Не верь, Не бойся, Не проси

      — Привет.       И теперь путь назад отрезан.       Я держала телефон у уха и невольно испытывала непонятную и непередаваемую палитру чувств и эмоций. Растерянность. Сомнение. Надежда. Будто незримый живописец смешал все имеющиеся у него в наличии масляные краски с безумным стремлением получить желаемый цвет. У него ничего не получалось, но он неугомонно, с маниакальным упорством не оставлял попыток совершить задуманное, сидевшее в больной голове.       — Ань, это ты? — зачем-то спросил он беспокойно. — Где вы сейчас?       — Это важно? — ответила вопросом на вопрос.       Не хотелось рассказывать всё сразу, прояснять сложившуюся по моей воле ситуацию. Пускай продолжает томиться в неведении, гадая, где мы с Машей сейчас находимся.       — Ты издеваешься? Конечно, важно, — нетерпеливо высказался Витя, затем более спокойно, боясь испугать своей настойчивостью: — Прошу, скажи, куда вы уехали?       Я, сильно поджав губы, взглянула в даль горизонта, наполненную алыми лучами заката и розоватой ватой облаков. Несколько секунд молчания и из динамика телефона послышалось скорое, заставляющее поторопиться с ответом:       — Алло.       Ещё томительная секунда, позволяющая оттянуть неизбежное.       — Мы не в Москве, — наконец ответила я и сделала медленный, но глубокий вдох ртом. — Уехали ко мне в деревню.       — Блять, — едва слышно отозвался Витя. — Почему тебя вообще туда понесло? Да ещё и Машку потащила в какое-то захолустье.       — Я мать, и Маша будет всегда со мной.       — А я отец, если ты случайно об этом забыла. Даже не поговорила со мной, забрала нашу дочь и в тихую уехала черт знает куда. Кто так делает?!       Внезапно холодный гнев охватил меня. Измученная душа, плывущая в полумраке чернильно-синих вод, вновь столкнулась с огромной льдиной обиды. Моё задетое женское самолюбие мешало отдавать отчёт сказанным словам.       — Что, Вить, управляющая твоя быстро надоела, раз вдруг вспомнил о нас? — злобно прошипела я, изрядно утомлённая телефонным разговором и предъявляемыми мужем обвинениями.       — Что? — спросил Витя, не веря своим ушам.       — Тебе было всё равно на меня, на Машу. За целую неделю ни разу не приехал, не позвонил, чтобы узнать, как дела у нашей дочери, а теперь решил поиграть в примерного семьянина.       От мысли, что он услышал мой дрожащий голос, предательская дрожь становилась ещё сильнее.       — Я просто знал, что ты меня и на порог не пустишь.       — Теперь ты можешь на порог ступить. И водить кого захочешь.       После этих слов мы замолчали. Я прикрыла глаза и титаническим усилием воли подавила в себе эмоции, вынуждающие выплеснуть их наружу через слёзы, копившиеся в уголках глаз. Хорошо, что Витя не видел меня, а я – его.       — Ты чё, серьёзно решила остаться в деревне?       — Я решила остаться дома.       На самом деле, на время, пока окончательно не встану на ноги. Просто жить в Москве, полностью отказавшись от купленных Пчёлкиным благ или заработанных им денег, было крайне сложно. Тем более с маленьким ребёнком на руках.       — Твой дом здесь, — настаивал муж. — Ты не можешь бросить всё!       — Я же говорила, что подаю на развод.       — А я говорил, что ты хрен его получишь.       — Знаешь, я совсем не понимаю тебя. То исчезаешь без вести, то потом появляешься весь такой хороший – любите его и жалейте. Я очень устала от всего этого, понимаешь?       — Больше такого не произойдёт. Обещаю.       Сомнения. Одни сомнения в голове. Ведь с самого начала предполагала — Витя слишком красив и богат, чтобы до конца жизни оставаться верным лишь одной женщине. Тем более нелюбимой женщине.       — Не верю, — ответила я и почувствовала, как прохладный вечерний ветер лизнул голые коленки. — Я вернусь в Москву, для того, чтобы подать документы на развод.       — Что-то сильно в этом сомневаюсь.       Ну-ну…       Его ехидство сработало против него: я нажала на кнопку отбоя, не желая продолжать с ним разговор. Напоследок посмотрела вверх, на тёмное, густо фиолетовое небо, словно просила что-то, совсем не зная, что именно, и вскоре вернулась в тёплый дом.

