Алые капли на белой ткани

— Так значит ты всё-таки нашёл её?       Взгляд Чонхо, потерянный и совершенно пустой, упирается в шахматную доску, занявшую собой почти всю поверхность небольшого круглого столика. На заданный Сокджином вопрос он так и не отвечает, но и молчания оказывается достаточно, чтобы мужчина смог угадать непрозвучавший ответ. Находиться здесь — в штабе Чёрного Лебедя, первый этаж которого замаскирован под самое обычное кафе — было не слишком уютно, но встречаться на нейтральной территории, где их двоих могли бы запросто увидеть агенты Розы, казалось ещё опаснее. К тому же, на короткий разговор рассчитывать не приходилось. В ином случае Сокджин не стал бы предлагать сыграть в шахматы, чтобы таким незатейливым образом задержать своего собеседника чуть дольше. Это обсуждение будет непростым, и Чхве это понимал, потому и оттягивал как только мог. Наверняка он бы так ни на что и не решился, если бы не стало страшно, что слухи расползутся без его ведома, и оба клана узнают о ценной находке в самый неподходящий момент. — Она сейчас у тебя? — Она там, где никто не найдёт её без моих указаний, — Чонхо говорит холодно, пытаясь запрятать свой страх как можно глубже в потёмки дрожащего сердца. Он не отвечает на взгляды и вообще почти не двигается, волевым усилием сдерживая все нервные жесты. — Я позаботился о том, чтобы остаться единственным, кто знает о её местоположении. — А ты можешь быть решительным, — Ким откидывается на спинку своего кресла и удовлетворённо улыбается. — Я знал, что не ошибся с выбором.       Чхве лишь едва сжимает кулаки, тратя ещё несколько тяжёлых секунд на раздумья, затем передвигает одну из белых пешек на клетку вперёд. — Ваш ход.       Не важно, какая перед ним игра, настоящим игроком, действующим по своей воле, он никогда не был и не будет. Даже сейчас, под пристальным взглядом главы Лебедя, он ощущает себя на крючке, чувствует нити, обвязанные вокруг запястьев умелым кукловодом. Однако теперь у него в руках есть оружие, а значит и возможность заставить окружающих плясать под свою дудку. Это то, чего он всегда хотел добиться. Но вера в свою победу почему-то так и не крепнет. Действительно ли он обладает хоть каким-то контролем над ситуацией, или же Сокджин всё это время кормил его ложными надеждами? И в тот же момент тёмный, будто прочитав сомнения в мыслях своего оппонента, небрежно дёргает коленом, задевая край столика. Фигуры на доске падают, разбивая напряжённую тишину неожиданным грохотом. Чонхо содрогается всем телом, Джин не ведёт и бровью, в упор смотря на собеседника оценивающим взглядом. Он всё ещё улыбается, ненавязчиво и настолько снисходительно, что Чхве начинает чувствовать угрозу. — Давай я ещё раз объясню тебе правила, Чонхо-щи, — он отрывается от спинки стула и приближается к игровому полю, не обращая внимания на падающие на пол фигуры. Его интересуют лишь два короля, которых он ставит на свои законные места, противопоставляя друг другу. Его палец опускается на венец одного из них, чёрного: — Это я. Ассоциация довольно простая, верно? В таком случае не трудно догадаться, кто находится по другую сторону.       Чонхо порывисто вздыхает, опуская взгляд ко второй стоящей белой фигурке. Казалось, она суровым взглядом прожигала и своего злейшего врага на противоположном краю доски, и возвышающегося над ним Кима. Конечно, связь уловить несложно — эта война на совершенно ином уровне, для Чхве почти недосягаемом. Он и представления не имеет, что творится между главами двух мощнейших кланов Теневого города, но, если честно, и не хочет совсем в это вечное противостояние лезть. Однако Сонхва — белый король, а с его властью мириться не хочется ни при каких обстоятельствах. — А это ты, — давая собеседнику немного времени обдумать ситуацию, Сокджин неторопливо поднимает с пола одну из белых пешек и с интересом вертит её в пальцах. — С виду не очень внушительно, правда? Но Хва делал на тебя большие ставки. Берёг почти как зеницу ока. Для эндшпиля.       Только пешку можно провести в ферзи — Сонхва действительно любит играть в шахматы, и играет он лишь ради победы. В мгновение ока самая никчёмная фигура на доске может превратиться в мощнейшее оружие королевской армии, и тогда несчастной пешке уже не отвязаться от навязанной ей роли. Ладонь тёмного уже крепко обвила белую королеву, но её место ещё не определено: она нерешительно остановилась посередине. — Но особенность нашей игры в том, что здесь нет игроков. На доске — живые фигуры, и все хотят лишь одного — выжить. Но партия не закончится до тех пор, пока одному из королей не будет поставлен мат. Иначе это будет длиться вечно, даже если фигур на доске не останется — на их место просто встанут новые. Поверь мне, Чонхо-щи, эта игра началась ещё задолго до образования Чёрного Лебедя. И сейчас у тебя есть шанс раз и навсегда с ней покончить. — Мне нет дела до этой войны, — Чхве смотрит на доску отсутствующим взглядом, понимая, что пытается обмануть самого себя. Если доска — это Теневой город, то у него изначально не было шанса остаться в стороне. — Ошибаешься, — Сокджин плавно мотает головой и ставит по обе стороны от белого короля двух слонов, сразу же после этого смолкая и откидываясь на спинку стула в ожидании, пока собеседник поймёт его намёк. Чонхо, к счастью или сожалению, совершенно не глупый. — Даже если предположить, что я помогу, — он со вздохом пододвигает ферзя к белым фигурам, готовя того поставить мат собственному королю. — Как это поможет им и мне? В конце концов, мы все одного цвета. Белые не победят, если их король будет повержен. — Нет, не победят. Но после поражения одного из королей все фигуры окрасятся в цвет победителя. Так что тебе остаётся лишь выбрать, какая сторона больше тебе подходит.       Джин говорил ему примерно то же самое ещё тогда, во время их случайной встречи в больнице. В отличие от Сонхва, он хотя бы оставлял иллюзию свободного выбора, предлагая действительно стоящие перспективы. Чёрный — цвет свободы. Он стирает границы, которые так чётко выделяются на белом фоне, он прячет уютной тьмой от вездесущего взгляда Города. Вслух Чонхо говорит, что ещё обдумает чужие слова, но внутренне чувствует, что решение им уже было принято. С шумом выдыхая всё накапливающееся напряжение, он только сейчас осознаёт, насколько же сильно устал от всего этого. Всё совсем скоро закончится, как только он отдаст Сокджину эту шкатулку, верно? Хотя он и не имеет ни малейшего представления о том, почему же она настолько ценна для обоих глав. — Могу я спросить? — голос любопытства не смог смолчать. — Что находится в шкатулке? — Ах, Чонхо-щи, если бы мы знали! — смеётся Ким к огромнейшему удивлению своего собеседника. — Её пытались открыть ещё мои пра-прадеды и, как видишь, не очень уж удачно. — Тогда почему она настолько важна?.. — растерянность и непонимание в словах Чхве забавляют Сокджина ещё больше, но он больше не смеётся, зато с удовлетворением смотрит в лицо напротив. — Мы не знаем, что конкретно находится в шкатулке, однако каждому тёмному известно, что именно в ней Город хранит свой величайший секрет. Шкатулка — это подаренный ильвонцам сосуд дьявола, Чонхо-щи. А ты знаешь, на что будет способен человек, заполучивший подобную силу? Это не просто власть над людьми, мой друг, это власть над самим временем. — Власть над временем? Звучит… довольно фантастично, — однако по спине всё равно пробежались неприятные мурашки. Что случится, получи Сонхва возможность изменить сам ход времени? И как с этой властью поступит Сокджин? Неожиданно дело приняло оборот ещё более серьёзный, но Чонхо всё ещё не хочется верить, что какая-то глупая шкатулка может иметь подобные сверхъестественные свойства. — Значит, и в сам Город ты не веришь? — Ким почему-то улыбнулся ещё шире. — В то, что он живой? — Не верю, — Чхве звучит твёрдо, но голос его так или иначе становится несколько выше. — Я всегда считал, что это лишь выдумки Розы, чтобы держать меченых под контролем. — Тогда почему не уедешь отсюда? — Джин выгибает брови в любопытстве и жмёт плечами непринуждённо. — Твоих средств хватило бы, чтобы скрыться от людей, а в высшую силу, удерживающую ильвонцев в границах города, ты не веришь.       Аристократ опустил задумчивый взгляд на доску, в очередной раз прокручивая в голове роковой день, навсегда связавший его с тёмной стороной благополучной жизни Ильвона. Два выстрела, два трупа, и слово, проклятьем опустившееся на душу — «меченый». Говорят, что метка приносит нестерпимую боль своему носителю, когда тот нарушает правила Города. Убивает мирного, причиняет вред тёмному или пытается сбежать. Говорят, каждый, кто пытался покинуть Ильвон, в конце концов возвращался, лишённый рассудка. Говорят, Теневой город действительно следит за каждым своим пленником, потому что каждой фигуре, даже самой маленькой пешки, отведена своя роль в бесконечной партии. Чонхо не хочет в это верить, но первобытный страх никогда не давал ему даже допустить в голову мысль о побеге. Из преисподней в рай не попадёшь, по крайней мере, пока не расплатишься за все свершённые грехи. — Чувствую, что моё место здесь, — уклоняется от полностью правдивого ответа, но и не завирается окончательно, плавно поднимаясь из-за стола. Хватит с него на сегодня туманных разговоров. — Я подумаю над Вашим предложением, господин Ким. — Я не тороплю тебя. Просто дай знать о своём выборе, даже если ты решишь отдать шкатулку Сонхва, — голос чужой звучит мягко и ненавязчиво, но последняя его фраза, брошенная в спину уже покидающего заведение молодого человека, говорит сама за себя: — Ещё увидимся, Чонхо-щи.

