С широко закрытыми глазами

                    Серое небо, серые крыши, вкрапления красного, жёлтого и зелёного — Коноха дышала влагой, оседавшей на губах. Повышенная влажность предсказуемо вызвала виток респираторных заболеваний, вызывая непрерывные вздохи от уставших ирьенинов. Заложив руки за спину, Цунаде мрачно смотрела на деревню, не узнавая её. Война проехалась по миру шиноби колесом с железными шипами, и те, кому повезло выжить, до сих пор сомневались в собственном везении. Пустые взгляды, дрожащие руки, бессонница, панические атаки, срывы — она видела всё это, считывала с лёгкостью, даже если стоявшие перед ней ниндзя молчали, уставившись в пол под ногами. Видела, потому что подобное состояние было слишком хорошо знакомо. Только Цукуеми, кажется, добило даже её.       — Ты придаёшь этому слишком много значения, — прошелестел сухой голос. — Внешних угроз пока нет, а люди, — тихий смешок раздался прямо над ухом, всколыхнув светлую прядь, — это легко восполняемый ресурс.       — У тебя всегда всё так просто, — с лёгким раздражением ответила Цунаде, рассматривая собственное лицо на скале. — Страшно подумать, что бы стало с Конохой, возглавь ты её.       — Хокаге? Химе, меня давно не интересует власть. Хотя ты права, я бы точно не стал переживать из-за нескольких тысяч убитых, учитывая победу.       — Скажи, в какой момент ты окончательно потерял способность сострадать? — Цунаде резко обернулась к Орочимару, пронзая пристальным взглядом. Тот не смутился, легко пожал плечами и тонко усмехнулся.       — Сострадание — не самое нужное качество для шиноби, тебе ли не знать. Зато я умный.       — Хитрый, — проворчала она.       — И гениальный.       — Везучий сукин сын.       — Можно и так сказать. — Орочимару обошёл её, встал за спиной и положил руки на плечи. — И всё-таки ты меня любишь.       — Говори себе это чаще, — хмыкнула Цунаде. — Просто ты последний, кто остался из моей команды. Считай, тебе в очередной раз повезло.       — Вернёмся к этому разговору как-нибудь в другой раз. — Его длинные пальцы с силой надавили на точки между позвонков, и Цунаде не сдержала тихий вздох удовольствия. — Хочешь, я выращу для тебя новое тело? Мне кажется, это скоро окончательно отработает свой ресурс.       — Спасибо, — пробормотала Цунаде, склоняя голову и подставляя шею, — но я не хочу переселяться в тело красивого мальчика.       — Хм, значит, ты считаешь меня красивым?       — Не тебя, а твоё новое тело.       — Конечно, это же большая разница, — усмехнулся Орочимару, усиливая нажим и с удовольствием наблюдая, как на белой коже проступают мурашки. — Так что тебя беспокоит? Ты бы не позвала меня без повода.       — Я ещё не решила, стоит ли тебе говорить, — пробормотала Цунаде, прикрыв глаза.       — Значит, повода всё-таки не было. И кто ещё будет говорить о том, что не испытывает ко мне никаких чувств, химе?       — Какаши, — устало выдохнула она, не желая вновь переводить разговор на скользкую дорожку старых подначек и древних двусмысленностей.       — Этот мальчишка? Из-за него ты так напряжена? — Орочимару сделал крохотный шажок и почти уткнулся носом в пробор на её голове. — Ты хочешь, чтобы он исчез? Не самый лучший материал для опытов, но мне всегда не хватало расходников.       — У него Мангекьё, Орочимару. И мы пока не можем найти способ, чтобы глаза окончательно прижились и не портили ему жизнь.       — Чтобы они не портили ему жизнь, достаточно просто достать их, — его дыхание обожгло затылок, пальцы скользнули по плечам к шее, поднялись выше, начиная неспешно массировать.       — Он тоже так сказал, — Цунаде вздохнула, смешавшись, — это не выход. У Наруто больше нет силы Мудреца Шести Путей, он не сможет вырастить новые глаза. А оставить одного из лучших шиноби без зрения — ослабить Коноху. Особенно сейчас, когда у нас такие проблемы с их численностью.       — А если он останется с Мангекьё, можно использовать его, как оружие, — горячим песком осыпался голос Орочимару. — Это тактика, достойная Хокаге.       — Нет! — резко бросила Цунаде, мотнула головой, сбрасывая его руки, и отошла на несколько шагов. — Ты знаешь, что я не могу с ним так поступить! И хватит уже отрабатывать на мне свои штучки с соблазнением! Я устояла перед Джирайей, не думай, что внезапно уступлю тебе.       — Я и не думал, — улыбнулся Орочимару, сверкнув жёлтыми глазами. — Простая помощь, химе, а сколько негодования. — Но Цунаде продолжала грозно смотреть на него, уперев руки в бока, поэтому пришлось нацепить самое невинное из набора лиц и покорно вздохнуть: — Хорошо, я подумаю, что можно сделать. Кажется, у меня сохранились образцы крови Учиха. Если нет — придётся отправить кого-нибудь на поиски. Кстати, какая стихия у Хатаке и Учихи, отдавшего свой Шаринган?       — У Какаши Молния. — Цунаде задумалась. — А вот про Обито я ничего не знаю.       — Узнай, — жестко бросил Орочимару. — И, кстати, я бы воспользовался помощью кого-нибудь из Яманака, чтобы заглянуть в его голову и узнать, что там творится.       — Я действительно старею, — пробормотала Цунаде, почесав лоб. — До этого могла бы и сама додуматься.       — Новое тело, химе, — подмигнул Орочимару, прежде чем развернуться и уйти.       — Змеюка. — Цунаде фыркнула, но не смогла сдержать улыбку.       

***

             Какаши не мог вспомнить, когда в последний раз ему было настолько паршиво. Непроходящая боль изматывала настолько, что он постепенно начал терять способность соображать, желая одного — отрубить себе голову. Боль была разной: пульсирующей, тянущей, режущей. Не было ни малейшей возможности привыкнуть к ней, каждый раз, когда казалось, что с этим можно жить, боль поворачивалась новой гранью, заставляя глухо стонать, стискивая виски. Или сжиматься в клубок, тяжело, рвано дыша, мечтая сдохнуть прямо здесь и сейчас. То, что у него начали дрожать руки, первым заметил Гай.       — Друг мой, ты пил без нас?       — Что? — очередной приступ на миг оглушил.       — Да ладно тебе, Какаши, не стоит стесняться того, что мы уже не можем оставаться такими же бодрыми после вечеринки накануне. — Гай шумно вздохнул: — Я жалею о том, что не ценил свою бодрость, когда весна моей юности цвела пышным цветом. — Он всхлипнул и вдруг толкнул Какаши в плечо так, что тот пошатнулся и едва не упал. — Так что не смущайся, что у тебя дрожат руки! Мои руки тоже дрожат, когда я слишком долго бегаю на них.       Какаши растерянно вытянул руку перед собой, чувствуя, как пальцы буквально ходят ходуном. Медленно сжал кулак. Нашёл в себе силы ответить с тихим смешком:       — Ты прав, Гай. Пожалуй, надо пересмотреть свою норму алкоголя.       Когда Гай ушёл, Какаши до глубокой ночи отжимался, не обращая внимание на заливающий лицо пот, стискивая зубы до хруста — от ускорившегося сердцебиения боль стала только сильнее. Будто хлынула в вены и разнеслась по телу, проникая в каждый его уголок. Дрожь не прошла. Она не стала сильнее, просто теперь всегда была с ним, и приходилось прятать руки глубже в карманы, когда Гай или Генма заглядывали навестить.       Он начал выходить в сад, постепенно расширяя территорию, которая теперь была неизведанной, дикой. Никакое воспоминание из детства не вписывалось в торчащие из-под земли корни, жесткие пучки прошлогодней травы, разросшиеся кусты — Какаши в упор не мог вспомнить, что здесь росло. Зато в саду легче дышалось. Ненамного, но всё же легче. Он ложился на землю, приникал ухом к земле, и пытался слиться с ней. Представлял, как растут корни, как в конце концов они прорастают прямо в него, медленно втягивают во влажную, рыхлую глубину, и он, наконец, получает долгожданный покой. Разве плохо, что из него вырастет дерево? Возможно, кто-то даже будет приходить к нему, чтобы вспомнить.       