Алые капли на белой ткани

      Больше они не встречались. Не сговариваясь, просто поняв друг друга без слов. Чонхо потребовал, чтобы теперь с ним связывался напрямую Сонхва без всяких посредников, а Минги больше не появлялся ни на одном светском приёме. Игнорировать существование друг друга со временем вошло в привычку, и боль действительно утихла. Самым простым способом заставить себя перестать чувствовать оказалась работа: пока один заваливал себя важными юридическими бумажками и экономическими отчётами, второй заливал руки кровью, а сердце бесконечными проклятиями со стороны несчётных жертв. Всё шло своим чередом около полугода, за это время Чонхо успел возненавидеть зиму и Рождество ещё больше, чем раньше, Минги же обнаружил у себя аллергию на пыльцу, обостряющуюся по весне. Им не хватило совсем немного времени, чтобы забыть всё окончательно. Возможно, даже день или два. Последний шаг в пропасть безразличия, после которого всё стало бы в разы проще, но одна случайная встреча не даёт его совершить. Вероятно, у судьбы на них были свои особые планы.       Это была середина мая, кажется воскресенье. Время едва-едва перевалило за полдень, дел практически не было, но собственный дом уже стал похож на пыточную камеру — Чхве в нём задыхался, каждая вещь отдавалась в голове роем противных мыслей. Знойный удушливый воздух совершенно отбивал всё желание выходить на улицу, потому город был как никогда тих, но Чонхо решил воспользоваться этим и, превозмогая дискомфорт, покинул ненавистную квартиру. Автомобилей на дорогах почти не было, так что слух заполонял разве что нестройный хор крикливых цикад. Первоначальной целью его был книжный магазин — свободное время, которого оставалось катастрофически много, он заполнял чтением, но запасы семейной библиотеки норовили подойти к своему концу в ближайшем будущем. Проведя в уютной обители книг около часа, он, правда, так ничего и не купив, отправляется на поиски какой-нибудь тихой кофейни. Выбор останавливает на заведении чуть дальше по улице, прямо напротив главного входа в центральный городской парк. Там из посетителей всего пара человек, загипнотизированных синеватым сиянием открытых ноутбуков. Чонхо, заказавший холодный американо, спешит последовать их примеру, с головой зарываясь в отчёты на принесённом с собой гаджете. На фоне играет приглушённое радио, но даже его почти не слышно за ненавязчивым стуком клавиш. Пожалуй, именно так и должно было выглядеть спокойствие. В голове ни одной лишней тревожной мысли, наконец-то можно от них отдохнуть.       Уютную тишину нарушают ненавязчиво — лёгким перезвоном дверного колокольчика. Первые несколько минут Чхве даже не обращает внимания — просто очередной посетитель, кажется, даже двое. Он замечает их ноги лишь боковым зрением, полностью погружённый в тонну мелкого шрифта на экране, но затем дёргается всем телом от слишком знакомого низкого голоса: — Выбирай что-нибудь недорогое, у меня почти не осталось налички, — уставший и тихий, без привычной яркости и даже тени насмешливости, но всё равно до мурашек родной. Чонхо не мог его не узнать, не мог и не обернуться на говорящего, резко вскинув голову. Один взгляд, и всё спокойствие мигом растворяется в болезненной пульсации, сердце подскакивает к самому горлу и громогласно бьётся прямо в ушах, заглушая весь остальной мир.       Минги заметно сбросил в весе, возможно, стал немного выше. Наконец-то взял в привычку застёгивать все пуговицы на рубашке, но всё равно даже не пытается опрятно её заправлять. Перекрасил волосы, сменив яркую рыжину на пепельный оттенок, под стать настроению выцветшего с годами Ильвона. Он почему-то кажется совсем бледным, возможно, как раз из-за цвета волос, и это беспокоит, как и глубоко вросшие в чужое лицо тени усталости. Чхве не может перестать его разглядывать, пока Сон сосредоточенно отсчитывает завалявшиеся в карманах банкноты, замечает и то, что тёмный будто внезапно стал старше, огрубел в чертах и посерьезнел в выражении лица. Он действительно изменился, и Чонхо не уверен, что чувствует по этому поводу.       Минги отдаёт найденные в закромах деньги своему спутнику, а сам со вздохом разворачивается, намереваясь занять один из свободных столиков, но именно в этот момент и ловит на себе чужой взгляд. Брови ползут вверх, лицо вытягивается само по себе, и в глазах мелькает та самая мимолётная искра, которую Чхве не рассчитывал увидеть больше никогда: маленький осколок упущенного счастья, застрявший в двух сердцах болезненной занозой. Они смотрят друг на друга около пяти секунд, за которые успела родиться и взорваться очередная бессмысленная вселенная, лишь затем Минги находит в себе силы отвернуться, резко и торопливо. — Нам с собой, — поворачивается он к бариста и бросает сухо, избегая смотреть в сторону вновь тупо уставившегося в экран ноутбука Чонхо. — Я вообще-то поесть собирался, — с недовольным цоканьем встревает человек рядом с ним. Чхве его не знает, но осматривает мельком: высокий и худой, с впалыми щеками, громадными мешками под глазами, в крупных круглых очках и с блондинистым вихрем, торчащим во все стороны, на голове. — Поешь на ходу, — рычит в сторону спутника Сон, да так угрожающе, что дёрнулся даже сам Чонхо, принявшийся беспокойно стучать по клавишам. На чистом листе отражался лишь несвязный поток букв и символов — нужно было просто изобразить активную занятость.       Высокий парнишка на агрессию в свою сторону реагирует лишь закатом глаз и язвительным фырчком, затем принимает заказанные кофе и еду, присаживаясь вместе с подносом за ближайший стол. Чхве бледнеет, слыша, как хрустнули сжатые в кулак пальцы тёмного, но всё ещё изо всех сил старается не смотреть в его сторону. Боковым зрением всё равно замечает, как Минги прикрывает глаза и, по всей видимости, пытается обуздать взвинченные нервы. Он делает глубокий вдох, выдыхает через секунду, и грубо пинает стул за тем же столиком, за которым уже активно запихивает в себя сэндвич его собеседник, чтобы усесться на том в ожидании, принимаясь раздражённо трясти ногой. Чонхо его таким злым, кажется, не видел ещё никогда, и от этого мысль мелькает в голове — может, стоит уйти? Но даже пошевелиться почему-то было до безумия страшно.       Секунды стекались в минуты, присутствие Сона стягивало болезненный узел где-то в животе, и терпеть эту боль, вновь проломившую совсем тонкую стену самоконтроля, было уже невыносимо. Они сидели всего в нескольких шагах друг от друга, но не могли даже переглянуться, не то что поговорить или прикоснуться. Чонхо больно от того, что он видит, насколько сильно измотала эта поганая жизнь его любимого человека, ещё больнее от мысли, что он ничего не может сделать. Больно от уже давно разбитых надежд на то, что всё могло бы быть по-другому, больно от осознания, что его чувства всё ещё взаимны и будут продолжать губить их обоих. Глаза от нахлынувших мыслей и эмоций, уже почти позабытых, снова на мокром месте. Чхве пытается скрыть это, прикрываясь ладонями и отворачиваясь к окну, но в слабом отражении на стекле видит, как Минги искоса за ним наблюдает. В его глазах — сожаление, от которого легче совсем не становится. Пытка продолжается ещё около пяти минут, после которых тёмный, не выдерживая, поднимается со своего места и выходит за дверь. Кажется, Чонхо лишь в это мгновение вновь начинает дышать.