***

      Чонхо уже бывал в квартире своей близкой подруги пару или тройку раз, даже если опустить тот случай, когда она обманом заманила туда и его, и Минги одновременно, однако в семейное поместье Чон нога его не ступала ещё ни разу — эта территория казалась ему совершенно чужой. Семья Йунхо, как объяснял Минги, осталась последним напоминанием о старых традициях Розы, и обитель их больше походила на настоящий храм, нежели на обычный жилой участок. Ворота открыты для всех желающих, уже снаружи можно было наблюдать кучкующихся в маленькие группы меченых, поочерёдно заходящих в само строение, внушительное и старое, но довольно изящное. Чхве во дворе останавливаться не стал и сразу же прошёл внутрь.       Первый проходной коридор был усеян портретами членов рода Чон, на правой стене — мужчины, на левой — женщины. Глаза у всех, как ни странно, были закрыты. Чонхо взглядом разыскивает единственное знакомое ему лицо, однако портрета Йунхо так и не находит — возможно, его ещё не успели нарисовать, а может современное поколение запечатлено уже на фотографиях в каком-нибудь другом зале. Так или иначе, из коридора он выходит в главный холл, действительно чем-то напоминающий центральное помещение в церкви. Высокий потолок, широкое зашторенное окно и выстроенные в ряд деревянные лавочки, места на которых почти уже не осталось. В противоположном от Чонхо конце помещения — небольшой пьедестал и что-то вроде алтаря, возле которого возвышается внушительной комплекции мужчина. Его гулкий голос разносится по всему залу, Чхве его отголоски услышал ещё при входе в поместье, но слова его было не разобрать — все гласные будто сливались в один единый тянущийся звук. Это не было песней, скорее заунывной молитвой, и отголосок она находила в каждом присутствующем, поскольку в моменты, когда мужчина смолкал, ему подобно эху вторил стройный хор собравшихся меченых. Зрелище это одновременно завораживало и немного пугало.       Чувствуя странную неловкость, он отходит ближе к тёмному углу зала, за лавки, где расположен был ящик для пожертвований. Оттуда он вновь коротко оглядывает всё помещение, даже просматривает лица присутствующих, останавливаясь лишь на одном знакомом — Ёсан. Он, как и все собравшиеся, спокойно наблюдает за ведущим службу мужчиной и повторяет, прикрывая глаза и вознося лицо к потолку, каждую протянутую им строчку. Чонхо никогда не был религиозным человеком, и веру во что-то сверхъестественное, особенно такую благоговейную, не понимает вовсе, но от наблюдения за Каном почему-то чувствует себя немного спокойнее. Заложники дьявола больше не могут обращаться к Богу, но это не значит, что они лишены возможности верить. И пусть Теневой город никак не относится ни к преисподней, ни тем более к святым небесам, он всё ещё может подарить потерявшимся во тьме душам успокоение. Даже убийцам нужен кто-то, кто укажет им путь, если уж обычные моральные ориентиры больше не смогут послужить для них компасом.       «Город любит нас» — звучит последняя фраза, и на полминуты в помещении воцаряется мёртвая тишина. Затем все начинают подниматься со своих мест и расходиться. Чхве, решив воспользоваться моментом, через толпу пробирается к уже собравшемуся покинуть зал Ёсану. — Здравствуй, хён, — обращается он довольно учтиво, хотя и с некой робостью. Так или иначе, Кан был официальным наследником Сонхва, так что контактировать с ним было не многим безопаснее, чем с самим главой. — Прости за беспокойство. Ты не знаешь, где можно найти Йунхо? Мне сказали, воскресенье она всегда проводит в поместье. — Ты здесь впервые? — несмотря на то, что Ёсан всегда выглядит даже более холодным, чем Хва — настоящая статуя — тон его звучит умиротворяюще спокойно, даже благодушно. — Верно, ты ведь не меченый. Йунхо сейчас выслушивает исповеди, я могу проводить тебя. — У вас и такое есть… — мимолётно удивляется аристократ. — А ты думаешь откуда Роза берёт информацию, — тёмный фыркает и жестом головы просит идти следом. — Пытки больше не в моде.       От чужих слов мгновенно стало не по себе, и мысль поделиться с Йунхо своими сомнениями на секунду показалась Чонхо глупой и даже опасной. Однако отказываться от чужой помощи было бы уже как минимум подозрительно, так что Чхве со вздохом плетётся вслед за своим проводником, по дороге разглядывая убранства комнат поместья. Они были скромными и величественными одновременно, наверняка здесь хранилось великое множество ценных родовых реликвий, хранивших в себе уже почти забытую историю корней Теневого города и Алой Розы. Чонхо бы даже расспросил об этом, но Ёсан всё же не экскурсовод, да и надолго задерживать его не хочется. По узкой лестнице они поднимаются на этаж выше и проходят в небольшую комнату ожидания, где в определённой очередности расселись несколько меченых, вероятно, готовящихся к своей исповеди. Силуэт Йунхо виднелся в проходе за полупрозрачной тюлевой занавеской, однако за навязчивым перезвоном музыки ветра, подвешенной прямо напротив открытого окна и оттого не смолкающей ни на секунду, уши не улавливали ни единого звука из «исповедальни».       Увидев Ёсана, все меченые без слов поклонились, видимо, готовые уступить ему свою очередь. И как только комнату покидает предыдущий посетитель, Кан, пользуясь своим авторитетом, пропускает Чонхо вперёд, кивая на всполошившиеся занавески. Чхве ещё пару секунд неуверенно мнётся на месте, но в итоге проходит внутрь, чувствуя, как в нос ударяет чарующий запах каких-то ароматических свечей. В самом помещении почти нет мебели: всего один шкаф, комод да столик в центре, по обе стороны от которого расположились два мягких пуфа. На одном из них сидела Йунхо, поправляющая длинный подол лёгкого белого платья. Чонхо даже нашёл для себя пару секунд, чтобы восхититься её абсолютно ненавязчивым очарованием, лишь затем всё-таки приблизился к месту, куда мог бы присесть, тем самым обратив на себя её внимание. — Чонхо-щи, здравствуй! — она слегка удивлена встрече, но рада, чему свидетельствует привычная широкая улыбка. Мужчина не может не улыбнуться в ответ. — Прости, что сегодня не могу принять тебя дома, но поверь: если что-то терзает твою душу, то эта комната — самое подходящее место, чтобы облегчить её! Может, хочешь чай? — Нет, спасибо, — он усаживается удобнее, мельком оглядывая всё пространство вокруг. Действительно уютно, несмотря на пустынность, а сладковатый аромат, застывший в воздухе, расслаблял даже против воли, будто перекрывая вход в разум всем тревожным мыслям. — Просто хотел попросить совета… — Конечно, я буду рада помочь чем смогу! — её сияющий взгляд заставляет проникнуться доверием, и Чонхо не может противиться этому чувству безопасности, охватившему его сразу же, как только он сделал шаг в эту комнату. Его уже совсем не удивлял тот факт, что меченые действительно приходили сюда ради исповеди — Йунхо хотелось высказать всё как-то неосознанно. — Мне кажется, я впутался в дело, о котором не могу рассказать больше никому, — Чонхо прикрывает глаза, начиная издалека, и думает, как осторожнее подойти к своей проблеме. — Даже Минги? — в голосе девушки сквозит сочувствие. — Я понимаю, как тебе тяжело… Нести на себе такое бремя в одиночку действительно непросто, особенно если тебе приходится врать своим близким, пусть и ради того, чтобы защитить их. — Да, что-то вроде того, — Чхве неопределённо ведёт плечами и на мгновение отворачивается в сторону. — Просто… Я знаю, что если расскажу ему об этом, то он не примет мою сторону. — Почему ты так уверен, Чонхо-щи? Может, вам стоит обсудить это? Минги всегда прислушивается к тебе, даже если поначалу ему будет тяжело понять то, что ты хочешь донести. — Нет, это… другой случай. Всё правда гораздо серьёзнее, чем обычно, — он уже примерно представляет, что скажет Сон. Видит перед собой его серьёзное хмурое лицо, чувствует, как крепко чужие пальцы смыкаются вокруг запястий и слышит тихую, но настойчивую просьбу: «не делай глупостей». А пойти на риск и нарушить уже подписанный договор с Розой было глупостью самой чрезвычайной, но аристократ был готов пойти на риск, потому что иначе они так и останутся жить в вечном страхе, не имея возможности даже спокойно выйти на улицу вместе, как самая обычная пара. Сокджин уничтожит Розу по одному щелчку пальцев, стоит отдать шкатулку в его руки, и Чонхо слишком хочет верить, что тогда сможет жить свободно. И Минги тоже сможет. Они оба хотят этого, но Сон излишне цепляется за эту хрупкую реальность, половинчатое счастье, боясь потерять и его, ведь гарантий спокойной жизни ни у кого из них никогда не будет. — Боюсь, я не смогу тебе помочь, пока не пойму, в чём дело, — Чон дёргает уголком губ виновато и в лёгкой растерянности опускает взгляд. — Я не прошу тебя рассказывать мне все свои секреты, но хочу, чтобы ты знал: ты можешь доверить мне и Минги всё, что посчитаешь необходимым. Ты сломаешься, если будешь пытаться тащить на себе всё в одиночку, Чонхо-щи. Даже самым сильным нужна опора. — Я нашёл шкатулку, — тревожащая правда срывается с языка сама собой, пожалуй, даже слишком легко. Чхве не смотрит в сторону собеседницы, но боковым зрением всё равно замечает, как резко та выпрямилась и направила взгляд на профиль своего друга. — Честно, я не надеялся, что смогу. Больше года прошло с момента, как её вывезли из Ильвона, но мои подчинённые обнаружили её волей случая. Может, это просто была моя интуиция, я не знаю… Но у меня в руках теперь вещь, за которую Сонхва готов уничтожить весь город не моргнув и глазом. Понимаешь?       Йунхо молчала. Эмоции в её взгляде прочитать было почти невозможно, но каждая черта напряглась, будто до того дружелюбное и мягкое лицо обхватили железной маской, не пропускающей ни единой человеческой эмоции. Чонхо не знал, о чём она думала, впрочем, знать он и не хотел — голова была переполнена собственными мыслями. — И что ты хочешь сделать? — внезапно спросила она просевшим голосом, не сводя с лица собеседника ожидающего взгляда. — Я не знаю. Но просто так отдавать её Сонхва я точно не собираюсь, — Чон тяжело вздыхает и отворачивается, поднимаясь с места и делая пару шагов к окну позади столика. — Чонхо-щи, боюсь, это не лучшая идея… — говорит она тихо, обнимая собственные локти и направляя тяжёлый взгляд к пейзажу за стеклом. Воздух, до того казавшийся сладковато-приятным, теперь оседал в лёгких, затрудняя дыхание. — Я понимаю твои чувства, но шантажировать главу Алой Розы… Это как минимум безрассудно. Сонхва найдёт способы выдавить из тебя информацию, а потом и мокрого места не оставит, как только шкатулка окажется у него на руках. — Поэтому у меня есть страховка, — он говорит спокойно, поскольку полностью ожидал подобной чужой реакции. Будучи в одиночестве и без защиты Чонхо и сам бы на это не решился, но под протекцией Лебедя он чувствовал себя гораздо увереннее. — Шкатулка ведь нужна не только ему. — Ты связывался с Лебедем?! — Йунхо оборачивается на него едва ли не с ужасом. Её торопливые шаги смягчаются звуком шелестящего подола платья, и Чхве даже не замечает, как девушка оказывается прямо перед ним. — Чонхо, это ужасная идея! Ты не знаешь, что Сокджин за человек и на что он способен! Шкатулка не должна попасть в его руки. — Ты говоришь так, будто Сонхва сможет распорядиться ей разумнее, — сейчас аристократ уже жалеет, что вообще завёл этот разговор. Стоило догадаться, что реакция Чон ничем не будет отличаться от наиболее вероятной реакции Минги, и внезапно слова о том, что Чонхо якобы может им доверять, кажутся до боли смешными. — Йунхо, разве ты сама не устала от этого? Неужели тебе самой не надоело вечно прятаться по тёмным углам, чтобы просто поговорить с Ёсаном? — Дело совсем не в этом, Чонхо-щи! Сокджин хочет уничтожить Теневой город! И он сделает это, сожжёт всё до основания. Все наши традиции, всё, во что мы верим и чем живём! Ты мирный и никогда не поймёшь никого из нас, но пожалуйста, прислушайся, для нас это весь мир… — она жалобно перехватывает ладонь своего собеседника, опускаясь на колени, и смотрит прямо в глаза взглядом молящим, но Чхве, действительно, совсем её не понимает. — Ты хочешь, чтобы всё это продолжало существовать? Это же система, столетиями ломавшая судьбы людей, — его голос полон изумления и недоверия. Он выдёргивает свою руку из чужой хватки и сам поднимается со своего места, отступая на несколько шагов. — Ах, конечно, как я не догадался. Для вас, тёмных, это никогда не было проблемой. Вы лишь наживаетесь на чужих долгах, убиваете кого вздумается и держите в страхе весь город, прикрываясь властью какого-то чёртового «сосуда дьявола», господи, это ж ещё выдумать надо! — Молчи, Чонхо, пожалуйста, — девушка испуганно оглядывается на взметнувшуюся занавеску: единственное, что отделяет их от других присутствующих, ожидающих снаружи. — Ты не знаешь, о чём говоришь. — Теперь уж точно знаю. Воздвигли целое божество, создали чуть ли не отдельную религию, и ради чего? Чтобы меченые приняли за данность то, что должны подчиняться вам? А вы хоть раз о них подумали? О том, что каждый день в Ильвоне рождаются дети, которых вы взращиваете как убийц, говоря, что это единственное, на что они способны, просто потому что они родились с «метками», доказательств существования которых даже не существует. Такой мир ты хочешь сохранить? — Я хочу сохранить то, что было даровано нам нашими предками, — внезапно лицо её становится до невообразимого серьёзным и решительным. — Алая Роза была создана для того, чтобы сохранить баланс между мирами: твоим и нашим. Это то, что охраняет мирных и даёт направление меченым. То, что разграничивает добро и зло, даёт жизнь и тому и другому. Ты не имеешь права судить наш мир, и уж тем более не можешь менять его как тебе вздумается, потому что ты даже не являешься его частью! — Вы сами втянули меня в эту войну, — выдыхает со злостью Чонхо, резко разворачиваясь, чтобы обойти столик по кругу и приблизиться к выходу из комнаты. — Значит хотя бы сторону в ней я приму сам. — Я просто хочу защитить тебя! — отчаянно пытается остановить его Чон, но не успевает, уже через пару секунд оставаясь в комнате в одиночестве. Всё происходящее всё более напоминало недавно привидевшийся ей ночной кошмар.