Сегодня Какаши дошёл до первого напоминания из прошлого — изогнутой яблони, древней, как Коноха. Смутные образы мелькали в голове: качели, тёплые руки, мелодичный смех, который, скорее всего, просто родился в его голове и никогда не звучал в жизни. Когда-то Какаши представлял, как его качает мама, хотя никогда не спрашивал у отца, было ли это воспоминанием или фантазией одинокого ребёнка.       Кора была влажной, покрытой коротким мхом, и он нежно погладил ствол, задумчиво улыбаясь. Странно, хотя он забыл об этой яблоне, именно встреча с ней подарила короткий миг спокойствия. Надежды. Лоб уткнулся в пахнущую дождём шершавость, руки обвили ствол. Какаши прижался к дереву, судорожно вздохнул, а в следующую секунду отпрянул, складываясь пополам — от резкого приступа боли его стошнило. Липкий пот выступил моментально, пропитав водолазку. Рука беспомощно взмахнула в воздухе, ухватилась за ветку. Под веками вспыхнуло ослепительно белым, словно мозг кто-то выжег в один момент, и теперь каждая искалеченная клетка восстанавливалась, пульсируя. Медленно распрямившись, Какаши глубоко вдохнул носом, выдохнул приоткрытым ртом, скривился и сплюнул — на губах осела желчь. Вернулся в дом, испытывая одно желание — лечь и больше никогда не вставать. Он уже добрался до спальни, когда услышал стук.       Только недавно отучил себя от попыток просканировать, увидеть чужую чакру. Слепой, ненужный. Бесполезный кусок дерьма. Стук повторился, кто-то был слишком настойчив, чтобы просто уйти. Генма и Гай кричали с порога, Цунаде, если заглядывала, то стучала так, что содрогался дом. Внезапный гость либо не знал его настолько хорошо, чтобы кричать, либо вовсе был не уверен в том, что стоило приходить. Какаши натянул маску, повёл плечами — промокшая ткань неприятно холодила кожу, и пошёл открывать. Уже у двери повёл носом, удивлённо нахмурился, не доверяя собственному обонянию.       — Ниока?       — Прости, я, наверное, не вовремя.       Лёгкий запах благовоний давно впитался в её кожу, а ещё от неё пахло растерянностью и… жалостью. Кислой, противной жалостью, от которой хотелось закрыться. Захлопнуть дверь прямо перед её носом.       — Что-то случилось? — спокойно спросил Какаши, не спеша впускать её в дом.       — Я только сегодня узнала, что ты не… что ты не можешь видеть. — Ниока вздохнула, и новая волна жалости окатила его с головы до ног, вызывая дрожь. — Прости, я тогда всё же обиделась на тебя, а ты…       — Ничего страшного. — Он позволил голосу изогнуться в улыбке. — Ты не знала. И я… хм, я всё же был груб с тобой.       — Я принесла хоккайдо. — Робость, с которой она это произнесла, дала понять, что Ниока близка к тому, чтобы сорваться с места и умчаться прямо сейчас в лес. — Если ты не против, может, мы выпьем чаю?       — Чаю? — Меньше всего ему хотелось сейчас поддерживать разговор с девушкой, с которой ему совершенно не о чем разговаривать. Он никогда не интересовался её жизнью, она не интересовалась его. Их отношения были сугубо деловыми: он платил, она давала. Неуместное любопытство и желание проникнуть в его душу всколыхнули внезапный приступ злости.       — Не думаю, что это хорошая идея, — наконец произнёс он, слабо качнув головой. Даже на такое простое движение она отозвалась тупой болью. — Прости, это не относится к тебе, просто сейчас я действительно не могу уделить тебе время.       — Понимаю, — вздохнула Ниока. В живот Какаши толкнулась корзинка, аромат свежей выпечки вызывал новый приступ тошноты. — Тогда оставь себе. Поешь потом.       — Не стоило… — начал было он, но Ниока уже вложила корзинку в его руку и отступила, зашелестев мелкими камушками у порога.       — Стоило, — зазвенел её голос. — Прости, мне не надо было приходить так. Без приглашения.       — Может, как-нибудь в другой раз. — Какаши положил ладонь на затылок, стиснул волосы, надеясь отвлечься от пульсации в черепной коробке.       — Да, конечно. Ещё раз прости.       