***

      И с этого момента всё идёт наперекосяк. Чужой силуэт мерещится на улицах, голос эхом звучит в коридорах штаба Розы каждый раз, как Чхве приходит туда по какому-либо делу, каждый входящий звонок высвечивается цифрами выученного наизусть номера, пусть и уже давно заблокированного, а одежда пахнет дождём и медицинским спиртом — то, что он чувствовал так явно, утыкаясь в широкое плечо при последней их встрече. Это сводит с ума медленно, но верно. От любой еды начинает тошнить, спокойный сон становится роскошью, и Чонхо снова прибегает к помощи снотворных. Когда мысли сводятся к тому, что лишняя доза уже не кажется таким уж плохим решением, звонит почуявшая неладное Йунхо. Он не хотел брать трубку, но почему-то не смог заставить себя сбросить. — Чонхо-щи, прости за беспокойство, — она неловко усмехается, не слыша ничего в ответ. У Чхве не осталось ни сил, ни эмоций, чтобы пытаться поддержать разговор. — Я не хочу навязываться, но… как ты себя чувствуешь? Мне снился дурной сон, и в общем… не важно. Я просто немного беспокоюсь. С тобой всё в порядке? — Да, — отвечает на коротком выдохе, устало прикрывая глаза. — Что-то ещё?       Она молчит неуверенно, боясь сделать хуже, чувствует всё по мёртвому голосу собеседника и не знает, что предпринять. Чонхо ждёт ещё несколько секунд, затем с раздражённым вздохом хочет повесить трубку, но девушка торопится его остановить: — Стой-стой! Скажи, ты свободен завтра? М-мне… мне нужна твоя помощь, если тебе не составит труда, — в ответ снова тишина, затягивающаяся на пару секунд. Но вялым «хорошо» он всё же соглашается прийти, после этого сразу же сбрасывая. Йунхо может скинуть адрес и простым смс, не нужды продолжать разговор.       Он смотрит на небольшую баночку «спасительных» таблеток и чувствует поднимающуюся со дна живота тошноту. Стало отвратительно от самого себя. С усталой злостью он высыпает остатки снотворного в раковину, отбрасывает пустую банку куда-то на стол и тяжёлыми шагами возвращается в кровать, с головой зарываясь под одеяло. Под ним хочется спрятаться от жизни и боли, от обязательств и жестокой правды. Жить без Минги слишком плохо, но и умереть было бы предательством по отношению к нему.       Чонхо едет к подруге днём, вместо работы, уже не чувствуя никакой вины за своё отсутствие в офисе. После бессонной ночи голова тяжёлая, но пустая, волноваться о болезненных наваждениях больше не приходится. В такси накатила дрёма, а в квартиру по указанному адресу он поднимался уже едва волоча ноги. На секунду, перед тем, как он дотронулся до дверного звонка, в голову забрела мысль, что не стоило всё-таки навещать Чон в таком состоянии и беспокоить её своим внешним видом. Но отступать было бы уже глупо. Он звонит в дверь со вздохом и ждёт ответа. Йунхо откликается довольно быстро, не заставляя гостя долго ждать на пороге. Впрочем, и её лицо, уставшее и осунувшееся, оставляет желать лучшего. Но, несмотря ни на что, она мягко улыбается и жестом приглашает Чонхо пройти внутрь, а из прихожей сразу же ведёт на кухню, так и не проронив ни единого слова. Там-то и становится понятно, что за помощь ей вдруг понадобилась.       Чхве оказался не первым её гостем — второй мужчина уже сидел за столом, бездумно пялясь в кружку остывшего чая, и, по всей видимости, тоже абсолютно не подозревал о коварном замысле тёмной, заманившей их обоих наверняка под одним и тем же предлогом. Он не сразу обращает внимание на вошедшего Чонхо, но как только поднимает взгляд и осознаёт происходящее — тут же, как ошпаренный, вскакивает со своего места, едва не роняя стул. Сам светлый тоже застывает с ужасом на лице, всматривается в напротив стоящего и не может поверить, что всё вновь докатилось до этого. Делает шаг назад, затем разворачивается, пытаясь покинуть помещение, но как раз в этот момент слышит щелчок закрывшейся за спиной двери. Йунхо заперла их с обратной стороны, но Чхве всё равно вцепляется в ручку, принимаясь дёргать её в истеричных и бессмысленных попытках выйти. Из-за спины разносится не менее растерянный голос, постепенно наполняющийся раздражением, вероятно, в качестве защитной реакции: — Йунхо, какого хрена?! — и Чонхо снова до ужаса пугается этого гневного рявканья, сразу же прекращая все свои жалкие трепыхания. Он стоит спиной к вынужденному собеседнику и абсолютно не хочет оборачиваться, боится, что чужая озлобленность ненароком заденет и его. — Простите, мальчики, но вам нужно поговорить, — слышится решительный голос с другой стороны. — Я не смогу заставить вас сделать это по-другому. — Нам не о чем говорить, — внезапно двое кричат в унисон. От этого сердце пропускает удар и дышать становится ещё тяжелее. — Прекратите! Вы сами не видите, до чего себя довели? — её голос тоже надрывается, и на мгновение становится совестно. Йунхо ведь правда переживает. — Я открою вас через десять минут.       Шаги её торопливо затихают где-то в глубине квартиры, а кухня погружается в тяжёлую и напряжённую тишину. Чонхо думает, что простоять в таком положении — лицом к двери — все условленные десять минут уже не кажется такой уж и плохой идеей, но звуки шевеления за спиной дают понять, что даже это его не спасёт. Там, в нескольких шагах от него, стоит Минги. Живой и настоящий, не болезненная иллюзия сходящего с ума разума, а тот самый человек. Он совсем близко, достаточно просто протянуть руку, и она наконец почувствует давно ушедшее тепло, наконец ухватится за что-то надёжное. А затем это согревающее пламя обожжёт ладонь и окончательно испепелит едва бьющееся сердце, и всё повторится снова с одним лишь изменением: станет в разы хуже. Йунхо не понимает, что натворила — эта мысль бьётся в висках всё сильнее, пока на плечо не опускается тяжёлая ладонь. Чонхо дёргается всем телом и зажмуривает глаза, пытается заставить себя обернуться и резко сбросить с себя чужую руку, крикнуть, как когда-то