***

      В голове мысли пролетают свистящими пулями, не дают ни одной лишней секунды на осознание нынешней ситуации и забываются сами в следующее же мгновение. В подступающей к горлу панике Чонхо мечется из угла в угол и старается не подходить к окнам, пусть и плотно зашторил их ещё с самого утра. Он кусает губы, одёргивает одежду и трясёт ногой, в очередной раз приземляясь в обычно максимально комфортное кресло, затем поднимается и снова осматривает каждый сантиметр собственной квартиры, боясь увидеть следы взлома на дверях или любую вещь, лежащую не на своём месте. Нигде не припрятано никакой взрывчатки, но в голове отчего-то навязчиво отсчитывает минуты таймер. Он не знает, сколько это длится, всего лишь пару суток или уже всю неделю: время кажется застывшим от ужаса, а надоедающие рабочие звонки — единственное, что о его ходе всё ещё напоминает — стираются из головы сразу же, как только он бросает трубку. Но он знает, что осталось недолго. И томительное ожидание действительно прерывается, как только застывшую в комнате тишину мучительно медленно рвёт на части звук завибрировавшего телефона. На этот раз это не его секретарь.       Чонхо смотрит на высветившееся на экране имя, шесть проклятых букв, на ненависть к которым уже не осталось сил. Он не может не принять звонок от Сонхва, даже если очень захочет. Он хочет поверить в то, что его смелости хватит на взгляд в лицо собственному страху, но всё равно медлит и подносит динамик к уху только когда глава пытается дозвониться до него уже во второй раз. Чхве молчит. Такое же молчание слышит в ответ ещё несколько секунд, затем зажмуривает глаза, чувствуя, как от одного лишь чужого вздоха внутри всё переворачивается и расходится крупной дрожью по телу. — Ты хоть представляешь, что я могу сделать с тобой, Чонхо-щи? — ровный голос не звучит угрожающе, скорее даже немного устало. Спокойнее от этого не становится, потому что аристократ всё прекрасно представляет, во всех малейших деталях, настолько чётко, что кончики пальцев начинают чувствовать фантомную боль. — Неужели тебе так нравится причинять мне лишние проблемы? — Возможно это мой единственный способ отомстить тебе, — просевшим голосом отвечает Чхве и собирает остатки своей воли в кулак. Всё под контролем. — Если так скучаешь по родителям, мог бы сказать сразу. Мне не составит труда помочь тебе с ними воссоединиться, — Пак бросает небрежно, но всё ещё не кажется злым. Чонхо совсем не знает, что от него можно ожидать, но на всякий случай отходит подальше от окон. Собственная паранойя загоняет его в ванную. — Сейчас я даю тебе последний шанс. Ты подписывал договор, и ты знаешь, что его нарушением отказываешься от собственной неприкосновенности. Мне всё равно, каким образом выуживать из тебя информацию, но сейчас ты можешь рассказать мне всё добровольно и мирно доживать остаток своих дней. — Делай что хочешь, — в конце концов, никакой договор наверняка бы не остановил самого Сонхва от убийства потерявших значимость пешек, лишь занимающих лишнее место на доске, так что о муках совести здесь не могло быть и речи. Отступать назад слишком поздно, Чонхо уже разочаровался во всём, во что верил. — Я не собираюсь тратить на тебя своё время, — Хва вздыхает и щёлкает языком недовольно, хотя подобной реакции, вероятно, ожидал, и потому не сильно удивился. — Надеюсь, сегодня ты не звал никого в гости.       Гудки раздаются одновременно со звонком в дверь. Чонхо прислоняется спиной к холодной стене ванной и съезжает по той вниз, впиваясь пальцами в собственные волосы. Телефон уже давно выпал из рук, но слабый проблеск надежды неожиданно заставляет вновь к нему потянуться. Снаружи нарастает навязчивый стук — ещё немного, и дверь наверняка просто выломают. Пока нагрянувший человек Розы ещё мнётся у входа, Чхве торопливо набирает сообщение, адресованное Сокджину. Кажется, выбора у него больше не осталось, и помощь остаётся ждать только с его стороны. Теперь нужно просто немного потянуть время, пока за ним не придёт кто-нибудь из Лебедя.       Стук неожиданно стихает, и в квартире воцаряется ожидающая тишина. Прислушиваясь к окружению вне своего тесного укрытия, Чонхо неожиданно улавливает податливый скрип входной двери и неторопливые шаги. Человек обходит комнаты одну за одной, просто чтобы убедиться в местоположении своей непосредственной цели. Затем — Чхве явственно слышит — останавливается прямо за спиной, по ту сторону хрупкой деревянной двери. Взгляд взметнулся к стиральной машине, стоящей по правую руку: там, в отсеке для грязного белья, он спрятал пистолет как раз на подобный случай. Стараясь двигаться как можно более бесшумно, молодой человек тянется к оружию, удивительно крепко его обхватывая. Выстрелить снова уже не составит труда, он отчего-то уверен в этом. — Чонхо, — но голос, слишком родной и знакомый, жгучим импульсом прожигает сердце. Сонхва знал, кого посылать. — Открой, пожалуйста. Просто поговорим, ладно? — Уходи, Минги, — руки опускаются сразу же, вслед за ними и душа падает, разбиваясь на мелкие тускнеющие осколки. Чонхо всё время считал, что делает это ради них, ради спокойной жизни и ради Сона в первую очередь, но сейчас понимает, что ему собственноручно придётся разорвать каждую из нитей, что связывает их судьбы. — Вне зависимости от того, что ты скажешь, ты не получишь того, за чем пришёл. — Чонхо, послушай, это правда того не стоит, — голос, слегка приглушённый из-за препятствия между ними, кажется уставшим и почти жалобным. — Просто отдай Сонхва шкатулку, и мы с тобой будем жить как раньше. Я обещаю, всё будет хорошо, ещё не поздно всё исправить. Тебе не нужно впутываться в эту войну. — Да вся моя жизнь уже ничего не стоит, — пистолет остаётся лежать на полу рядом с телефоном, пока сам Чхве задирает голову, затылком соприкасаясь с поверхностью двери и прикрывая глаза. — Я устал, хён, каждый мой день как тревожный сон, готовый в любую секунду обернуться кошмаром. Я не хочу жить как раньше. Даже если ради этого придётся разрушить всё. — Перестань, — голос чужой грубеет, и Чонхо от этой перемены хмурится. Он уже видел Минги с пылающими от ярости глазами, и пересекаться с этой концентрацией чистого гнева в человеческом обличье ему определённо не хотелось. — Это лучшее, что может быть у нас, как ты не понимаешь? Я смогу оградить тебя от Города, я смогу защитить нас, и мы будем счастливы. Разве ты не был счастлив всё это время? — Это… не то счастье. Мы просто прячемся от мира на один вечер, делая вид, что всё в порядке, а потом расходимся с мыслями, что в порядке всё не будет никогда. И каждый раз я не могу быть уверен даже в том, что мы встретимся снова, это… Это не счастье, хён, это иллюзия. Ничего общего с нормальной жизнью. И чем дольше это будет продолжаться, тем сложнее нам будет. — У нас нет выбора! У меня точно нет. Я родился в этом мире, Чонхо, и я не смогу его покинуть, Город никого не отпускает. Просто пойми это, у нас не может быть другой жизни! Но если ты примешь правильное решение, то мы сможем сохранить хотя бы то, что имеем сейчас. Даже если это счастье не кажется тебе настоящим, пройдёт время, и всё встанет на свои места. — Хватит, хён, хватит! — у Чонхо кружится и гудит голова, тысяча мерзких голосов закрадываются в уши и реальность трещит по швам. Это всё неправильно, этого вообще не должно было быть. И это никак не исправить, сколько бы усилий они ни прилагали — Город действительно не щадит никого. — Я уже не могу… Мне не нужна такая жизнь, пожалуйста, уходи. — Ты правда хочешь разрушить всё это? — голос собеседника кажется поражённым, как будто до него только сейчас дошёл смысл разговора. Чхве страшно открыть глаза от фантомного ощущения, что Минги стоит прямо перед ним, смотрит неверяще и осуждающе. Это действительно тяжело, но кто-то должен положить конец их бесконечным страданиям, которые раньше казалось правильным оправдывать любовью. — Я уже говорил, что у нас ничего не выйдет. Я говорил, что ты не сможешь меня защитить. Я знал это с самого начала, и всё равно… — перед глазами проносится почти вся его жизнь, во всяком случае та её часть, что была посвящена Сону. Каждая их мимолётная встреча, каждое пересечение взглядов, каждая мысль, так или иначе его касающаяся. Всё это кажется лишь одним простым издевательством судьбы, и Чонхо обидно до слёз, потому что самое опасное оружие, способное достигнуть даже самого закрытого сердца, всегда маскируется под счастье. — Мне нужно было оттолкнуть тебя сразу. Эти отношения всё равно ни к чему бы не привели. Мы слишком разные.       В ответ — суровая тишина. Она добивает окончательно, медленно и мучительно, погружая в пучину отчаяния с каждой секундой всё глубже. От неё слезятся глаза и учащается дыхание, но Чхве боится всхлипывать и издавать хоть какие-либо звуки, потому что совсем не знает, в каком состоянии собеседник по ту сторону двери. Они оба на грани срыва, вопрос оставался лишь в том, кто первый эту грань пересечёт. — Чонхо, открой, — слышится тихое за спиной. Чхве вздыхает, запрокидывая голову, и пытается успокоиться. Но не успевает и рта раскрыть, как несчастную хлипкую дверь сотрясает чужой кулак и не требующий прекословий рык. — Открой ёбанную дверь сейчас же.       Всё тело пробивает чистейший ужас, и ладонь хватается за пистолет сама собой. Молодой человек отползает от двери и истерично пытается опрокинуть один из подвернувшихся под руку ящиков, чтобы хоть как-то забаррикадировать внезапно ставшее слишком ненадёжное препятствие между ними. Забиваясь в противоположный угол не слишком просторного помещения, Чонхо зажимает рот трясущимися руками и понимает, что ему ещё никогда не было настолько страшно. Минги пытается сломать замок, настойчиво дёргая ручку, бьёт по двери ещё раз, доводя загнанного в угол аристократа до дрожи и панического удушья. Сквозь гомон собственного сердца он едва различает чужой хаотичный топот. Грохот поднимается в других комнатах. Сон роняет мебель, разбивает вещи и рушит всё, до чего только может дотянуться, пока Чонхо лишь крепче обхватывает своё единственное оружие обеими руками. Минги убьёт его. Застрелит, задушит, забьёт насмерть. Убьёт, не поведя и бровью, убьёт мгновенно, без раздумий, потому что его разум затуманен гневом, а сердце болью. Чхве перед собой тоже ничего не видит, в его голове лишь страх и единственное желание — выжить. Он выстрелит, если придётся.       Сон начинает выламывать дверь ногами. От души пинает хлипкие деревяшки, затем уходит в другие комнаты на поиск чего-то покрепче. Этого мнимого щита хватает всего на пять минут, затем по ту сторону проломанной двери уже виднеется разъярённое лицо некогда любимого человека. В его широкой и уже изодранной ладони блестит кухонный нож, который, однако, тут же выпадает из рук, стоит лишь взгляду зацепиться за поднятый пистолет. Чхве бледный, как сама смерть, и едва держится на ногах, смотрит пустым взглядом, пока по щекам градом катятся слёзы, размазывающие непонятно откуда взявшиеся на лице пятна крови. Это зрелище, наконец, отрезвляет подобно смачной пощёчине, и Минги отшатывается на несколько шагов назад, ужаснувшись собственному поведению. Он никогда не хотел срываться на Чонхо, никогда не желал ему навредить, но вновь не совладал с собственными эмоциями. Надеясь хоть что-то исправить, он плавно поднимает руки в воздух и смягчается в лице, снижая голос до мягкого успокаивающего полушёпота: — Чонхо, пожалуйста, давай успокоимся, мы оба погорячились… — но чужие глаза уже совсем не отвечают прежним теплом и всепрощающим пониманием. Минги больше не находит в них утешения, зато видит собственное отражение — монстр, внушающий лишь всеобъемлющий ужас. — Не подходи, — Чхве не кричит и не давится всхлипами, но его голос надломлен, как будто все связки разорваны в клочья. — Не трогай меня… — Чонхо, послушай…       Пытаясь сделать шаг вперёд, Сон мгновенно осознаёт собственную ошибку, едва успевая увернуться от выстрела. Ему просто повезло, что собеседник сейчас совсем не в том состоянии, чтобы думать о меткости. Аристократ, кажется, и сам пугается прозвучавшего оглушающего звука: его ноги подкашиваются, и он сам падает на колени, отползая к дальней стене комнаты. Минги от одного взгляда на него хочется взвыть от отчаяния. Сломанный и напуганный, Чхве был в шаге от бездны безумия, и рядом не было никого, кто мог бы удержать его от фееричного в неё падения. Тёмный боится навредить ещё больше, но не может просто стоять и бездействовать, поэтому вновь осторожно пытается приблизиться. Чонхо торопливо тянется подобрать выпавшее оружие снова, но Сон оказывается быстрее, ногой отодвигая пистолет в другую часть комнаты. Он опускается на пол напротив и сразу же тянет вжавшегося в стену молодого человека на себя, напоминая о том чувстве безопасности, которое Чхве раньше чувствовал только в его объятиях. Каждая клеточка тела Минги ощущает чужую дрожь, и у него самого уже начинают наворачиваться слёзы от разрывающего грудную клетку чувства вины. Он шепчет тихой мантрой «прости», покачиваясь взад-вперёд, дёрганными движениями поглаживает чужие волосы и неосознанно комкает сжимающимися то и дело пальцами его белую футболку, оставляя на ткани кровавые разводы. Но Чонхо больше ничего не слышит, не видит и не чувствует. Не отвечает на прикосновения, безвольной куклой свесив руки вдоль тела, не реагирует на судорожные извинения, не смотрит в чужое лицо. На мгновение Сону показалось, что человек в его руках и правда мёртв, но слишком уж громко свистит в ушах его никак не выравнивающееся дыхание. В эти мгновения он не может думать ни о чём больше: ни о Розе, ни о шкатулке, ни тем более о Сонхва. Всё это кажется таким глупым и незначительным, потому что самое важное и самое ценное прямо сейчас погибает на его глазах.       Но слух улавливает чьи-то отдалённые торопливые шаги быстрее, чем разум успевает осознать причину взметнувшейся тревоги. Тёмный одной рукой всё ещё прижимает к себе невменяемого Чхве, другой хватает пистолет, полубоком разворачиваясь к дверному проёму. Отстреливается от набежавших лебедей сколько хватает сил, пытаясь прикрывать собой самое главное, но приходится сдаться, поскольку за спиной тот, кем жертвовать нельзя. Как только оружие оказывается на полу, один из присланных Сокджином агентов — Чонгук, наследник клана собственной персоной — подходит вплотную. — Не убивайте его, — впервые за долгое время раздаётся хриплый голос Чонхо. Лебедь легко соглашается, однако оружие продолжает держать наготове. — Тогда скажи ему, чтобы не следил за нами. Пусть остаётся в этой комнате как минимум следующие пятнадцать минут. — Ты слышал, — шёпот ударяется в самое ухо, и Сон не противится. Он не хочет отпускать его, но понимает, что иного выбора уже не остаётся, если он желает сохранить за ним жизнь. Чхве отстраняется, и тот же агент помогает ему подняться. — Позволите хоть одному волоску упасть с его головы, — хрипло обращается к наёмникам тёмный, — и я разнесу весь ваш клан к чёртовой матери. — Ты уже и без того постарался, — звучит спокойный голос в ответ. Чонгук коротко осматривает разгромленную квартиру и неодобрительно качает головой. — Именно поэтому наши методы деликатнее. Передавай Сонхва привет.       Уже через пару минут в помещении воцаряется полное безмолвие. Минги не слышит даже собственного сердца, зато явственно чувствует, как вновь дотла сгорает только-только отстроенный им новый мир.

