Не верь, Не бойся, Не проси

      Среди деревенской тишины раздалось пение петуха, чей крик заставил вынырнуть изо сна в реальность. Я с трудом приоткрыла глаза и увидела, как лучи раннего солнца пробились сквозь шторы и запутались в рыжих волосиках Машеньки, которая сладко спала на второй половине кровати. Мило сопела и морщила носик, усыпанный золотыми веснушками, и я еле-еле сдержалась от поцелуя в мягкую пухленькую щёку. Вместо этого я заботливо подоткнула одеяло, сбитое в тревожном сне, и, встав с кровати и ежась от утренней прохлады, накинула на плечи цветастый халат, а затем поспешила вон из гостиной.       Тёплый запах разнёсся по кухне, вселяя в меня удивительную бодрость.       — Чего так рано поднялась? — спросил отец, процеживая парное молоко через марлю.       Казалось, он совсем не изменился, только седина густо и предательски пробивалась и появилась парочка возрастных морщин.       — Выспалась уже, — я плотнее укуталась в халат и захлопала дверцами кухонных тумб.       — Правильно сделали, что приехали. Здесь чистый воздух, не то, что у вас там в Москве, — причитал он и заметно погрустнел. — Жаль, Олька не приехала.       Как бы я не уговаривала младшую сестру, она наотрез отказалась от поездки домой. Лишь сказала, что ей намного интереснее и комфортнее в городе, у Филатовых, чем в деревне с отцом. Оно и понятно, Тамара и Валера стали для неё вторыми родителями, нежели отец, с которым у них просто-напросто одна кровь.       — У нас мука есть? — спросила я.       — Внизу посмотри. Что-то приготовить хочешь?       — Мне кажется, к тёплому молоку подойдут свежие булочки.       Вскоре аппетитный и согревающий аромат выпечки наполнил каждый уголок дома. За завтраком недавно проснувшаяся Маша то и дело ерзала на моих коленках и капризно отворачивалась от любой еды.       — Такая красотулька у вас получилась, — сказал сидящий рядом и пьющий чай отец. — На тебя очень похожа.       — Наверное, больше на Витю, — бережно провела по мягким и редким волосам дочери в попытках успокоить. — Да и его родители так говорят.       — Нет, это точно наша порода Куприных.       Я невесело улыбнулась и заглянула в румяное личико дочери, чьи родные большие ярко-голубые глаза смотрели прямо на меня. Нет, взгляд у неё точно Витин. Она всё-таки папина дочка. Алый цветочек, что растёт в тепличных условиях, окружённый заботой и любовью.       Пускай Маша и не запланированный ребёнок в нашей семье, но стала самой желанной и любимой.       Тяжёлый вздох отчаяния застрял в груди и разбитое сердце ёкнуло, ощутимо остановилось, когда я поняла – сколько бы я не пыталась забыть Пчёлкина или бежать от него, его пронзительный взгляд всегда будет преследовать меня и вызывать столь знакомый трепет в глубине души.       — И как твой Пчёлкин вас в такую даль одних отпустил? — ничего не зная о разводе, внезапно спросил отец и, щурясь, сделал глоток горячего чая.       — Ну, не может же он нас запереть в квартире. Захотели и поехали, — бесстрастно сказала я и, качая всё еще неспокойную дочь, спросила: — Да, Машунь?       — У вас всё хорошо?       — Вполне, — односложно ответила я, не имея желания развивать данную тему.       Через несколько часов после завтрака мы с Машей заявились в гости к тёте Тасе. Она с радостью встретила нас, обняла и провела к столу, который ломился от всяких вкусных вещей. Маша, заприметив ещё издали яркую банку с малиновым варением, потянулась маленькими ручонками к ней и захныкала, прозрачно намекая, что ей сейчас жизненно необходимо.       — Только сладкое и ест, — возмущалась я, с усердием вытирая кухонным полотенцем измазанные вареньем щёчки дочери, слишком довольной тем, что её капризам потакают сию минуту.       — Эх, вот бы Катька моя такую же куколку привезла, — сказала Таисия Станиславовна, с умилением смотря на неуклюже ходящую по кухне Машу. — Замуж её выдала, теперь хочется внуков понянчить.       Жаль, моей бабушке жизнь не дала шанс понянчить маленькую правнучку. Она бы её так сильно любила, многому бы научила.       — Где папашу своего забыли? — поинтересовалась тетя Тася, и я поспешила отвести глаза в сторону. — Хотелось хоть одним глазком на него посмотреть. Чего ж вы его прячете всё время?       — В Москве остался, — выдохнула я и подпёрла ладонью щёку. — Расходимся мы с ним, — эти слова отдались лишь кисловатой горечью на языке.       — Как же это? — удивлённо воскликнула она на моё неожиданное заявление.       — Получается, как в море корабли.       — С ума посходили совсем, — тетя Тася не удержалась от того, чтобы отчитать нас. — Что произошло?       — Неважно.       — Раз неважно, чего разводитесь-то?       — Разные мы слишком, вот и разводимся.       — Вы когда ребёнка делали, чем думали, а? Хватит дурью маяться. Разные – не разные, бабы с мужиками всегда были разными, но ничего – уживаемся на одной планете. А вы, наверняка, из-за какой-то ерунды поссорились, да сразу развод.       — Там всё намного сложнее.       — Да знаю я вас молодых, — цыкнула Таисия Станиславовна и нервно смахнула со скатерти невидимые крошки. — Кровь горячая, да голова пустая. Сама такой была, на ровном месте скандал устраивала. Но мои муж терпел. Любил и терпел.       — Всё-таки одной любовью сыт не будешь.       — Нюр, а ты что голодная? Или Маша? Она что, тоже голодная?       — Не в том дело, — тихо ответила я, не в силах противостоять Катиной маме.       — А в чём тогда?       Звон разбитого стекла из соседней комнаты заставил вздрогнуть, после чего послышался истощённый детский плач, из-за которого моё материнское сердце в ужасе сжалось. Я, не раздумывая, сорвалась с места и в мгновение ока подлетела к Маше, которая сидела на ковре, приподнимая ладонь тыльной стороной вверх. Рядом валялись осколки тонкого стекла. По всей видимости, это декоративная игрушка.       — Т-ш-ш, — успокаивала я Машу и старалась шире раскрыть её ладонь, на какой проступала кровь. Её крик становился громче, и мне казалось, что я умру со страху, будто если что-то не сделаю, то произойдёт страшное, однако всё обошлось.       Осколки не остались в коже, поэтому мы с тётей Тасей промыли мелкие ранки обеззараживающим раствором и аккуратно перевязали.       — Ой, это я, дура, виновата, — корила себя Таисия Станиславовна, всматриваясь в заплаканное лицо Маши. — Надо было повыше убрать.       — Нет, в этом полностью моя вина. Я мать и не доглядела.       Маша успокоилась не сразу, ещё по дороге домой всхлипывала и шмыгала носиком в мою шею, пока я поглаживала её по спине.       — Что стряслось? — спросил отец, возившийся с сеном в новом сарае. — Чего нос такой красный?       — Разбили игрушку у тети Таси и порезали ладонь.       — А я ведь говорил, что она вся в тебя, — и я вдруг вспомнила, как в детстве сама порезалась об осколки разбитого елочного шара. — Дай-ка мне её сюда.       — Пап, она устала, — сказала я, но всё равно отдала ребёнка в протянутые руки законного дедушки.       — Пойдёмте.       Мы зашли в сарай, где ударил в ноздри запах сена, свежеспиленного дерева и пота животных. И от этого запаха становилось уютно, тепло и немного грустно.       Маша тут же успокоилась, когда к ней любопытно потянулся розовым и мокрым носиком вперёд маленький телёнок, принюхиваясь. Улыбка на лице дочери расцвела, она позабыла, как буквально несколько секунд назад ревела из-за боли, и под присмотром собственного дедушки положила ладошку на мордочку тёмного малыша. И звонко засмеялась от того, что он облизнул её теплым языком.       Дочь была в полном восторге от необычного знакомства. Я стояла в стороне и, чувствуя разливающееся тепло на душе, со счастливой улыбкой наблюдала за интересной картиной. Папа, бережно держа мою восторженную дочь, тоже не удержался и широко улыбнулся.       Мне так не хватало этих моментов, что на время прогонят грусть.       Ближе к вечеру я сидела на кровати и качала на руках рыжеволосую малышку, как бы мягко убаюкивая, и пристально смотрела в её пока открытые голубые глаза. Она смотрела на меня, и я любовалась её милым уставшим личиком. Иногда с большим сожалением кидала мимолётный взгляд на замотанную бинтом ручку. Как же я могла допустить, чтобы ей, моей маленькой дочурке, было больно. Никогда себя не прощу.       Вдруг вдалеке запиликал телефон, лежащий в сумке, но я продолжила убаюкивать Машу.       — Папа, — тихо вымолвила она, и я сглотнула огромный ком, подступивший к горлу.       Нет, я стерплю всё и не покажу, как мне плохо и больно.       Следом Маша уснула, и я, положив её на постель и укрыв одеялом, удалилась из комнаты с телефоном в руках. Поток холодного воздуха прошёлся по деревянному крыльцу, на лестничной ступеньке которой я сидела и задумчиво глядела на пластиковые кнопки.       Что вообще сказать? Как вести себя во время этого телефонного разговора?       И, собравшись с духом, набрала знакомый номер. Гудки, гудки и…       — Алло, — услышала раздражённый голос мужа.       — Привет.