давно, чтобы к нему не прикасались. Но не может. — Не надо, — тихая мольба — единственное, на что хватает сил. Ему ведь и самому больно. Зачем причинять ещё больше страданий? — Чонхо, — звучит зов робкий и до ужаса мягкий, от которого дрожь проходит по всему телу, пробуждая желание болезненно взвыть. — Не надо, — он повторяет громче, чувствуя влагу, скапливающуюся в уголках глаз. — Не делай ещё хуже. Я не выдержу. — Обещаю, что не сделаю, — Сон ненавязчивым движением пытается развернуть к себе собеседника, и тот уже не пытается сопротивляться. Они вновь сталкиваются взглядами, но теперь это ощущается как-то совсем иначе, скорее успокаивающе. На младшего снова накатывает смертельная усталость, и он позволяет чужим рукам заботливо подхватить его. — Ты никогда не сдерживаешь обещания, — широкое плечо становится самой мягкой подушкой, а руки, устроившиеся на спине и талии, согревают лучше любого одеяла. Хочется уснуть прямо здесь, прямо стоя, и желательно больше никогда не проснуться. — До этого ты обещал, что мы больше никогда не встретимся. — Прости. В этот раз я постараюсь лучше, — Минги с шумом выдыхает остатки всех сожалений и чувствует, что только сейчас всё начинает вставать на свои места. Даже если он снова врёт, даже если он не может быть уверен ни в едином своём слове — всё кажется правильным, пока Чонхо находится в его объятиях. — Как ты себя чувствуешь? — Никак, — Чхве усмехается, едва раздирая глаза. — Просто ничего не чувствую. — Ничего, всё в порядке, — тёмный прикрывает глаза и смолкает, не зная, что ответить и как облегчить чужую боль. Всё это время он утешал себя мыслью, что без него Чонхо будет легче, и только благодаря этой вере оставался на плаву, находя в себе силы совладать с собственным эгоистичным желанием вновь ворваться в мирную жизнь запавшего в сердце аристократа. Однако сейчас понимает, что всё пошло не по плану. — В порядке… — Чхве закрывает глаза, не в силах продолжать держать веки открытыми, и качает головой. — Я не в порядке, хён. Мне страшно… — Чонхо, — Сон вздыхает с тяжестью, проводя рукой по чужим волосам, — давай прекратим всё это. Возможно, Йунхо права… — В чём?.. — до разморённого теплом и уютом сознания вяло доходит смысл и подтекст чужих слов. Голос Минги будто гипнотизирует, и от этого понимать его ещё сложнее. — В том, что нам бесполезно прятаться друг от друга, — в чужое лицо он не смотрит, прячет взгляд в случайной точке пространства. Ему немного страшно, что этим оправданием он лишь прикрывает своё собственное желание быть рядом с Чонхо, потому что всегда действовал по воле сердца, а не разума. — Когда увидел тебя в той кофейне, понял, что не могу. Либо с тобой, либо никак. — Но если Сонхва… — Чхве пытается отстраниться, вырваться из чужих объятий, напряжённый до предела тем, к чему ведёт его собеседник, но Сон его не отпускает. — Да чёрт с ним, что он может сделать? — Минги устал от этого имени, устал слышать неприкрытый страх в голосе младшего, устал терпеть то, что Пак вечно вставляет ему палки в колёса. Он больше не хочет просто идти на поводу. — Я не дам ему тебя тронуть. — Так не во мне же тут дело, — однако собеседник почему-то продолжает настойчиво отталкивать его, и в какой-то момент у него это выходит. Высвободившись из чужой стальной хватки, Чонхо переводит дух с тяжестью и отходит на другой конец комнаты. — Он тебя со свету сживёт, понимаешь? Тебя! — Это не то, о чём тебе стоит волноваться, — Сон подходит к нему снова, пытается перехватить чужие руки, но тот изворачивается, делая ещё несколько шагов назад, чтобы выдержать дистанцию. Эти объятия слишком отвлекают, вскруживают голову и не дают сосредоточиться на том, что действительно важно. Чхве на эту уловку больше не попадётся. — Главное, что я смогу защитить тебя. — А о чём мне стоит волноваться? — светлый неосознанно повышает голос, чувствуя, как в груди разгорается что-то странное, не похожее ни на злость, ни на волнение, ни на страх, но оно заставляет продолжать говорить и выплёскивать всю накопившуюся за столько месяцев одиночества желчь. — О себе? И что толку от одного меня? Какой смысл в жизни, где нет ничего, кроме одного меня? Мои родители хотели сберечь мне жизнь, и они сделали это ценой всего. И ты думаешь, что я счастлив? От того, что они оставили меня одного? Такая жизнь и гроша не стоит, потому что всё, что я могу делать, это жалеть о том, что я не погиб тогда с ними. А сейчас ты говоришь мне, что хочешь поступить так же? Пожертвовать собой просто чтобы я продолжал жить напрасно? Мне не нужен твой героизм, Минги. Мне нужен ты.       Сон застывает на месте, смотря растерянно и непонимающе. Чонхо хранил в себе столько бессильного отчаяния, что Минги невольно тоже начал им наполняться. Прозвучавшие слова, поначалу казавшиеся странными и нелогичными, плавно пробирались под кожу, вызывая зуд на внезапно задрожавших руках. На осознание их требовалось время, как раз достаточное для того, чтобы Чхве отдышался и, решительно обогнув собеседника, подошёл к двери, принявшись громко стучать по деревянной поверхности в попытке дозваться до притихшей где-то в другой комнате Чон. Но Сон не может отпустить его сейчас. — Чонхо, подожди, — он перехватывает стучащую руку и вновь разворачивает собеседника к себе. — Если я пообещаю… — Хватит уже обещаний, хён, — но светлый свою ладонь одним рывком освобождает и смотрит строго, заставляя отступить на шаг. — Ты не понимаешь, во что пытаешься ввязаться. У тебя не хватит сил, чтобы совладать с властью Сонхва. Ты не сможешь защитить меня. Так постарайся хотя бы о себе позаботиться.       Йунхо, откликнувшаяся на чужой стук, наконец отпирает дверь. Путь на выход свободен, но Чонхо смотрит в глаза Минги ещё несколько секунд и ставит точку в их разговоре, принимая окончательное решение: «прощай». Только затем, не оборачиваясь, стремительно покидает чужую квартиру.