***

      Последние два пролёта Минги преодолевает уже почти кубарем. С верхних этажей штаба Розы до подземных сооружений можно было добраться только по лестнице, так как лифты по какой-то причине не были предусмотрены для всего здания в целом. Бегать и в обычные дни нужно было много, потому что от своего кабинета до подвальных камер спускаться приходилось частенько, как по мелким поручениям, так порой и по собственному желанию. Здесь клан обустроил хранилище контрабанды, оружия и заложников, а в почти полностью обособленном помещении, доступном только для высших позиций Розы, тёмные обустроили пыточные камеры. Сон привык находиться здесь — это было всего лишь частью его работы, однако сейчас каждая клеточка тела его содрогалась от одной мысли о болезненных криках неудачливых жертв. Потому что Уён предупредил его, по чью душу Сонхва и Хонджун вновь спускаются сюда, и знакомое имя в сообщении его абсолютно не обрадовало.       С момента их расставания, окончательного и бесповоротного, прошло всего лишь три месяца. Для Минги они пролетели единым мгновением, потому что с того самого дня, как Чонхо передал шкатулку своему новому союзнику, ни у кого из жителей Теневого города не было времени даже на один свободный вдох. Постоянные стычки и вооружённые столкновения, десятки спланированных операций, ни одна из которых не увенчалась успехом, и неутихающее раздражение со стороны Сонхва — всё изматывало до глубоких теней под глазами, однако здорово отвлекало от собственных душевных терзаний. Он почти ни о чём не думал, а всё свободное время занимал сном, потому об упущенном счастье практически не вспоминал. Но затем весь Ильвон сотрясла неожиданная новость: Ким Сокджин мёртв. И этот факт стал для главы Алой Розы мгновенным спусковым крючком.

«Хён, они нашли Чонхо.»

      Без своего покровителя Чхве был беспомощен. Чёрный Лебедь, слишком обескураженный внезапной потерей и пребывающий в трауре, перестал быть для аристократа надёжной защитой. Конечно же Пак отыскал его в мгновение ока, решив расквитаться за нарушенное соглашение. Узнав это, Сон будто с цепи сорвался, сразу же ринувшись на поиски своего босса, пусть и не представляя даже, как сможет уберечь Чонхо от незавидной расправы. Во всяком случае, он будет там. Он сделает всё, что будет в его силах, пусть даже придётся обменять их жизни друг на друга.       У входа в нужное крыло его встречает безмолвная статуя лучшей подруги. Йунхо, бесстрастно сверлящая взглядом стену, явно не собиралась освобождать проход, что было ясно по глазам, даже не дрогнувшим при приближении мужчины. Она обернулась на Сона лишь когда тот напрямую обратился к ней, рвано и сухо, пытаясь успокоить собственное дыхание после беготни по лестнице. — Уйди с дороги, — коротко командует он, но девушка не делает ни шага в сторону. Лишь смотрит на собеседника сначала серьёзно, потом, всё же смягчившись, больше сочувствующе. — Твой пропуск больше не работает, — кивает она на сжатую в дрожащей ладони карточку, одну из пяти, что могли послужить ключом от двери за спиной Чон. — Ты не войдёшь, Минги, прости. — Ты так же бы стояла, пытай там Ёсана? — у мужчины мгновенно вскипает кровь от подобного предательства. Он подходит вплотную, замечая, как дрогнули губы собеседницы. — Так нужно. Чонхо и мне дорог, но я не могу пренебречь своим предназначением ради него. Он пошёл против воли Города и должен поплатиться за это, — она пытается стойко ответить на чужой взгляд и совладать с подступающим к горлу комом из невнятных эмоций и сожаления. Минги больше не видит в ней человека, ради которого некогда готов был рискнуть жизнью. — Так вот кто рассказал Сонхва о шкатулке, — внезапный импульс заставляет усмехнуться, злобно и отчаянно. Йунхо пугается этой фразы и отступает на шаг назад, отводя взгляд в сторону. — Он доверял тебе, Йунхо, доверял даже больше, чем мне. Он рассказал об этом только тебе, потому что думал, что ты поддержишь его. Ты бы могла отговорить его, но вместо этого разболтала Сонхва. Хотя знала, что он убьёт его, ты осознанно обрекла своего друга на смерть. — Он не слушал меня! — чувство вины подкралось со спины и мягко обхватило в леденящие объятия. Она задрожала всем телом, отступая спиной к холодной металлической двери. Глаза её, ослеплённые страхом, ничего перед собой не видели. — Я пыталась сказать ему, пыталась предупредить, но он не послушал! Я не могла допустить того, чтобы он отдал шкатулку! — Если бы ты объяснила ему, что Сокджин просто навешал ему лапшу на уши, ничего этого бы не случилось. Ты могла хотя бы сказать об этом мне! Я бы убедил его, — он давит на Чон осознанно, зная, что она, как и он сам, слишком погрязла в этих мнимых понятиях о цели и предназначении. Марионеткам Сонхва не хватило сил одуматься вовремя, но сейчас, в полной мере ощущая эту жгучую боль от свершённых ошибок, он хочет, чтобы и собеседница прочувствовала её в полной мере. — Потому что ты не остановил бы его. Ты слишком любишь его, Минги, у тебя не хватило бы сил что-то ему противопоставить. Я сделала то, что должна была. — Что ты должна? Кому должна? Йунхо, ты совсем ничего не понимаешь? Тобой манипулирует Сонхва и твоя поехавшая семейка! — Я должна была защитить Город! — она отталкивает его, наконец опомнившись, и тоже начинает злиться, направляя полный гневной решительности взгляд в лицо тёмного. — Я считала это правильным. Сонхва должен был знать, что Чонхо предал его. — Потому что мы сами предали Чонхо, — в голосе Минги хладнокровной решимости не меньше. Пальцы уже обхватывают рукоять пистолета, целью которого становится испуганное лицо девушки. — Если бы мы остались на его стороне, он не пошёл бы на риск настолько отчаянно. Он бы понял, что даже такая жизнь стоит всего этого, потому что мы вдвоём остались бы с ним. Ты была его лучшим другом, и что в итоге? Даже сейчас ты не даёшь мне исправить то, что мы с тобой натворили. Так что я предупреждаю тебя: если не пропустишь меня внутрь, я уберу тебя с дороги сам. — Тебя ослепляют эмоции, — черты её лица выпрямляются, и Чон более не выглядит напуганной, скорее мрачной, но не готовой смириться. Она смело делает шаг вперёд навстречу оружию, однако затем взгляд её устремляется куда-то за плечо угрожавшего ей мужчины. — Опусти пистолет, — звучит знакомый низкий голос и щелчок спущенного предохранителя за спиной. Минги не оборачивается, чтобы понять, кто стоит за ним, однако всё равно кривовато усмехается. Ёсан всегда появляется в тот момент, когда Йунхо грозит опасность. — Давно нужно было тебя устранить, ещё во время первого инцидента с Чхве. — Рыцарь тут как тут, — рука Сона так и остаётся поднятой, как и взгляд продолжает упираться в последнее препятствие, отделяющее его от цели. — Какая романтичная история. Раз уж вы оба сдали нас с Чонхо, может, мне тоже стоит шепнуть пару ваших секретиков на ушко Хонджуну? Как он обрадуется наконец появившемуся поводу загнать нашего дорогого наследника в свой кабинет. — Тебе правда совсем жить надоело? — тон Кана непроницаем, но Минги эта ситуация даже насмешила бы, не торопись он так же сильно, как сейчас. — Это я у тебя должен спрашивать, святоша. Не боишься кары небесной? Всё-таки пистолет не абы на кого направляешь, а убийство чистокровных тёмных Город обычно просто так с рук не спускает. До конца жизни грех не замолишь.       Сон ждёт ещё некоторое время, затем слышит, как пистолет за его спиной плавно опускается, и сразу же протягивает руку в сторону, так и не оборачиваясь на подоспевшего гостя. Тот, поняв требование без слов, отдаёт свой пропуск, после чего коротко командует застывшей на месте Йунхо: — Отойди, пусть сам разбирается.       Девушка медлит, но твёрдый взгляд Ёсана её успокаивает. Она топчется на месте ещё какое-то время, лишь затем действительно отодвигается в сторону, Минги тоже опускает свой пистолет. Он потерял слишком много времени на эти бесполезные разбирательства, теперь нужно было нестись со всех ног, пока на Чонхо осталось хоть одно живое место. И он действительно в то же мгновение подскакивает к двери, торопливо прикладывая карту к считывающему устройству. Проход послушно открывается, и он мчится внутрь, предварительно запирая за собой вход, чтобы за ним никто не последовал.       