***

      Среди летней ночи я внезапно проснулась, потому что сквозь чуткий сон услышала звук автомобильных шин, катящихся по гравию дороги. Первым делом я взглянула на мирно спящую рядом Машу, затем поспешно накинула халат на ночную рубашку и подошла к окну, откуда за частично открытой шторой увидела стоящий около забора знакомый внедорожник.       И сердце рухнуло куда-то вниз.       Я неслышно покинула кровать, боясь разбудить дочь, и тут же, чуть ли не бегом устремилась на улицу, во двор. Едва я успела перешагнуть порог и миновать ступеньки крыльца, как деревянная калитка в покосившемся низком заборчике со скрипом распахнулась.       — Ты зачем приехал?       Не так я представляла первую после относительно долгого расставания встречу с мужем, которой жутко боялась. Были большие сомнения, что ему хватит наглости заявиться сюда, в моё родное «захолустье».       — И тебе привет, — произнёс он и быстро оглядел меня, одетую в цветастый халат, с ног до головы. Заметив мои нахмуренные брови, ответил: — Я приехал к своей семье. Точнее за ней.       — Что-то сильно в этом сомневаюсь.       Витя был подозрительно спокоен, точно всё случившееся ранее оказалось лишь выдумкой моей глупой фантазии.       — Перестань. Ты же понимаешь, что нам надо поговорить.       — Разговоры не сотрут мне память, и я не забуду, что ты изменил.       — Конечно, просить у тебя прощения очень самонадеянно, но другого выхода у меня нет, — делая медленные шаги ко мне, он сощурил голубые глаза, которые блестели даже в ночном полумраке. — Я всё равно буду надеяться, что ты простишь мне эту ошибку.       Я зачарованно замерла под его взором, волнительно дрожа внутри по мере его приближения. Мысли хаотично метались в поисках ответа, правду ли говорит Пчёлкин или нет. В то, что он говорил, как-то мало верится.       Вдруг дверь за спиной заскрипела.       — Нюр, кого там принесло?       На крыльцо вышел мой отец в старой кофте и застиранных семейниках. И, как ожидалось, Витя заметно напрягся, лицо мгновенно приняло суровое выражение.       — Это кто такой? — спросил Пчёлкин, недоверчиво глядя.       — Пап, — позвала я, — знакомься: Виктор, мой муж.       — Зятёк, получается, — восторженно заявил папа, но что-то его восторга не разделял Витя, пронизывая буравившим взглядом насквозь своего новоявленного тестя. — Рад наконец тебя видеть.       — Не могу сказать того же, — тут же отозвался Витя, засовывая руки в карманы тёмного плаща, тем самым смутив отца. Но он похоже понимал, почему Пчёлкин не слишком рад знакомству.       Во избежание открытого конфликта я положила руку на грудь мужа – туда, где билось сердце.       — Витя, успокойся.       Он опустил голову, приближаясь к моему лицу и заглядывая в глаза.       — Ты забыла, что тебе пришлось делать из-за этого козла?       — Не тебе его судить.       Витин взгляд перебегал с одного зрачка на другой, туда-сюда, будто искал в них нечто, известное только ему. И вдруг его ладонь легла поверх моей, до сих пор лежащей на груди. Большой палец медленно прошёлся по костяшкам тонких пальцев.       — Молодёжь, ступайте в дом. Завтра разберётесь, — после этих слов папа скрылся за дверью.       — Он когда объявился? — внезапно задал вопрос Витя, как только мы поднялись на крыльцо.       — Два года назад.       Я, не желавшая ничего больше объяснять, протянула руку к дверной ручке, и широкая ладонь сжалась вокруг запястья, останавливая.       — Почему ты не рассказала мне?       — Потому что знаю, на что ты способен. И знаю про твои методы «общения».       — Вот не надо делать из меня монстра.       — Ты и сам неплохо справляешься, — сказала я, гордо приподняв подбородок и спрятав от холода ладони под мышками. — Надеюсь, ты хотя бы пистолет с собой не брал.       — Ну, хочешь – можешь проверить, — он широко развёл руки, в результате чего упёрся одной из них в дверной косяк, тем самым вынудив прижаться спиной к входной двери.       Я наступила на горло внутреннему голосу, который вопил, чтобы сию минуту перестала играть с ним в его же игры, и, стараясь не касаться Пчёлкина, расправила полы и так распахнутого тёмного плаща, убеждаясь, что привычной наплечной кобуры нет.       — Если не знала, ещё на поясе носят, — напомнил Витя с лёгкой ухмылкой.       — Пойдём, а то холодно.       Маша спала на второй половине кровати, а двигать её не очень-то хотелось, так как в случае пробуждения придётся долго и с трудом укладывать спать. Длинная стрелка на часах давно перешагнула цифру четыре и начала новый круг.       — Ладно, я лягу посередине, а ты, — тихо сказала я, наблюдая за Витей, что в густом полумраке комнаты расстёгивал пряжку ремня брюк, — с краю.       Я, скинув с себя халат, юркнула под ватное одеяло и повернулась лицом к дочке, а позже почувствовала спиной, скрытой тонкой тканью ночной рубашки, теплое тело Пчёлкина. Босая ступня, успевшая замёрзнуть на улице, случайно коснулась его ноги.       — Замёрзла? — горячее дыхание коснулось уха, после чего табун мурашек пронесся по коже.       Витя обхватил меня одной рукой и прижался широкой и твёрдой грудью так крепко, будто ожидая встретить сопротивление, уткнулся носом в затылок.       Да, стало теплее. Я, взволнованная близостью мужа, быстро согрелась, только сердце, к глубокому сожалению, было до сих пор покрыто ледяной коркой горькой обиды.       — Вить, зачем ты это делаешь? — лежа с закрытыми глазами, шёпотом спросила я.       — Что именно?       — Зачем трогаешь меня?       — Потому что хочу, — его ладонь бережно поглаживала живот, где внутри всё сжималось от этих прикосновений. — Ань, я реально не хочу разводиться. Дай шанс всё исправить.       — Это не поможет. Дело даже не в твоей измене.       — Тогда в чём?       Маша шевельнулась во сне.       — Ни в чём. Давай лучше спать.       — Ань…       — Сам знаешь - если Маша проснётся, то мы не уснём в ближайший час. Оставим этот разговор на завтра.