Не верь, Не бойся, Не проси

31 декабря, 1995 год

      Тёплые струи душа смывали остатки сна и ароматный гель, щедро размазанный душистой пеной по телу, утекая вместе с ними в водосток, и дарили бодрость и энергию на весь день – а она сегодня очень пригодится. Крутанув вентили, чтобы закрыть воду, я переступила через высокий бортик ванны и принялась вытирать махровым полотенцем, пахнущим чистотой с примесью стирального порошка, мокрые рыжие волосы, что с остервенением липли на грудь и спину. Затем, накинув на плечи халат, взглянула в зеркало, рассматривая нежный румянец на щеках. На полке сверкнуло в комнатном свете гладкое золотое кольцо, напоминая забывчивой хозяйке о себе.       Я взяла своё обручальное кольцо и надела его на безымянный палец правой руки. Оно село неощутимо, так, словно носилось здесь всю жизнь, но, нет, всего меньше года.       Выйдя в коридор, я услышала мельтешение в детской, затем протяжное «а-ма-ма», от которого сердце тут же нежностью наполняется. Я толкнула приоткрытую дверь и увидела стоящую в кроватке малышку с взъерошенными после сна рыжеватыми кудряшками, блестевшими в лучах утреннего солнца, и голубыми глазами, точь-в-точь папиными.       Я бережно взяла дочь на руки и отнесла на кухню, где собиралась её накормить. Однако она, сидя на моих коленях, категорически поджимала губы или отворачивалась от ложки морковного пюре.       В коридоре раздались шаги.       — Машунька проснулась, — прозвучал чуть хриплый ото сна голос Пчёлкина, и доченька обернулась, улыбаясь любимому папе. — Вся семья в сборе, а папу кто-нибудь собирается кормить в этом доме?       — А папа будет ходить голодным, пока доча не поест. Как видишь, она не ест, следовательно, у папы сегодня разгрузочный день, — она потянулась маленькими ручками к чашке с пюре, с явным желанием уронить ту на пол. Плавали, знаем, поэтому я быстро отодвинула чашку от греха подальше.       — Дай-ка её сюда.       Перед тем, как пойти готовить завтрак, я передала непослушную Марию Викторовну её отцу, в чьих руках та становилась более сговорчивой. Иногда меня это очень расстраивало, особенно когда мы с Витей были в ссоре. Чем больше она росла, тем сильнее привязывалась к Пчёлкину.       Замученная постоянным криком дочери я из последних сил пыталась уложить её спать, с закрытыми глазами напевая уже какую-то неразборчивую колыбельную, руки отваливались от вечного качания, пока на плите чересчур бурно кипел суп. А стоило вернуться Вите с работы, взять на руки и прошептать пару успокаивающих словечек, она тут же успокаивалась. Вот так носишь девять месяцев, жертвуешь своим здоровьем, чтобы потом вся любовь доставалась тому, кого обычно видишь рано утром и поздно вечером перед сном.       Глупо, конечно, ревновать дочь к собственному мужу, ведь он всё-таки не сосед, зашедший в гости. Спасибо, что первым словом было «мама», хотя она так и Витю называет.       Сам Пчёлкин души не чаял в Маше, хитрый ругался меньше и почти ничего запрещал, и, наоборот, разрешал. Прям как сейчас.       — Витя, — возмутилась я, заметив, как тот за моей спиной кормил дочь с ложечки абрикосовым вареньем, предназначенным для поедания только что приготовленных блинов.       — Ей захотелось, — пожал плечами он, будто не виноват. — Это намного вкуснее, чем эта оранжевая хрень. Да, мышонок? — обратился к радостной Маше, что с удовольствием уплетала варенье.       Стараешься воспитать ребёнка, а Пчёлкин взял и за несколько минут всё испортил. Популистскими методами зарабатывает любовь дочери и отцовский авторитет, и я ещё в конечном итоге окажусь плохой мамой, которая постоянно ругается и всё запрещает.