В коридоре, соединяющем собой около пяти отдельных камер, удивительно тихо. Тёмный подходит к каждой двери поочерёдно, стараясь уловить хоть какое-то шевеление за одной из них. Затем звучный хлопок раздаётся из самого дальнего помещения, и Минги мчится в сторону звука, ещё несколько секунд справляясь с тяжёлой заедающей дверью. Его появлению никто не удивился. Пожалуй, даже более того: Сонхва ждал его, окинув подоспевшего мужчину лишь одним беглым взглядом. Чонхо и правда был здесь, усаженный на привинченном к полу металлическом стуле. Конечности зафиксированы чересчур крепко затянутыми верёвками, голова бессильно опущена. Однако он цел и почти невредим, взгляд ещё осознанный, что не могло не вызвать облегчения. Правда, угрожающая тень за его спиной особых надежд не внушала: Хонджун ждал приказаний, до тех пор послушным псом охраняя главную жертву всего переполоха. — Предупреждаю сразу, за каждое неподчинение он будет получать по удару. Дёрнешься в нашу сторону — Хонджун свернёт ему шею быстрее, чем ты моргнёшь, — голос Пака непроницаем. Он не смотрит в сторону Сона, но тот вполне понимает, что обращаются сейчас именно к нему. — А сейчас опусти оружие.       Минги косит взгляд на пистолет в своей руке, затем оглядывается на собеседников, улавливая их абсолютное нежелание идти на компромиссы. Однако даже не успевает допустить в разум первую мысль, как Ким смачно проезжается костяшками по скуле Чхве. Его затылок ударяется с лёгким звоном о спинку пыточного стула, и с губ срывается болезненный выдох. Тёмный тут же отбрасывает пистолет, на пару мгновений прикрывая глаза. Времени на размышления и сомнения в этой комнате у него не будет. — Руки за голову, — продолжает спокойно командовать Хва, Сон же мгновенно исполняет. — Теперь на колени и стой так. Не отворачивайся и не двигайся.       Это был метод Хонджуна, ответственного за дисциплину в рядах Алой Розы. Он ищейкой выискивал «слабые звенья» и приглашал каждого провинившегося к себе в кабинет на воспитательную беседу. Правда, оказавшись внутри, избранные неизменно сталкивались с ещё одним бедолагой, на страдания которого были обязаны смотреть до тех пор, пока не усваивали урок. Минги с Йунхо уже несколько раз проходили через это, довольно быстро поняв, что к подобному виду наказаний не привыкнуть, даже если пройти через него десятки раз. Уёну с Саном, отношения которых всплыли быстрее всех, досталось и того больше: их заставляли причинять боль друг другу собственными руками. Эффект это действительно оказывало, и Пак спускал Хонджуну с рук любые издевательства над собственными подчинёнными, хотя сам на дух не переносил ни физического насилия, ни даже вида крови, от которого каждый раз брезгливо поджимал губы. Главе клана требуется лишь одно: подчинение и продуктивность, чему мешают чувства, яркие и импульсивные. Чувства превращают послушных кукол в людей, а людям всегда было свойственно ошибаться. Оступаться, бороться против системы или жертвовать чем-то важным, бросаться на неоправданный риск и поступать необдуманно. Это всё слишком опасно для той хрупкой идеальной системы, построенной Сонхва, и потому он готов был пойти на всё, чтобы вытравить эти чувства из души каждого, на кого ему приходилось рассчитывать. Но сейчас это было чем-то иным, не просто попыткой выбить дурь из двух влюблённых голов. — Вот что случается, когда связываешься с Сокджином и его людьми, — глава неторопливо сдвигается с места и подходит к пистолету, что ещё минуту назад решительно сжимал в ладони Сон. Затем точно так же вальяжно возвращается на своё место у боковой стены, откуда его было бы видно всем присутствующим. — Он обещает исполнить любую твою мечту, убеждает, что ваша сделка будет честной и взаимовыгодной, а потом… пиф-паф.       Он небрежно, нетвёрдой рукой и совершенно не целясь, стреляет в сторону Минги. Пуля пролетает в значительном расстоянии от правого плеча, однако перед глазами успевают пронестись все мгновенья собственной жизни, сейчас кажущейся такой жалкой и бессмысленной. Тёмный дёргается всем телом, рефлексивно пытаясь наклонить корпус в сторону, но Хонджун исполняет уже звучавшее ранее предупреждение: костяшки рассекают губу встрепенувшегося Чонхо, потому что Сон, мгновенно застывший в одном положении, должен был оставаться неподвижным. Это была пытка для них обоих, но гораздо более жестокая, нежели обычное избиение — на кону теперь стояли их жизни. — Потому что он всегда исчезает, стоит ему заполучить то, что он хочет. Оставляет тебя на произвол судьбы, — Сонхва продолжает свою плавную речь и стреляет снова, к счастью, вновь промахиваясь. — Я предупреждал о последствиях, Чонхо-щи, так глянь, что происходит сейчас. Всё ещё не хочешь со мной сотрудничать? — Я ничего не знаю, — давя в себе всхлип, Чхве болезненно скулит одно это предложение, в бессилии сжимая маленькие кулачки. — Я правда ничего не знаю… — А если подумать внимательно? — Пак стреляет третий раз, и тут же Сон взвывает от боли, хватаясь за раненное плечо. Кровь быстро охватывает почти весь рукав, но у Чонхо нет возможности даже посмотреть на это: Хонджун снова бьёт уже несколько раз подряд. Затем следует короткая передышка, когда оба пленника, подняв расфокусированные от жгучей боли взгляды, пытаются посмотреть друг на друга и выровнять рваное дыхание. У Чонхо нет времени думать — Минги истекает кровью. — Я не знаю! Я отдал шкатулку Сокджину и видел только то, как он запирал её в своём сейфе. Возможно, он оставил её своему наследнику или кому-то ещё… — Нет. Думай ещё, — Сонхва командует коротко, уже поднимая оружие в очередной раз, но Чонхо начинает тараторить быстрее, чем мужчина успевает сделать новый выстрел. — Ким Намджун! Он был самым близким человеком к Сокджину, и если шкатулка не в его руках, то он точно должен знать, что с ней собирались сделать. У него в руках было завещание, когда я видел его в последний раз. Это всё, что я знаю… Пожалуйста, отпустите его.       Сон скрипит зубами, чувствуя на себе испытывающий взгляд босса, но глаз не сводит с избитого лица напротив себя, стараясь хотя бы не двигаться в меру своих возможностей, чтобы на нём не образовалось ещё больше синих и красных отпечатков. Тишина разрывает сердце ещё с полминуты, затем Хва неоднозначно хмыкает, всё-таки опуская руку с пистолетом. Чонхо с облегчением выдыхает и опускает голову, закрывая слезящиеся глаза. Всё могло быть и гораздо хуже. — Тебе повезло, — презрительным плевком теперь обращается к Минги Пак, — что ты успел завоевать авторитет в моих глазах. На этот раз, я надеюсь, ты усвоишь урок как следует. Забирай Чхве с собой, делайте что хотите, но если ты ещё хоть раз не выполнишь моего приказа — будешь сам копать для него могилу. — Так точно, босс, — хрипит, даже не заглядывая в лицо собеседника. Всё в таком же неподвижном положении он остаётся до тех пор, пока глава клана и его главный помощник не покидают помещение, а сразу же после хлопка двери — срывается с места, напрочь забывая о собственной боли.       Чонхо трясётся от боли, страха и рыданий, раздирающих глотку и лёгкие, но никак не вырывающихся наружу. Он смотрит сквозь Сона, пока тот торопливо развязывает чужие конечности непослушными пальцами и пытается бороться с тёмными пятнами, плывущими перед глазами. Кровью пропиталась уже половина рубашки, и на это смотреть не менее страшно, чем на лицо аристократа — Хонджун не оставил на нём живого места. Минги прижался бы губами к каждой ссадине и синяку, если бы не боялся принести ещё больше боли, от жалости и гнева кровь внутри вскипала за считанные секунды, но у него не хватало сил даже на мысленные проклятия в сторону Сонхва. Наконец расправившись с верёвками, оставившими красные следы на чужих запястьях, он падает головой на колени Чхве, потому что всё вокруг кружится до безобразия и от каждого мимолётного движения начинает тошнить. И тут же трясущиеся пальцы зарываются в отросшие крашенные волосы, успокаивающе перебирая серые пряди. Тепло от этих прикосновений, мурашками расползшееся по спине, притупило остаток боли, и Минги подумал, что готов был бы умереть прямо на этом месте. — Зачем ты пришёл, — тихо шепчет Чонхо, потому что громче говорить уже и не может. — Я же просил Йунхо остановить тебя. — Так это ты попросил её… — в ответ тёмный лишь усмехается, окончательно закрывая глаза. — Ты молодец. Теперь всё в порядке.       Если бы Йунхо не появилась в камере спустя несколько минут, возможно, они так и остались бы там, едва живые и истекающие кровью. Чон, напуганная длительным ожиданием и неизвестностью, примчалась сюда в то же мгновение, как увидела покидающих подвал Сонхва и Хонджуна. Только благодаря подруге они оказались в больнице в кратчайшие сроки, и только благодаря ней пришли в себя на следующий день. Хотелось думать, что всё было кончено. Однако каждый из них знал, что Город не оставит их просто так.

