцелуем и разделённым дыханием, прижатыми друг к другу пылающими телами и смешавшимися на губах стонами. Рецепторы включаются так же неожиданно, что их даже на мгновение ведёт, приходится оторваться от окна чтобы устоять на ногах. На запотевшем стекле остаётся след Серёжиной ладони. Кажется, вся комната пропиталась их сексом, влажная тёплая кожа Серёжи по-прежнему манила Игоря к ней присосаться, несмотря на то, что на груди и плечах уже и без того не было живых мест. Впрочем, сильно Гром от него не отличался. Птица оставил на нём меток ничуть не меньше. Воздуха в квартире не было, только жар их тяжёлого дыхания. Игорь всё также прижимает Серёжу к себе, а тот растёкся по его груди, схватившись только за пылающие огнем горячие руки. Как же им обоим хорошо. Сейчас, вот ещё секундочку Серёжа отдышится и зацелует всего Игоря, заобнимает и только сильнее повиснет всем телом, чтобы показать насколько рад их воссоединению. Сейчас, только ещё секундочку на попытку вдохнуть. Рука Серёжи всё же поднимается, закидывается Игорю за голову, начинает гладить и перебирать короткие тёмные волосы. Как же Серёже нравится его касаться. За большим резным окном разливается летняя Питерская ночь, а их тут никто не увидит.