***

      И они пробуют снова. На этот раз толком и не избегая любых мест, даже самых маловероятных, в которых могли бы случайно столкнуться: Минги не хотел, Чонхо не пытался. Они неизменно пересекались в штабе, порой ловили взгляды друг друга в той самой кофейне, изредка виделись на светских приёмах и просто на улице, случайно проходя мимо по разным сторонам дороги. Чхве, цепляясь за вспыхнувшее в день того разговора едкое чувство, пытался обратить свою боль в злость, и, стоит признать, отчасти у него получилось. Если им двоим приходилось разговаривать, светлый мгновенно покрывался шипами высокомерия, Сон же отвечал с желчной насмешливостью или ледяным равнодушием. Несколько раз это приметил даже сам Сонхва, но никаких комментариев высказывать не стал. Этот спектакль, пожалуй, мог бы стать самым удачным вариантом из всех ими опробованных, но все маски начинали трещать по швам сразу же, как только они оставались наедине. Так что и эту попытку совсем скоро вновь пришлось назвать провалившейся. Тогда Минги предложил побыть просто друзьями. Он хотел оставаться как можно ближе, что Чхве было совсем не по душе. Всё, что аристократу оставалось, это находить в себе силы поддерживать хоть какую-то дистанцию. Но и тут всё выходило из-под контроля.

Стоило подумать, во всём произошедшем тогда был виноват алкоголь.

      Июль, один из самых невыносимых по погодным условиям месяцев, только начал морить ильвонцев своей мерзкой духотой, но причин для ненависти к нему у Чонхо стало уже в несколько раз больше. Чтобы хоть как-то перекрыть своё неугасающее раздражение, он пил, и пил гораздо активнее, чем позволял себе обычно на любых вечерах подобного толка. Чтобы случайно не нагрубить вечно лезущим не в своё дело сплетникам, гордо именующим себя аристократами, Чхве по старой традиции уединился на балконе, самом дальнем от главного зала. Здесь музыка уже не слышалась вовсе, людей практически не бывало, кроме, разве что, каких-нибудь опьянённых любовью парочек. В них каждый раз так навязчиво хотелось запульнуть своим фужером, но было жалко его разбивать, поэтому прогонять непрошенных гостей приходилось одним своим грозным рыком. Впрочем, даже это всяко лучше, чем оставаться в центре торжеств и заставлять себя улыбаться этим прогнившим мерзавцам, готовым распотрошить любого ради щепотки грязных слухов. Чхве ненавидел это, ненавидел и каждого, кто там находился. Возможно, в нём просто уже не осталось ничего, кроме ненависти. Но она, охватив сердце терновыми ветвями, хотя бы поддерживала в нём хоть какой-то запал к этой гнусной жизни. Ненависть составляла ему чудесную компанию почти каждый божий вечер и особенно любила пить с ним на брудершафт красное вино. При каждой их дружеской встрече Чонхо выпивал на один стакан больше. Хотел проверить, на сколько его хватит. Пока что даже не доходил до того состояния, после которого утром в голове сплошные белые пятна. Блаженное беспамятство… Когда-нибудь он достигнет и его.

Стоило подумать, тогда он просто был не в себе, под властью эмоций.

      Вечер, вообще-то, только начинался. Чхве был ещё достаточно хмур, а значит и трезв, чтобы услышать чью-то осторожную поступь, пусть даже и приглушённую шумом разбушевавшегося ветра и во всю цветущих деревьев. Он не оборачивался до самого конца, просто не хотел, хотя догадался о личности пришедшего ещё даже до того, как заметил знакомое лицо боковым зрением. И, если честно, совсем не удивился. — Я надеюсь, ты просто моё пьяное наваждение, — говорит хрипло, так и не поворачиваясь в чужую сторону. У него нет ни капли желания поддерживать очередной бессмысленный разговор.       Незваный гость едва слышимо усмехнулся и протянул руку к мягким каштановым волосам, чтобы взъерошить столь ухоженную шевелюру и тем самым доказать свою реальную физическую оболочку. Для Чхве было бы достаточно и одного мимолётного прикосновения, поэтому он с недовольством отклоняется в сторону, уходя из-под чужой ладони. — Хватит, Минги, — говорит без какой-либо угрозы, скорее просто с небольшой долей усталого ворчания. — Ты знаешь, что я скажу. — А ты знаешь, что скажу я, — отвечает тот по-странному непринуждённо, возможно, потому что тоже уже успел подцепить пару-тройку бокалов шампанского внизу. — Неужели ты избегаешь даже простой дружеской беседы? — Как видишь, сейчас я стою на месте, — светлый вновь берётся за незаметно стащенную с буфетного стола бутылку вина и наполняет опустевший бокал. — Только в беседах я не силён. Особенно в дружеских.

Стоило подумать, это просто были чары Сон Минги, снова неизбежно вскружившие голову.