***

      Минги спрятал Чонхо у себя. В небольшой двухкомнатной квартире, в которой и сам появлялся всего раз в несколько дней. Чхве обустроился здесь довольно быстро, наладил работу из дома и не покидал этих иллюзорно надёжных стен без лишней необходимости. Самого Сона он почти не видел. Тот возвращался домой лишь изредка, и то глубокой ночью, как правило в окровавленной одежде или сопровождаемый сильнейшим запахом перегара. Если получалось, Чонхо притворялся спящим, чтобы тёмный просто отправился спать, а утром точно так же незаметно исчез вновь. Гораздо реже они виделись днём, обычно когда Йунхо прогоняла Минги из клубов в его выходные. В такие мгновения оба чувствовали себя как никогда паршиво, но поделать ничего не могли. Всё их взаимодействие сводилось к молчаливому сидению рядом, потому что даже разговаривать было не о чем: в жизни аристократа больше не происходило ровным счётом ничего, а о работе Сона не хотелось даже вспоминать лишний раз. Это была именно та жизнь, которой так сильно боялся Чхве раньше: вереница ничем не отличающихся друг от друга дней, настолько пустых, что порой начинало казаться, будто это всё странные шутки остановившегося времени. Он больше ничего не чувствовал. Ни счастья, ни облегчения, ни боли, ни отчаяния. Смотреть в лицо Минги стало невыносимо — ничего в груди больше не откликалось, сердце не ёкало от чужих прикосновений, а вся любовь, некогда заставлявшая без раздумий жертвовать абсолютно всем, дотла выгорела. Чонхо казалось, что он уже давно умер, потому что подобное состояние нельзя было назвать даже существованием. Порой не было сил просто подняться с кровати, и он не поднимался, оставаясь под тяжестью одеяла до самого следующего дня. Он сбрасывал все звонки Йунхо, и со временем звонить она прекратила. Он не старался поддерживать и без того невероятно редкие разговоры с Минги, и тот со временем перестал пытаться. Они ограничивались самым простым и формальным диалогом: «Как дела?» — «Всё хорошо». Вскоре у него почти окончательно пропал голос и, пожалуй, увидь его кто-нибудь сейчас, никто бы и не догадался, сколь талантливым он был певцом в не таком уж и далёком прошлом. Так и шло время, растягивая бесконечную пытку для окончательно сломавшегося призрака, но история его должна была закончиться рано или поздно. Сначала прервать мучения пытался сам Минги: он взял билеты на поезд, два в один конец, желая покинуть Ильвон раз и навсегда, начать новую жизнь, о которой мечтал некогда Чхве, но тот уже ничего не хотел. Затем Йунхо пыталась вдохнуть в него жизнь с помощью веры, того, что вдохновляло даже самых отчаявшихся меченых, но до религиозных обрядов ему дела тем более не было. Лишь потом, много позже, ему начали приходить смс со старого номера Сокджина. Чонхо не удивляло ничего из происходящего, ему было совершенно плевать, но Лебедь всегда знал, как добиться от него желаемого.