***

      Вот-вот должны были прийти гости. Праздничный ужин накрыт в гостиной, салаты настаивались под песни новогоднего концерта, шедшего по телевизору. Маша сидела в кресле в компании папиного подарка, - пушистого игрушечного зайца с длиннющими ушами, - и изредка переключалась на яркую, разноцветную картинку экрана.       Я стояла около стола и пыталась застегнуть серёжку, так подходящую к моему тёмно-синему платью с небольшим вырезом на спине, которое подчёркивало наконец стройную фигуру.       — Одну малышку уже порадовал, — услышала я над ухом неожиданно появившегося Пчёлкина, что кивнул на нашу дочь, — теперь настала очередь другой. Это тебе, — на плечи опустилась знакомая тяжесть, и я провела по рукаву тёмной норковой шубы.       — Спасибо, — я повернула голову и в благодарность чмокнула Витю в губы.       — Точно не замёрзнешь. Хотя чего с голой спиной не замёрзнуть, да? — недовольно проговорил он, намекая на вырез моего сегодняшнего наряда.       — Тебе нравилось это платье.       — Это было до того, как ты стала моей женой.       Я улыбнулась, вспоминая, как Вите всё-таки удалось вытянуть из меня согласие выйти за него замуж.       Утром, сразу после родов, продолжительность которых достигла почти девять часов, Пчёлкин навестил меня, измотанную невыносимой болью и казавшимися вечностью долгими часами, и нашу новорождённую, пока не имеющую имени дочь. Не знаю, что он почувствовал, когда впервые взял её на руки, но он держал аккуратно, с неким страхом навредить, точно боялся разбить самый дорогой и хрупкий в мире хрусталь, и молча и пристально рассматривал кругленькое личико с голубыми глазами. Наверное, то же самое, что и я – начинаешь понимать, что с рождением ребёнка жизнь не будет прежней и больше не принадлежишь самому себе.       — Рыжая, — ласково произнёс он, глядя на медные маленькие волосики. — Признавайся, с каким рыжим мне изменяла?       Я лишь усмехнулась этой глупой шутке.       Его кончик носа соприкоснулся с моим, и я с удивлением увидела в глазах напротив искорки радости и предвкушения счастья. И в дальнейшем меня это сильно подкупило, так как вечером пьяный Пчёлкин, вместе со своими друзьями устроили во дворе роддома целый концерт. Он вновь попытал судьбу и сделал мне предложение, только озвученное с помощью рупора в то время, как его товарищи перегородили путь охраннику, намеревавшемуся остановить этого нарушителя покоя.       Мне пришлось согласиться. Вот так вся добрая половина роддома стала свидетелями сего события, в том числе тётя Белова. Она заявилась в палату и убеждала согласиться, пока эти четверо не выкинули ещё что-нибудь из ряда вон выходящее.

***

      Кремлёвские куранты пробили двенадцатый раз, объявляя начало девяносто шестого года, и я через несколько минут вскочила со стула, чтобы ответить на звонок.       — Алло.       — Анька! — услышав громкий пьяный голос лучшей подруги, я улыбнулась.       Это была Катя. В Красноярске уже несколько часов она праздновала новый год с семьёй Смирновых.       Катя решила остаться с Мишей и, к большому сожалению, окончательно переехав, перевелась в какой-то красноярский институт. Как и обещала, она приехала в Москву к моим родам и успела немного понянчиться с Машей. Даже стала её крестной на пару с Валерой. Поначалу Витя хотел сделать крёстным Белова, однако я переубедила его сделать выбор в пользу Филатова.       — Миша сделал мне предложение!       — Ого, — удивилась я. — Когда свадьба? Можно уже напрашиваться в свидетельницы?       — Это вообще не обсуждается, — усмехнулась она. — Свадьбу, наверное, сделаем ближе к лету.       Мы немного поговорили, так как праздник в нашей квартире быстро набирал громкость по мере выпитого алкоголя. К разноголосому гомону добавилась музыка.       — Ладно, давай. Поцелуй Ольку и Машку от меня!       Я повесила трубку и направилась в гостиную, где передала послание одной, так как вторая давно спала в своей кроватке и видела десятый сон.       — Это от Кати, — оставила поцелуй на щёчке сестрёнки, отвлекая её от разговора с Тамарой.       Сперва Оля жила здесь, в нашей квартире, у неё была отдельная и удобная комната, но, увы, я отдалилась от неё, так как всё время и силы тратила на Машу. Ей вновь стало одиноко, и, как ожидалось, она переехала к Филатовым. Я была не против, да и Валера с Тамарой тоже.       На протяжении всего торжества я, как заведённая, бегала туда-сюда, от гостиной до кухни и обратно, пока меня не остановила Лера. Она схватила за руку, обняла и под ритмичную музыку закружила в танце. Так странно. Так удивительно.       — Лера, что ты делаешь?       — Заставляю тебя наконец расслабиться, — тихо прошептал она. — Твой муж удобно устроился, а ты бегаешь, гостей его обслуживаешь.       Витя сидел за столом и вёл оживлённую беседу, периодически задерживая взгляд на чете Беловых. На ней.       Пускай смотрит. Мне всё равно. Я не хочу зацикливаться на ерунде.       Соглашаясь на этот брак, я не слишком строила иллюзий насчёт любящей семьи, чтобы потом не быть обманутой вновь. Нам нравилось находиться рядом, по крайней мере, пока что нравилось – за несколько месяцев мы не успели друг другу надоесть и это главное.       Лера крепко обняла и подарила обаятельную улыбку, так как увидела, что я погрузилась в мысли. Однако вдруг я почувствовала сильные руки на теле, которые с лёгкостью вытянули меня из Лериных объятий. Витя сжал мою талию и притянул к себе ещё ближе.       — Ты чего? — спросила я, искоса следя, как Космос, будучи изрядно навеселе, утянул Леру в танец.       — Тебя надолго нельзя оставлять с этой белобрысой.       — Почему?       — Не люблю, когда мне кости перемывают.       — А я-то грешным делом подумала, что ты решил уделить мне внимание.       — Тебе моего внимания мало что ли? Быстро исправим, — его ладонь спустилась ниже поясницы, но я вернула её обратно.       — Не увлекайся.