      Чонхо мог искать для себя бесконечное количество оправданий, но это в любом случае никак не изменило бы ситуацию. А ситуация оказалась очень щекотливой, и то, что им удалось избежать лишних глаз, можно было назвать разве что чудом. Чонхо снова и снова повторял себе, что просто не мог держать контроль над ситуацией, но когда его спина соприкоснулась с холодной стеной, руки совершенно осознанно сомкнулись за чужой шеей вместо того, чтобы упереться в грудь и оттолкнуть как следует. Когда чужие губы, разгорячённые алкоголем, настойчиво требовали ответных прикосновений, поцелуи совершенно осознанно затягивались им на долгие минуты вместо того, чтобы сразу же остановиться. И даже когда на столь доверительно открытой шее появился первый след, Чонхо совершенно осознанно откинул голову сильнее вместо того, чтобы попросить прекратить. Можно было обвинить Минги хотя бы в том, что тот нарушил священное одиночество Чхве и показался ему на глаза, нарочно искал с ним встречи, а потом воспользовался его пьяным состоянием, но и тут загвоздка: если в этот вечер он и явился сюда сам, то вот неожиданное появление абсолютно трезвого Чонхо около чужого кабинета в штабе Розы, произошедшее неделей позже, уже под оправдание никак не подходит. В общем, ситуация и правда складывалась скользкой, и в первую очередь потому, что повторялась не единожды. Из-за случайных встреч или нарочных поисков свиданий — не важно, всё шло по одному и тому же сценарию. После пятого подобного столкновения стало понятно, что на дружескую беседу это всё-таки не очень похоже. — Это нужно прекращать, — шипит Чхве, ловко изворачиваясь в попытке выбраться из кольца чужих рук. Минги, уже немного пришедший в себя, даже не стремится его удержать, а просто выползает из туалетной кабинки (кажется, они даже не вспомнят, каким боком туда забрались) следом и наблюдает за отчаянными попытками светлого смыть с лица сильно выделяющийся румянец и застегнуть дрожащими пальцами две верхние пуговицы на рубашке. — Господи, почему это вообще со мной происходит… — Потому что мы оба хотим, чтобы это происходило, — Сон пожимает плечами удивительно легко, и, пока Чонхо намывает руки в паническом припадке, подходит к младшему со спины, не слишком навязчиво укладывая ладони на его плечах. — Ты же сам видишь, что это всё бесполезно. Мы пытались избегать любых пересечений, пытались быть «просто знакомыми», пытались даже ненавидеть друг друга. И вот итог.       Минги мягко тычет в пятнышко на чужой шее и тут же получает за это по руке. Чхве сложившиеся обстоятельства, конечно же, не нравятся, но факта чужой правоты он отрицать не может. Недовольно щёлкая языком, он тянется за бумажными полотенцами, но Сон достаёт их быстрее и вкладывает прямиком в чужую ладонь, пока сам, по-своему устало, укладывается подбородком на каштановой макушке. Возможно, это всё из-за длительного вынужденного одиночества, или от безумной боли, причинённой тем самым прощанием, может это не остывший гнев после той ссоры, а может и простая любовь, слишком притягательная, чтобы ей сопротивляться. Причина не имеет значения, поскольку её уже никак не исправить, но что тогда делать — Чонхо не имел понятия. Он мученически вздыхает, накрывая лицо руками, и боится, что однажды это действительно обернётся чем-то ужасным. Но Минги снова спешит применить свои успокаивающие чары, обхватывая заботливо пальцами чужие кисти и разводя их в стороны. — Давай просто оставим, как есть, — просит он снова, строя щенячьи глазки в зеркале, через которое на собеседника и смотрит. Тот болезненно морщится. — Мы уже говорили об этом… — Если тебя пугает Сонхва, то мы сделаем так, чтобы он ни о чём не узнал, — тёмный продолжает гнуть своё. — Мне всегда приходилось скрывать свои отношения, так что я отлично справлюсь! — Минги… — Я научусь доверять тебе, чтобы мы смогли защитить друг друга. Я буду очень осторожен, чтобы не пострадать. И мы будем вместе, никто никого не оставит в одиночестве…       Чонхо вздыхает снова, едва покачивая головой, но затем усмехается. Сон считает это удачным знаком, предшествующим чужому одобрению, и потому сам расплывается в счастливой улыбке. Чхве, однако, молчит ещё какое-то время, вероятно, взвешивая все за и против. Но всё было похоже на то, что ему с самого начала этого разговора не оставили выбора. Тёплые руки проскользили вдоль талии, а холодный нос уткнулся в ухо, за которым Минги и целует мягко, будто задабривая. Вся эта бесконечная нежность влияет на Чонхо подобно странной сверхъестественной силе. Он приписывает её к другим беспроигрышным манипуляциям со стороны тёмных, и потому без какого-либо стыда на неё ведётся.

***

      Удивительно то, с какой скоростью во второй половине декабря пустели прилавки магазинов: народ, готовясь к главным праздникам в году, сметал с полок абсолютно всё, что могло показаться съедобным или поместиться в подарочную упаковку. Чонхо, на самом деле, никогда не понимал подобного ажиотажа, но в этот раз всполошился и сам, впервые, кажется, за все свои годы: при жизни родителей все праздники они справляли на торжественных вечерах, а после их смерти никакого празднования не осталось и в помине, Чхве просто запирался у себя в квартире и старался проспать самые шумные часы. Но сейчас всё, конечно, было иначе. В заметках он уже сохранил несколько праздничных рецептов и сейчас отправился за продуктами, однако, смотря на местный ассортимент, понял, что лучше уж закажет доставку и немного переплатит, чем будет довольствоваться оставшимися после массовых закупок огрызками. На улице снова пасмурно, но зато снег валит как из ведра, и некогда зелёные аллеи сейчас усеяны не только белоснежным полотном, но и милыми новогодними декорациями. Прямо в центральном парке детвора устроила выставку снеговиков — Чонхо оценил экспонатов, когда направлялся пешком в торговый центр, и даже побыл одним из членов жюри, решив, кому из снежных архитекторов достанется звание самого умелого. Всё это по-своему расслабляло, и домой потому совершенно не тянуло. Светлый, выйдя из продуктового отдела, решил просто походить по павильонам и поглядеть на имеющийся товар. Подарки он подготовил уже заранее, но всё равно приглядывался — а вдруг найдётся что-то ещё более интересное? Правда, глаза особо ни за что не цеплялись.       