«Всё исчезнет, как только шкатулка откроется. Даже твоя боль и твоя память, всё прекратит своё существование.»

      Начатое дело нужно было довести до конца — это то, что он всегда твердил самому себе, но чему по итогу никогда не следовал. У Чонхо не было сил впутываться в это снова, но необычная формулировка чужого сообщения вспыхнула в его груди слабым огоньком надежды.       «Я умру?» — спросил он так, будто бы смерть являлась для него самой ценной наградой. Человек, присвоивший себе телефон предыдущего главы клана, ответил немного погодя:

«Я не знаю. Но я готов исполнить любое твоё желание, если ты узнаешь, как открыть шкатулку.»

      Очередные лживые обещания или сделка с самим дьяволом — значения не имело. У Чхве никогда не хватило бы духа завершить всё своими руками, потому что, даже если бы его душа была способна принять в себя всё вселенское равнодушие, он не смог бы оставить этот мир хотя бы из-за Минги. Тот продолжал бы спасать его раз за разом, прибегал за мгновение до блаженного забытия и выхватывал из рук смерти так, будто это являлось чем-то должным и непререкаемым. Минги никогда бы его не отпустил, сейчас Чонхо видит и понимает это ясно. Даже те месяцы, когда они пытались избегать друг друга или не имели возможности видеться — Сон оставался рядом незримой оберегающей силой. Её можно было почувствовать странной, порой спонтанно возникающей болью в запястьях, как будто нить судьбы, связывающая их, неожиданно затягивалась слишком крепко. Ему нужен был тот, кто его освободит. Не важно кто и каким способом, ему уже нет дела ни до чего. Хотелось просто покончить с этим, раз и навсегда.       «Сокджин» сказал ему, где можно раздобыть сведения, и Чхве, дождавшись очередного длительного отсутствия Минги, направился в указанное место без лишних размышлений. Это была небольшая лавка антиквариата и сувениров ручной работы, снаружи совсем неприглядная, как будто пытающаяся спрятаться от чужих глаз даже несмотря на наличие вывески. На двери не висело колокольчика, но сам скрип её петель был ужасно громким, и звук этот, неприятно режущий по ушам, предупреждал хозяина магазина о приходе гостей. Смуглый мужчина, ловко лавируя среди застеклённых полок с товарами, мягкой поступью проследовал за прилавок, а уже оттуда с доброжелательной улыбкой обратился к своему посетителю: — Добрый день! Рад приветствовать в лавке забытых историй. Чем могу помочь? — он не моргая следит за каждым мимолётным движением гостя. Его взгляд, пожалуй, даже слишком внимательный, из-за чего Чонхо ещё каких-то пару мгновений не решается подойти ближе. Однако, как только оказывается в паре шагов от собеседника, даже отвечает совершенно прямым и бесстрастным взглядом. — Здравствуйте, — тихо и хрипло отзывается Чхве, едва вспоминая, как люди вообще разговаривают. — Мне сказали, Вы можете помочь кое-что выяснить. — Тебя интересует информация? — хозяин понимающе кивает и дёргает уголком губ, открывая один из ящиков под тяжёлой столешницей. — Что-то конкретное? — Да. Способ открыть шкатулку. Вы должны знать, какую именно, — Чхве ведёт плечами, замечая, как мужчина застыл на целых три секунды, а затем вновь возобновил своё движение, выудив из ящика блокнот и ручку. — Значит Чхве Чонхо, — тут же догадывается владелец лавки. Чонхо не удивляется — возможно, этого человека уже предупредили о его приходе. — Сокджин умеет хорошо выбирать… Итак, ты знаешь правила этого места? — Нет, — молодой человек вздыхает, на мгновение прикрывая глаза. Конечно же, всё, в чём замешан Теневой город и особенно эта дурацкая шкатулка, навсегда останется недостижимым для понимания. Впереди, как подсказывала интуиция, его ожидала очередная головоломка. — Что я должен сделать? — Если хочешь получить что-то, нужно отдать нечто равноценное. Честный обмен, вот и всё, — мужчина улыбается легко и мягко, наслаждаясь каждым мгновением этого разговора, что с каждой секундой становился всё более странным. — Мне нужна информация, значит я должен рассказать что-то в ответ? — суть он уловил быстро. — Да. Но то, что ты получаешь, и то, что отдаёшь, должно быть равноценным, — вновь напоминает о важности этого пункта владелец. — И что же это может быть? — выгибает брови Чонхо в непонимании. Раньше ему казалось, что он хранит в себе огромное количество секретов, но теперь каждый из них неожиданно потерял свою значимость. — Тебе нужна информация о шкатулке, о сердце Города. Это то, что сделает его уязвимым перед тобой. Значит, ты должен отдать секрет, что сделает тебя уязвимым перед Городом. Всё довольно просто.       Чхве поднимает взгляд к лицу собеседника, несколько мгновений вглядываясь в чужие чёрные, необъятно тёмные глаза. Ему показалось, что смотрит на него далеко не человек, а именно то существо, которое люди и обозвали Теневым городом. Смотрит оценивающе и насмешливо, бросает вызов и снисходительно скалится, чувствуя свою полную власть над едва трепыхающейся жертвой. В груди — кажется, впервые за очень долгое время, — что-то закололо. Тревога или даже настоящий страх, затем дрожь волнения, а после — странное облегчение. Чонхо за раз выдохнул весь застоявшийся в лёгких воздух и опустил взгляд к небольшому клочку бумаги, что протягивал ему мужчина. Ровный квадратный лист, совершенно пустой. Это сосуд — внезапно мелькает в голове молодого аристократа мысль. То, что вместит его душу и жизнь, как только он выдаст свою главную тайну. Ручка оказывается под охладевшей ладонью сама собой. Пальцы обхватывают её мягко, но непоколебимо, и ровным почерком он выводит то, что столько времени не мог принять в себе сам: «Я меченый». — Интересно, — хмыкает хозяин, взглянувший на надпись лишь искоса. Как только Чонхо двигает листок в его сторону, его длинные смуглые пальцы тут же подхватывают и складывают тот пополам, пряча в нагрудный карман цветастой рубашки. — Этого достаточно? — Чхве откладывает ручку, чувствуя неприятное першение в горле. С каждым мгновением всё то, что он считал лишь выдумкой тёмных, становилось для него более явным и реальным. — Вполне, — собеседник кивает ободряюще и улыбается совершенно спокойно, как будто ничего страшного и вовсе не приключилось. Он на мгновение отходит от прилавка к одному из шкафов, створки которого были заперты на ключ. — Здесь есть то, что тебе нужно. Ты поймёшь, что нужно делать, когда придёт время.       В руках Чонхо оказывается потрёпанная временем записная книжка. Почерк в ней разобрать немного трудно, к тому же, на некоторых страницах чернила слегка растекались, но прочесть их при внимательном изучении было вполне возможно. Он пролистал несколько страниц, после чего вновь обратился к торговцу. — Могу ли я просто передать это другому человеку? — спрашивает он на всякий случай. В конце концов, эта книга была нужна в первую очередь его заказчику. — Можешь. Но это ни к чему, — мужчина в мгновение ока растворился где-то в стройных рядах своих ценных старинных товаров, так что Чхве мог слышать только его голос. — Да и разве тебе самому не интересно взглянуть на то, за что ты продал свою жизнь?       Чонхо вновь осмотрел миниатюрную книжицу в своих руках. Она пролежала здесь явно не одно десятилетие, но внешне даже не намекала на собственную ценность. Он задумался на мгновение, почему же, в таком случае, никто не открыл шкатулку раньше, почему сам Сокджин не пришёл сюда, когда ещё имел такую возможность? Вероятно, потому что не был готов продать свой секрет взамен на это бесценное знание. Впрочем, а обязательно ли это? Почему сам хозяин лавки не воспользовался информацией, что столько времени хранилась в его руках? Аристократ было хотел задать очередной вопрос, но голос мужчины, неожиданно возникшего прямо у него за спиной, остановил его. — Прочти, и всё встанет на свои места, — он добродушно улыбнулся и, положив руку на плечо своего посетителя, ненавязчиво подтолкнул к выходу из магазина. — Иначе за каждый следующий вопрос тебе вновь придётся платить.       Чхве не стал спорить. Прижимая полученную книжицу к груди, он неторопливо бредёт обратно в квартиру, которой так и не суждено стать для него родной. Теперь Город знает о нём, Город видел его лицо. До конца оставались считанные дни, но Чонхо не мог не улыбнуться. Сжимая в руках ключ от сосуда, хранящего сердце самого дьявола, он чувствовал, что наконец оказался на своём месте.

***

То, что известно Городу, известно и каждому его обитателю.

      С того момента не прошло и недели, но этого времени Чонхо хватило с лихвой, чтобы успеть как следует разобраться в происходящем. Теперь он явственно чувствовал, с каким пристальным вниманием за ним наблюдает нечто, готовое разорвать его бренное тело на кровавые ошмётки в любое мгновение. Оно имело голос, оно было живым: тяжело дышало над ухом по ночам и проникало в сны, когда Чхве мог их себе позволить. Если бы Чонхо ещё оставался в здравом рассудке, Город несомненно свёл бы его с ума. Но сейчас это казалось правильным. Обида на несправедливую жизнь превратилась в смирение, и чувства угасли совсем. Прочитав дневник, отданный ему в обмен на собственную душу, он успел побывать в поместье Чон и впервые принять участие в общей молитве среди других меченых, тех, с кем у него было гораздо больше общего, нежели с собственными родственниками. После оставалось лишь ждать, пока за ним не явятся. Сам аристократ со своим заказчиком больше не связывался, но в этом и не было необходимости. Слух о дневнике — Чонхо был уверен — достиг и Лебедя, и Розу одновременно, вопрос заключался лишь в том, кто первый успеет на него среагировать. Он не знал, в чьих руках сейчас находилась шкатулка (и была ли она вновь найдена вообще), но это также не имело значения. Без ключа сосуд — ничто, его силой больше никак не воспользоваться. Именно по этой причине Чхве всё ещё был жив — он и есть ключ.       Он сидел у окна на кухне, когда услышал хлопок входной двери. Это был Минги, вернувшийся в квартиру впервые за эту неделю. И то, что появился он здесь далеко не ради отдыха, можно было понять ещё по отзвукам его шагов. Тяжелая шаркающая поступь, угрожающая и нерешительная одновременно. В отличие от последнего их подобного столкновения, сейчас Чонхо не чувствовал страха, потому даже не обернулся на пришедшего, как только тот остановился в проходе. Усталый взгляд надавил на плечи, и молодой человек прикрыл глаза, пару мгновений собирая в кулак вялые мысли. Затем всё же заглянул в чужое лицо, мрачное и несчастное, и почему-то не смог сдержать мягкой улыбки. Чхве знает, какие указания дал Сону Сонхва, отчётливо видит пистолет, выглядывающий из-под пальто, и одним жестом головы даёт понять, что всё в порядке. Минги не становится легче, он боится даже начать разговор. — Чайник скоро вскипит, — аристократ плавно поднимается с табурета и подходит к собеседнику вплотную, чего не делал ни разу с момента переезда в эту квартиру. Его руки опускаются на широкие плечи тёмного и самостоятельно снимают с него пальто. — Снимай верхнюю одежду в прихожей, ладно?       Ответа не последовало, впрочем, его никто и не ждал. Чонхо неторопливо проходит до прихожей и вешает пальто на едва держащийся крючок, затем возвращается, подмечая, что Сон так и не сдвинулся с места, но не акцентируя на этом внимания. Сам подходит к кухонном гарнитуру, достаёт из шкафчика две кружки и с безмятежным видом принимается наливать в те чай. Минги нужно ещё немного времени, чтобы принять происходящее, и Чхве его не торопит. Тёмный оживает только когда чашки уже оказываются на столе перед ним. — Почему ты снова позволяешь им втянуть себя в это? — он выдыхает с жалобным хрипом, в его голосе лишь отчаяние и усталость. Чонхо вновь улыбается ему, как-то даже снисходительно, но продолжает стоять на месте, отчего-то не желая садиться. — Потому что так должно быть, — всё, что может ответить аристократ. Он пожимает плечами легко и непринуждённо, как будто этот ответ сам по себе является абсолютно исчерпывающим. — Что бы мы ни делали, всё случится так, как предопределено. — Тебе Йунхо мозги промыла? — по привычке, Сон пытается спрятать тревогу за злостью. Но он не может быть суровым даже если пытается — его собеседник слишком спокойный и мягкий, напоминающий о давно потерянном счастье. — Чонхо, прошу тебя, дай мне шанс всё исправить. Мы уедем отсюда, нас никто никогда не найдёт. — Город уже нашёл меня. Я не могу сбежать, — он качает головой плавно и усмехается подобной наивности, укладывая тёплые ладони на чужих щеках. В его глаза невозможно не засмотреться, но чем дольше Минги в них тонет, тем страшнее ему становится. В чужом взгляде не осталось ничего живого, ни одной человеческой эмоции. Всё утонуло в покорном смирении со своей участью. — Ты же говорил, что ты не веришь в это, — тёмный пытается ухватиться хоть за что-то, но отклика не следует. — Говорил. Но сейчас наконец узнал правду, — пальцы плавно очерчивают линию чужих скул, проскальзывают в волосы и успокаивающе массируют голову. Это как гипноз, которому Сон старается сопротивляться, но надолго его не хватает. Чужое смирение, подобно яду, просачивается под кожу. Минги тоже устал. — У нас с тобой такие роли. Закрой глаза и на мгновение представь, что всё это — простой спектакль. Ты не виноват в том, что происходит, ты не несёшь ответственность за то, что делаешь. Ты просто следуешь сценарию. — Такой сценарий я бы точно не стал играть, — Сон держится за собственный гнев сколько может. Чонхо гасит его вновь, а затем осторожно и ненавязчиво берёт чужую руку, укладывая ту на пояс с пистолетом. — Ты сам обвинял меня в том, что я не хотел идти против Сонхва. Сейчас я хочу, я готов к этому. Я даже убью его, если потребуется. — Ты убьёшь его, но не сейчас, — Чхве вздыхает, ни на мгновение не отстраняясь. Минги становится не по себе от этих слов. С каждой секундой он чувствует, что в человеке напротив остаётся всё меньше и меньше того самого Чонхо, которого он знал когда-то. В какой-то момент показалось, будто в чужом теле поселился сам дьявол. — Он не хочет, чтобы шкатулка была открыта. Поэтому послал тебя навсегда уничтожить ключ от неё. Дневник я сжёг, осталось тебе покончить лишь со мной, верно? — Ты правда знаешь, как открыть шкатулку? — Минги и слышать не хочет об указаниях, отданных ему главой клана. Тянет время, надеясь, что лебеди и в этот раз успеют вломиться в квартиру до того, как случится непоправимое. — Я знаю, как она откроется. И я знаю, что в ней лежит, — взгляд Чхве на мгновение расфокусировался. — Сценарий. Каждое мгновение твоей жизни, предопределённое Городом ещё задолго до твоего рождения. То, что видит Йунхо в своих снах. — И зачем он нужен? Чтобы узнать будущее? Всё это похоже на бред одного сумасшедшего, построившего вокруг своей тупой идеи целый культ. — Но ты ведь сам знаешь, что видения Йунхо сбываются. Ты чувствуешь, как Город наблюдает за тобой, и ты знаешь, что это правда, — улыбка плавно сходит с его лица и веки опускаются. Он чувствует, как под его пальцами ладонь Сона крепче сжимает пистолет. — И дело далеко не в знании будущего. Что оно даст, если ты не можешь его изменить? Сила шкатулки в том, что она предоставляет тебе возможность переписать прошлое. — И ты правда веришь в это? — Минги был знаком с безумием Ильвона как никто другой, но до подобных крайностей, пожалуй, ещё не доходил. Казалось, что Чонхо просто запудрили мозги, его руками выполнили всю грязную работу, а теперь безжалостно добивают остатки всего чужого стремления к жизни, которое некогда спасало и самого тёмного. — Да. Потому что в таком случае у нас ещё есть шанс на счастливый финал, — глаза его мертвы, но в них отражается свет едва выглянувшего из-за тучи солнца. — Минги, ты веришь мне? — Это безумие… — мужчина выдыхает резко и пытается отойти на шаг, но пальцы собеседника крепкими тисками сжимают кисть, не позволяя отвести ту подальше от пистолета, а взгляд пригвождает к полу. — Хён, доверься мне, — он шепчет, приближаясь к самому уху, обжигает кожу дыханием и заставляет колени подкоситься. — Лучше уже не станет… Ни у кого больше не осталось сил. Давай закончим это. Ты ведь уже делала так раньше.       Дрожащая ладонь вытаскивает пистолет и упирает его в живот вплотную приблизившегося Чхве. Его дыхание внезапно сбивается, и карие радужки начинают блестеть необычайно ярко, пока в уголках глаз скапливается влага. Сон старается не смотреть в его лицо, потому что иначе точно остановится на полпути. Чонхо был мёртв уже давно, Минги знал это, но внутренне отрицал, даже когда видел в его застывшем взгляде одну единственную мольбу: «отпусти меня». А отпускать не хотелось. Хотелось лишь бесконечно утешать себя, обещая обязательно найти способ вновь собрать свою любовь по кусочкам. За этими мыслями трудно было заметить, как Чонхо сломался окончательно. Возможно, это было простым проявлением эгоизма. Чхве исцелял его, прощал то, что не смог бы простить больше никто, дарил мгновения безмятженого счастья, о котором большинство обитателей Ильвона могло только мечтать, и Минги был так окрылён этим чувством, что совсем не замечал, как сам высасывает из источника своей эйфории ту самую жизнь. Если кто и был виноват в происходящем, то только он сам. И Чонхо вновь мстил ему за это. — Тебе страшно? — успокаивающий полушёпот вновь шелестит у самого уха. Тёмный закрывает глаза, пытаясь взять себя в руки, но губы, сжатые в тонкую полоску, тоже начинают предательски дрожать. — Мне тоже немного… Всё в порядке. Принять смерть от твоих рук гораздо приятнее. — Почему всё должно заканчиваться именно так?.. — верить и принимать это всё ещё не хотелось. Боль пронзила сердце до слёз, ужасно горячих и невыносимо горьких. — Это не конец, хён. Мы встретимся снова после того, как шкатулка откроется, — Минги не видит чужого лица, но чувствует, как с этими словами собеседник улыбается. Это единственное утешение, которое он сумел для себя найти: — В новом сценарии найдётся строчка и для нас.       Выстрел звучит спустя минуту. Сон ещё две долгие секунды стоит в полнейшей тишине, лишь чувствует, как крепко вцепились в его одежду чужие пальцы. Затем Чонхо издаёт первый жалобный хрип, борясь с нарастающей болью, и Минги роняет оружие, мгновенно подхватывая того на руки и вместе с ним осторожно опускаясь к полу. Гладит по голове, пытается успокоить глупыми обещаниями, что всё скоро пройдёт, пока сам сотрясается в бесшумном рыдании, губами прижимаясь то к остывающему лбу, то к окровавленным губам. Предсмертная агония стихает со временем, и Чхве слабеет, постепенно теряя всё больше и больше крови. Она пропитывает его белую рубашку, оставляя следы в форме крупных бутонов распускающихся роз. Вялая рука тянется к щеке, исполосованной дорожками слёз, но не достаёт. Минги перехватывает её сам, вновь прижимая к своим губам. — Ты же знаешь, что я тебя люблю? — внезапно усмехается умирающий не то наяву, не то уже в голове сходящего с ума Сона. — Знаю, — всё равно отвечает тот гулким шёпотом. — Тогда сделай для меня кое-что… — тёмный уже скорее читает по губам, нежели слышит чёткие слова. — Отомсти.       Минги понимал значение этого слова как никто другой, Чонхо даже не нужно было разъяснять свою просьбу. Мужчина кивнул пару раз, и тем самым позволил аристократу окончательно отпустить всё, что держало его в этом мире. Глаза его плавно тускнеют всё больше, пока не становятся совсем стеклянными. Он умирает, медленно и мучительно, ещё несколько минут, Сон не хочет отпускать его ещё следующую половину часа, встаёт только когда руки окончательно немеют от тяжести. Несёт остывшее тело на диван, а затем прощается и со своей квартирой, и со своей любовью, и со своей жизнью в последний раз. Совсем скоро его тоже не станет, но его скорбь и гнев похоронят в себе также и весь Теневой город.