Минги застал его перед витриной с плюшевыми игрушками. Чонхо почему-то с пристальным вниманием осматривал огромного медвежонка, либо просто задумался, случайно уперев в игрушку взгляд. Тёмный наблюдает за ним со стороны ещё несколько секунд, улыбаясь этой умильной картине, а затем тихо подходит, сразу же прижимаясь корпусом к чужой спине и окольцовывая только-только отогревшимися руками талию. Чхве в очередной раз вздрагивает, но быстро расслабляется, он просто ещё не привык к такому обилию тактильного контакта. — Подкрадываться со спины твоё новое хобби? — звучит вместо приветствия, и Сон расплывается в счастливейшей из своих улыбок. — Скорее часть работы, — пожимает плечами он и ласково утыкается носом в холодные и отчего-то едва влажные волосы своего собеседника. — Жертвы до последнего не должны догадаться, что их сейчас украдут…       И ноги младшего неожиданно отрываются от земли. Пока он панически хватается за пленившие его руки, невнятным хрипом требуя опустить его обратно, Сон с негромким смехом дважды оборачивается вокруг себя, лишь затем ставит на твёрдую поверхность. Чонхо, только достигнув земли, тут же отскакивает на два шага, оборачиваясь на собеседника с недовольно надутыми губами и едва покрасневшими кончиками ушей. — Прекрати, люди же вокруг, — он смущён до ужаса, и потому натягивает на голову широкий капюшон, лишь бы спрятать собственное лицо от навязчивых взглядов случайных прохожих и собеседника. Но Минги так счастлив, что от этого зрелища лишь пуще улыбается. Делая один широкий шаг, окончательно сокращает дистанцию между ними и, осторожно придерживая края капюшона, прикрывающего теперь их обоих, приближается к чужим губам. Чхве даёт позволение лишь на короткий и слегка отрывистый поцелуй, затем с фырчком отталкивает навязчивого тёмного, но улыбается, разворачиваясь и направляясь в сторону фудкорта. Сон торопится за ним, придерживаясь их стандартного плана на вечер: взять что-нибудь перекусить, а затем на такси отправиться на съёмную квартиру, которую они выбрали своим убежищем на этот месяц, дабы там лениво провести остаток выходных. Им приходилось часто менять своё общее место обитания для большей скрытности, но это вошло в привычку довольно быстро. Хотя пару раз Минги даже ночевал непосредственно в квартире Чонхо, и это ощущалось так, будто он наконец-то попадал домой после долгого отъезда и тяжёлой разлуки. Тепло и уют мгновенно подхватывали под руки, и Сон растворялся в них полностью, из-за чего практически и не запоминал ничего, что происходило в те вечера. Но он был счастлив, и Чонхо, кажется, тоже — это всё, что имело значения.       Чхве уже наизусть выучил чужие предпочтения в еде, и потому делает заказ за двоих, расплачиваясь с собственной карты. Денег на подобные мелочи он никогда не жалел, да и, сказать честно, тёмный в принципе не замечал за ним чрезмерной экономности, хотя ощущение набитого кошелька молодому директору явно нравилось. Минги порой приходилось часами ждать его из салонов, до посинения шерстить магазины и поражаться объёму чужого гардероба. А ещё целый ящик недешёвой бижутерии и завал из коробочек со всякими косметическими средствами в ванной — это вообще поражало воображение. Сон от скуки как-то принялся рассматривать чужие крема, пытаясь понять, к чему их так много и почему кожа Чонхо от них ещё не превратилась в настоящий шёлк, раз уж они такие чудодейственные. Пытался порасспрашивать, но над ним только беззлобно посмеялись. Зато познал всю прелесть спа-процедур: тоже нацепил себе эту стрёмную маску для лица, когда один раз ввалился в чужую квартиру под самую ночь. В целом, остался доволен. — О чём задумался? — прерывает поток приятных мыслей Чхве, подходя уже с картонной коробкой пиццы в руках. Её запах щекочет ноздри и заставляет усмехнуться. — Да так, прикидывал, сколько бургеров нам заказывать на Рождество, — он тут же принял священный фастфуд в свои руки, и они оба направились в сторону бокового выхода из центра. — На Рождество будет только домашняя еда, — Чонхо закатывает глаза и утыкается в телефон, по дороге разбираясь с остатками рабочих писем. Минги наблюдал за ним не так долго, всего несколько месяцев, но уже уловил, что младший действительно настолько занят — порой оторвать его от ноутбука не выходило никакими способами, а если и удавалось, то отвлекать начинал трезвонящий каждые пять минут рабочий телефон. Выходные для него всегда были простой условностью. — Если её собираешься готовить ты, то тогда мы вообще ничего не съедим, — представляет себе, как несчастная индейка сгорает до корочки в духовке, пока Чхве уже второй час ругается с одним из своих подчинённых, никак не желая успокаиваться и сбрасывать звонок. Картина ужасающая, но правдоподобная. — А ты прямо-таки хочешь сидеть голодным и в одиночестве, — собеседник угрожающе вскинул бровь, на мгновение оторвавшись от экрана мобильного. Последнее слово всегда оставалось за ним, но Сону порой просто нравилось немного его дразнить. — Дорвёшься ведь. — Ах, жду не дождусь твоих кулинарных шедевров, — после этой фразы развеселённый тёмный и правда замолкает, и они доходят до уже ожидающего их такси в тишине.       В авто слегка тесновато, но это лишь становится очередным поводом придвинуться ближе и уложить свою голову на чужом плече. Чонхо эту наглость прощает (хотя скорее уже не замечает), даже несмотря на то, что крайне не одобряет чужую прилипчивость в местах, где их мог хоть кто-то заметить, в том числе и в транспорте. Перед его глазами всё ещё бесконечным потоком валящиеся имейлы, и Минги от этого начинает раздражаться. Он стремится переключить всё внимание на себя, для этого мягко скользит руками по чужой талии и склоняется ещё ближе, чтобы раскопать носом чужой шарф и найти в его складках небольшой кусочек смуглой кожи. У Чхве прямо на этом месте завораживающе очаровательная родинка. Сон был влюблён в неё до безумия, но не раз замечал, что сам аристократ её как будто бы стеснялся, то прикрывая высокими воротниками, то пытаясь скрыть за тональником. От этого становилось невероятно грустно, но Минги принял решение бороться с чужой застенчивостью ненавязчиво, шаг за шагом. Иногда даже и такими мелкими выходками: подождав несколько секунд, он неожиданно смыкает зубы на чужой шее. Не прикусывает кожицу мягко, а прямо-таки вгрызается в плоть, мимолётно и не слишком сильно, издав странный, немного забавный полурык. Эффект это оказывает фееричный, и тёмному даже приходится зажать рот своей несчастной жертве, чтобы тот от неожиданности не вскрикнул и не отвлёк ненароком сосредоточенного на дороге водителя. Чонхо приходит в себя быстро и отвечает тем же: ощутимо прикусывает один из чужих пальцев. Сон шипит от боли и едва не роняет коробку пиццы, уложенную на своих коленях, удерживая её свободной рукой только благодаря выработанным за годы работы в Розе рефлексам. На заднем сидении разворачивается целая баталия: младший пытается оттолкнуть от себя навязчивого мафиози, в качестве главного оружия применяя тычки в бок и щекотку, Минги же, стараясь быть как можно более тихим, извивается подобно змее и наваливается на Чхве лишь больше, норовя снова цапануть того за шею или нос. Благодаря тактичному таксисту вопросов удалось избежать, а к концу поездки всё-таки закончить битву, довольствуясь справедливой ничьёй.       Замызганный подъезд в одном из самых тихих районов Ильвона. Здание старое, но местные жители стараются держать его хотя бы в относительном порядке. Чонхо здесь нравится, несмотря на вечно недовольных соседей и шумную детвору, резвящуюся под окнами до ночи. Стоило подумать, что такой и была на вкус самая обычная жизнь среди самых обычных мирных, где шипы ненавистной Розы не впивались в сознание всех вокруг находящихся и где никто не боялся быть застреленным в собственной кровати. Минги, стоило предположить, тоже чувствовал себя спокойно. Стоило ему выйти из машины и завидеть уже знакомых шкетов, устроивших снежную войну на игровой площадке, он тут же решил присоединиться к ним. Дети его обожали. Тут же с визгами повалили новоприбывшего бойца в снег, видимо, в качестве обряда посвящения, а затем принялись спорить, за чью команду он будет играть. Чхве был не против оставить своего большого ребёнка на попечение этих сорванцов: поглядел на эту уморительную картину ещё несколько секунд, а затем зашёл в подъезд.       В квартире довольно холодно даже несмотря на во всю работающие батареи. Чонхо отогревает руки под горячей водой, переодевается в более домашние шмотки, закутываясь в длинный вязаный кардиган, и сразу включает телевизор, заполняя пространство ненавязчивым шумом. В спальне скотчем к потолку несуразно прилеплена пара гирлянд из тепло-жёлтых лампочек — Минги постарался, только вот непонятно, когда успел. Его же рук дело — коробки, спрятанные под кроватью, в них обнаруживаются праздничные украшения. От этого хочется улыбаться неосознанно, и с улыбкой этой плавно уходит из комнаты весь холод. До прихода Сона Чонхо успевает немного прибраться, проверить скромные пожитки их холодильника и поставить на плиту чайник. Минги дверью хлопает громко, с порога объявляя о своём присутствии приглушённым смехом. Чхве лишь выглядывает из кухни, чтобы увидеть этот почти двухметровый кусочек чистейшего детского счастья, с ног до головы заваленный снегом, но навстречу пока что не выходит. Наблюдает, как мужчина неуклюже пытается стащить с себя ботинки, не сходя с узкого коврика в прихожей, накреняется в разные стороны как неваляшка и хочет поскорее сбросить с себя, на самом деле, чересчур лёгкую для таких игр верхнюю одежду. — Сначала в душ, потом вытрешь за собой лужи, — вздыхает Чонхо и вновь исчезает где-то в глубине комнаты, там же и пряча свою улыбку. — Так точно, босс, — звучит бодрый ответ, но уже прямо за спиной. Кольцо сильных рук оборачивается вокруг талии прежде, чем аристократ успевает осознать ситуацию, а ледяная ладонь совсем мимолётно касается беззащитной кожи под футболкой. Только отогревшегося Чхве холодом пронзает насквозь, и он даёт об этом знать громким недовольным возгласом и ощутимым толчком локтя в живот. Преступник с очередным приступом гаркающего смеха скрывается с поля зрения и запирает за собой дверь ванной. Всё умиление сняло как рукой, и Чонхо с тихим бубнежом принимается развешивать для сушки чужую одежду.       Сладковатый туман в голове постепенно заглушает все прочие тревоги. За окном вновь слегка ленивый танец снежинок, небо затягивается непроглядными тучами, так и навевая сонливость. Они разваливаются на кровати вместе с коробкой пиццы, Минги без особого интереса щёлкает каналы, в итоге останавливаясь на каком-то комедийном мультсериале. Чонхо отключает уведомления на телефоне и устраивается у Сона под боком, глядя в экран телевизора из-под полуприкрытых век. Иногда лишь одной такой тишины правда достаточно, чтобы почувствовать себя немного счастливее. — Куда ни глянь, везде только рождественские выпуски, — со вздохом комментирует Минги, уничтожая последний кусочек пиццы. — Разве это плохо? — удивляется собеседник в ответ, однако не совершает ни единого движения, потому что лень пошевелить даже пальцем. — Они одни и те же каждый год, я их уже наизусть выучил, — Сон морщится и в подтверждение своим словам повторяет реплику одного из персонажей забавно писклявым голосом. Чонхо смеётся. — Мне всегда было интересно, празднует ли Теневой город Рождество. У вас же что-то типа совсем другой веры… — внезапно задумался Чхве. — На самом деле да, празднуют, хотя не все, конечно. Наверное как и мирные, — Минги жмёт плечами, поднимая взгляд к потолку, он сам никогда не придавал этому особого значения. — Мы не думаем о Рождестве как о религиозном празднике. Скорее просто воспринимаем как повод нарядить дом, вкусно поесть и обменяться подарками. А у наёмников даже свои традиционные игры в это время проводятся. — А что насчёт Йунхо? Мне казалось, в её семье с этим всё довольно строго… — Ты внезапно захотел поговорить о наших устоях? — Сон скептически выгибает бровь, зная, что для человека, не выросшего на вере в Теневой город, эта тема может быть абсурдной и едва ли понятной. Тёмные, меченые, сосуд дьявола и мистические контракты — для мирных жителей Ильвона это было лишь мрачной сказкой на ночь, когда для таких, как Минги — основой всего воспитания. — Просто интересно… — Чонхо потупил взгляд и отвёл его в стену. — Родители мало что мне рассказывали, да и я сам старался избегать этого, но сейчас хочу понимать тебя больше. — Ну… Не то чтобы здесь было, что понимать. Хотя есть и вправду занимательные вещи. Ты ведь знаешь ту старую сказку? Про дьявола, который искал убежища, надеясь укрыться от божьего взора, и по случайности набрёл на Ильвон, где его милосердно приняли жители. А потом, в знак благодарности за их непредвзятую доброту, подарил им сосуд, освобождающий человеческие души от зла и грехов. — Когда мама рассказывала её мне в детстве, она говорила, что дьявол обманул жителей, прикинувшись немощным стариком, — младший едва слышимо усмехается, прикрывая глаза и едва не засыпая под чужой низкий размеренный голос. — А потом, когда люди узнали его, отдал им сосуд в качестве откупа. Но и этот дар можно посчитать крайне сомнительным… — Мирные, значит, оправдывают себя? — Минги даже едва удивляется в ответ. — Ага. «Дьявол сам во всём виноват, он же воплощение зла». — Но на его подарок так никто и не жалуется. В конце концов, он правда в какой-то степени ограждает людей от зла. Так и работает Теневой город. Тень остаётся во тьме и не пятнает своими грязными пальцами свет. — Но разве это не простая условность? Сосуд должен был освободить всех людей от зла, но в итоге, как говорится в этой глупой сказке, использовал тела преступников, чтобы скапливать в них людские пороки. Фактически, преступники тоже люди. — А разве не это вы называете справедливостью? Хорошие спокойно живут, охраняемые сосудом, плохие расплачиваются за свершённые грехи. В конце концов, в этом и было желание жителей. Все получают то, что хотят. Порядочные граждане не страдают от убийц, потому что убийцы заняты тем, что безнаказанно грабят и убивают друг друга и пытаются выжить самостоятельно. Тот, кто хотел получить деньги и власть грязным способом, в итоге её получил, взамен став заложниками сосуда. Теневой город исполнит любое твоё желание, если будешь играть по правилам. Нас всегда учили этому. — Но если ты рождаешься, не желая стать частью этой грязной игры… — Чонхо вздыхает, заметно приуныв, и Минги начинает жалеть, что вообще поддержал этот разговор. Поэтому дарит беспокойному аристократу мягкий поцелуй в макушку и утешающе поглаживает по плечу. — Мир жесток, но именно поэтому мы так ценим свои собственные маленькие радости. И вообще, расфилософствовался я с тобой… Мы мультик для разжижения мозгов смотрим, а не наоборот. — Ага, извини, — однако голос чужой всё таким же вялым и остался. Пришлось идти на крайние меры.       Сон меняет положение, усаживая прямо перед чужим лицом, чтобы широкой спиной перекрыть блеклый свет телевизора и перевести всё чужое внимание на себя самого. Чонхо этому удивляется и от чужой близости даже едва пугается, неуверенно ёрзая на месте и вопросительно заглядывая в чужие глаза. Тёмного это едва забавит. Он наклоняется ближе и вытягивает руки, упирая их в стену позади собеседника, наблюдает с едва уловимой ухмылкой, как еле заметно в темноте алеют чужие уши. Чхве строит из себя холодного недотрогу, но вывести его на эмоции очень легко, да и ощущение близости с кем-то, порой слегка пугающее просто с непривычки, ему нравится, сколько бы от своих чувств он ни отнекивался. Для Минги его взгляд как открытая книга. Он наблюдает за Чонхо уже не первый год, а сейчас имеет возможность заглянуть ещё глубже, но почему-то боится и сам. Возможно из мысли, что тогда и его собственная душа не избежит пристального взгляда и изучения. Выдерживать расстояние было их обоюдным решением, они должны были научиться доверять друг другу постепенно. У Сона такого никогда не было. Он привык кидаться в омут каждого мимолётного влечения с головой, он жил одним лишь нынешним моментом, хотел получить всё и сразу, потому что знал: завтра может никогда не наступить. Но у Чонхо была совсем другая жизнь. Обдуманная, размеренная, перспективная. Он без лишних размышлений отказывался от сиюминутных удовольствий в пользу стабильного будущего, и Минги совсем не понимал его поначалу, но сейчас, кажется, начинал понемногу осознавать. Рядом с Чхве он не сходит с ума от чувств, он просто хочет жить. Не один день и не пару лет, а долго, как можно дольше. Поэтому он не хочет торопиться, поэтому и не будет потрошить чужое сердце в поисках его потаённых страхов. Чонхо расскажет сам, как захочет, и по душам они поговорят чуть позже, когда привыкнут друг к другу и будут готовы. Но смотреть в эти глаза, затуманенные тревогой и тоскливой безысходностью, порой было невыносимо. Чхве на самом деле хрупкий, Минги боится повредить его, старается быть осторожным в словах, но порой даже не знает, как подступиться. Утешать он никогда не умел. — Ты же знаешь, что я тебя люблю? — фраза, каждый раз слетающая с губ неосознанно. Но, в конце концов, что ещё он может сказать? Чонхо, вероятно, к этому уже привык, поэтому и не реагирует особо, лишь опускает взгляд и кивает пару раз, невольно разводя в стороны уголки губ. — А ещё я люблю когда ты улыбаешься. Так что не загоняйся, ладно? Сегодня слишком хороший вечер, чтобы тратить его на сожаления.       Минги так близко, что в это сложно поверить. Они встречаются, кажется, уже около полугода, но Чхве до сих пор боится однажды проснуться с осознанием, что всё это лишь очередной сон, недостижимая мечта, готовая в любой момент обернуться самым страшным кошмаром. Он протягивает пальцы к чужому лицу, как будто пытается убедиться в реальности происходящего, и Сон усмехается, щекой прижимаясь к его ладони и мягко улыбаясь в ответ. От одного этого мимолётного прикосновения становится так тепло, что Чонхо расслабляется. Сейчас он правда не хочет думать, что реальность ещё хуже ночных кошмаров и что в один миг он может потерять это тепло навсегда. Он будет думать об этом завтра, когда останется один в объятиях бездушного декабрьского ветра, потом снова забудет, приметив чужую улыбку, и снова вспомнит, как только та пропадёт из виду. Это уже стало стилем жизни, и трудно сказать, к лучшему подобные изменения или нет. Раньше он боялся всегда, теперь только тогда, когда рядом нет Минги. Ничего толком не поменялось, но появились такие вот короткие тёплые вечера, за время которых можно было немного передохнуть.       Сон снова замечает этот знакомый импульс в чужом взгляде — постоянная тревога, от которой, казалось, Чонхо с каждым днём всё больше задыхался — и наклоняется прямо к чужим губам, отвлекая совершенно нарочно. Поначалу поцелуй, навязчивый, но мягкий, остаётся без ответа, однако затем всё начинает растворяться в этой глупой сладости и даже воздух, которым Чхве ещё успел набрать полные лёгкие, кажется каким-то более густым, словно вся комната в один миг наполнилась туманом. Чонхо не хочет сопротивляться, не хочет сомневаться в принятом ими решении — Минги просто не оставляет на это сил. Чонхо тонет в чужой искренности и уже сам не даёт отстраниться, скрещивая руки за чужой шеей. Он позволяет быть ещё ближе и делать что вздумается, чувствует себя до глупого свободным, будучи прижатым к стенке. Сейчас он может позволить себе не думать о последствиях каждого своего шага. Сейчас он готов довериться Минги. С ним — и только с ним — он в безопасности.       Приятное наваждение рассеивает внезапно зазвонивший телефон. Чхве заметно вздрагивает, открывая глаза, и отрывается от чужих губ, на автомате пытаясь дотянуться до мобильного. Но Сон перехватывает его руку и укладывает обратно на своё плечо, пока сам, лишь едва наклонившись в бок, сбрасывает навязчивый звонок. — А вдруг там что-то важное? — вздыхает Чонхо, а в ответ получает лишь очередной настойчивый поцелуй. Первая же мысль снова расставляет всё по своим местам — нет ничего важнее Минги.       Заснули они под всё тот же шум телевизора. Весь мир стих вместе с ними, как будто бы замер во времени, пытаясь растянуть эту ночь. Сон едва слышно посапывал прямо на ухо свернувшегося в его объятиях Чхве, и это по-своему убаюкивало, не давая тревожности прорваться в его сны. За звуком чужого размеренного дыхания Чонхо даже почти не услышал шум вибрирующего телефона. Однако в сознание он всё же пришёл, через силу разлепляя веки и протягивая руку в сторону средства связи. Синий свет бьёт по глазам, и приходится сощуриться, чтобы сначала увидеть циферблат на главном экране (2:56), а затем и имя названивающего контакта. Это его секретарь, и она-то уж точно не может звонить ему в подобное время по какому-нибудь пустяковому поводу. Минги за спиной вздрагивает во сне и начинает ворочаться. Чхве пользуется этим, подсовывая в чужие руки скомканный кусок одеяла, а сам, стараясь оставаться бесшумным, поднимается с кровати. Всё ещё сонно плетётся в сторону кухни и только там принимает звонок. — А в четыре утра позвонить не додумалась? — хрипло бурчит он в трубку вместо приветствия и протирает глаза, прислоняясь плечом к холодильнику. — Простите, господин Чхве, — она извиняется поспешно, её голос взбудоражен. — Но Вы оказались правы. — В чём? — он более менее приходит в себя, готовый услышать что угодно, кроме последующего объяснения. — В том, что послали людей в командировку в Штаты. Они нашли шкатулку.       Сон сняло как рукой.