Ниока не стала дожидаться ответа. Какаши слышал, как удаляются её шаги, и уже собрался было закрыть дверь и, наконец, лечь, когда услышал другую, знакомую поступь. Раздражённо вздохнув, он повернул голову и бесцветно сказал:       — Здравствуй, Сакура.       — Я помешала?       От неё не пахло жалостью. Скорее — любопытством, слабым, едва различимым. И таким же слабым ароматом зелёного чая. Какаши попытался представить её. Сложенные перед собой руки, упрямый взгляд, стиснутые в тонкую линию губы.       — У меня сегодня насыщенный день, — усмехнулся он наконец, посторонившись, чтобы впустить. — Прости. Из меня сегодня плохой собеседник.       — Вас ждёт к себе Цунаде-сама, — серьёзно произнесла Сакура, загремев обувью. — Сказала, у неё есть какие-то вопросы.       — И поэтому ты пришла лично, чтобы передать мне её просьбу? — удивился Какаши.       — Вообще-то я сама вызвалась, — вздохнула Сакура.       Продолжая держать корзинку, Какаши повернулся на голос.       — Я снова забыла вас навестить, — призналась она. Он едва сдержал улыбку, услышав досаду. Подумал, что сейчас, наверное, она отводит глаза и задумчиво грызёт щёку. — А ещё подумала, что вам, наверное, понадобится сопровождающий.       — Сакура, — Какаши терпеливо вздохнул, — у меня есть собаки, которые могут проводить до Башни Хокаге и обратно.       — Ну, это не самые лучшие попутчики, верно? — как-то слишком бодро сказала она и вдруг потянула за корзинку. — Давайте я отнесу это на кухню, потом проверю ваше состояние и, может быть, помогу привести себя в порядок.       — Я так ужасно выгляжу? — он позволил себе огорчиться, развёл руками, даже не пытаясь представить, как выглядит сейчас. Наверное, и впрямь ужасно.       — Вообще-то да, — веселье в голосе Сакуры зазвенело фальшью.       Только не жалей, прошу, только не жалей.       — У вас щетина торчит, из-за маски это выглядит жутко. Так что идите на кухню и ждите меня там.       — Сакура, только не говори, что собираешься меня побрить, — с притворным ужасом откликнулся Какаши, покорно отправляясь на кухню. Сакура прикусила губу, глядя, как он уверенно ступает по татами, тщательно выверяя шаги.       — Я умею держать в руках бритву, — донеслось ему в спину. Вскоре Сакура вернулась, поставила на стол какую-то ёмкость с водой, щёлкнула выключателем, и кожи коснулся тёплый электрический свет.       — Хм, Сакура, полагаю, с моей стороны будет невежливо спрашивать, откуда появились эти навыки.       — Вы вообще никогда ничего не замечаете, — проворчала она, останавливаясь напротив. Прохладные пальцы легли на щёки. Сакура не стала тянуть, просто спокойно спустила маску на шею и скептично цокнула. — Хм, а вы, кажется, и правда старик.       — Спасибо, — буркнул Какаши, потирая заросший подбородок.       — Может, оставим бороду на месте? А что, вам идёт.       — Тогда придётся отказаться от маски, а я слишком к ней привык. — Какаши вздохнул, смиряясь с неизбежным.       Запахло мятой, когда Сакура выдавила на ладонь пену для бритья, и он вздрогнул, почувствовав её ладони на лице.       — Хм, — задумчиво протянула Сакура, спустя три минуты напряжённого молчания, сопровождавшегося шелестом бритвенных лезвий по коже.       — Что-то не так?       — Нет, — она успела побрить одну щёку и теперь добралась до подбородка. — Возможно, вы не такой старый.       — Приятно это слышать.       — Нет, правда. Вы выглядите моложе, чем я думала.       — Надеюсь, это не стало для тебя неприятным открытием.       — Не знаю. Я ещё подумаю над этим. А сейчас замолчите и дайте мне закончить.       Какаши покорно замолчал, пытаясь отвлечься от мыслей, что это всё-таки дико унизительно. Что он не должен был позволять ей заниматься подобными вещами. Что он, в конце концов, способен побриться самостоятельно. Все эти мысли, подпитанные раздражением, вихрились в голове, пока она заканчивала и осторожными касаниями тёплого влажного полотенца вытирала остатки пены.       — Да, вы и правда совсем не старый, — наконец задумчиво произнесла она, отступив на шаг. — Вообще странно, что вы носите маску. Очень странно.       Он не ответил. Тихо вздохнул, почувствовав её пальцы на висках. Боль отхлынула так быстро, что он поначалу не понял, что произошло. Ровный ток чужой чакры заставил каналы загудеть от облегчения, временного, но такого долгожданного. Какаши зажмурился, боясь, что из глаз хлынут слёзы — так резко в них защипало.       — Как вы живёте с такой болью? — вдруг тихо спросила она.       — На самом деле она не такая страшная, как кажется. Я даже привык.       — Врёте. Врали в прошлый раз, и сейчас врёте.       — Сакура, не пытайся уличить меня во лжи, это бесполезное занятие.       — Я не пытаюсь, я уже уличила. — Сакура шумно вздохнула, лёгкое касание исчезло. Добавила тихо: — Это ваше дело, конечно. Может, вы скрытый мазохист.       — Может быть, — легко согласился он и слабо улыбнулся. — Спасибо. Кстати, думаю, сейчас мне хватит чакры на то, чтобы сложить печать и переместиться прямо в кабинет к Цунаде-сама.       — Вы не хотите прогуляться со мной?       — Хотелось бы поскорее покончить с неприятными процедурами. — Он снова улыбнулся, возвращая маску на место. Совсем скоро эта эйфория пройдёт, погружая в привычный мир, полный боли.       Сакура промолчала, но он отчётливо чувствовал её недовольство.       — Вы израсходуете слишком много чакры на перемещение. А она может вам понадобиться.       — Хм, видишь ли, — Какаши почесал затылок, повернув к ней голову, — я уже привык жить с её минимальным запасом, так что…       — Ладно-ладно, я поняла, — проворчала Сакура. — Давайте просто отправимся уже к шишо.       Какаши сложил печать, но за мгновение до того, как исчезнуть, отчётливо расслышал:       — Упрямый баран.       В кабинете было многолюдно. Какаши слышал дыхание как минимум четырёх людей, чувствовал их напряженные взгляды.       — Какаши, — подала голос Цунаде, и он тут же повернулся к ней, склонив голову. — Почему я даже не удивлена?       — Думаю, вы просто слишком хорошо меня знаете, Цунаде-сама. Бродить по деревне, натыкаясь на деревья — не самое приятное занятие.       — Садись, — вздохнула Цунаде, подтолкнув к нему стул. — Мне надо проверить одну теорию, для этого здесь присутствует Хината.       — Здравствуй, Хината, — тут же произнёс Какаши, глядя прямо перед собой. Сердце забилось, как сумасшедшее — неужели вот она, надежда, которую он почувствовал сегодня? Неужели они всё-таки нашли способ?..       — Кстати, скажи, какая стихия была у Обито?       — Стихия Дерева, — тут же ответил он, внутренне сжимаясь. Дерева. Как он мог забыть? Как можно совместить Дерево и Молнию? Судя по вздоху, Цунаде подумала так же. Он почти перестал дышать, когда Хината подошла и встала за спиной. Стиснул кулаки в карманах до хруста, когда она потрясённо прошептала:       — Цунаде-сама, там…       — Говори, это его голова и он имеет право знать.       — Там чакра с ума сошла, — сипло проговорила Хината. — От глаз два огромных сгустка, они блокируют чакру Какаши-сана и не могут заполнить его каналы, потому что его чакра попросту не пускает, она сгорает, но создаёт заслон. Я… я не представляю, как можно разбить эти сгустки, видимо, чакра Обито-сана копится постоянно, вне зависимости от использования глаз.       — Значит, надо выплёскивать её? — задумчиво проговорила Цунаде.       — Если он будет выплёскивать её, то умрёт от истощения, — подала голос Сакура.       — Примерно это я и ожидал услышать, — пожал плечами Какаши. — На этом всё?       — Что? — не поняла Цунаде.       — Я могу вернуться к себе, Цунаде-сама? Или вы хотите ещё поговорить о том, как сильно мне нужны эти глаза?       — Я не буду их удалять! — тут же воскликнула она.       — Это я уже понял, — горько бросил Какаши, поднимаясь. Обернулся к тому месту, где, по его мнению, стояла Сакура, тихо произнёс: — Спасибо, что помогла. — И исчез в белом облачке.       — Твою мать! — с чувством крикнула Цунаде. — И что нам с этим делать?       — Кровь Учих, клетки Первого Хокаге, немного мастерства и полное сотрудничество, — проговорил Орочимару, всё это время стоявший у окна. — И, конечно, терпение, которым Хатаке, судя по всему, не обладает.       — Вызовите мне Генму, пусть вернёт этого упрямца обратно! — рявкнула Цунаде. — Пусть в цепях притащит, если надо. Что за привычка — не дослушивать до конца?!              Какаши не надо было дослушивать. Он двигался быстро, механически, не задумываясь, туда ли переместился, ведь дом представил только по памяти. Повезло. Распахнув дверь, Какаши застыл в проёме, тяжело дыша, впился в дерево, царапая гладкую поверхность. Боль возвращалась, так щедро подаренная Сакурой чакра иссякала, уходила, как вода в колодце. Всю жизнь терпеть это? Ради чего? Если им так нужны эти глаза, пусть вытаскивают у трупа.       До коридора он добрался, сгибаясь пополам — чужая чакра, компенсируя временную блокировку, хлестала по нервам. Какаши тяжело дышал, цепляясь за стены, толкал перегородки, пытаясь по запаху найти комнату, в которую так и не смог заставить себя зайти раньше. Отчаяние лишало рассудка, когда он ввалился внутрь, упал на колени и выставил перед собой руки. Пополз дальше, задыхаясь от боли, пока не наткнулся на низкий столик. Потянулся к нему, выдохнул с облегчением, когда ладонь обхватила оплетённую кожей рукоять вакидзаси. Спокойствие пришло внезапно, окатило холодной волной. Какаши медленно выпрямился, сел на колени и расстегнул жилет.       — Ты что творишь! — грохнуло за спиной. На плечах повис Генма, обхватил запястье с клинком, который он даже не успел обнажить.       — То, что должен был сделать с самого начала! — бросил Какаши, не шевелясь. Устало выдохнул — пустота внутри разрослась до необъятных размеров, погружая в себя все эмоции.       — Всегда думал, что среди нас троих я больший идиот. — Генма, поняв, что Какаши больше не собирается ничего с собой делать, поднялся и дёрнул его за руку. Отбросил в сторону вакидзаси, застегнул на нём жилет. — Цунаде-сама хочет тебя видеть.       — Чтобы в очередной раз сказать, что я нужен ей живой? — бесцветно спросил Какаши.       — Чтобы сказать, что выход есть! — рявкнул Генма, крепко его обнимая, прежде чем сложить печать.                     — Ты пытался сделать что?! — от ярости в голосе Цунаде все присутствующие наверняка вжали головы в плечи. Какаши даже не пошевелился.       — Думал, что волен распоряжаться собственной жизнью. Вижу, что я ошибался.       — Идиот, — прошипела Цунаде. Какаши равнодушно пожал плечами. — Я просила тебя дать время, думаешь, просто так? Думаешь, мне просто нравится издеваться над тобой?! За кого ты меня принимаешь, Какаши?       Какаши упрямо молчал.       — Орочимару сказал, что сможет помочь. Помочь, слышишь? Это всё временно! Не думала, что ты так быстро сдашься.       Какаши дёрнулся, как от удара, но ничего не ответил.       — Что ж, — Цунаде устало вздохнула, — я вижу, что сейчас ты психологически нестабилен. В этом есть и моя вина, надо было с самого начала приставить к тебе медика.       — Хотите запереть меня в лаборатории для опытов? — равнодушно поинтересовался Какаши.       — Хотела бы, но это будет жестоко даже для такого идиота, как ты. И, несмотря на весь твой идиотизм, ты представляешь слишком большую ценность для Конохи. Так что уверена, что все присутствующие со мной согласятся — с сегодняшнего дня будешь под присмотром Сакуры. Она переедет к тебе.       — Что?! — вырвалось у Какаши прежде, чем он успел подумать. — Мне кажется, это вы не в своём уме, Цунаде-сама!       — Как ты!.. — Цунаде задохнулась от возмущения. Коротко рявкнула: — Все вон! А теперь повтори, что ты только что сказал.       — Я не понимаю, чем вы думали, когда предложили это, — холодно процедил Какаши. — Вы хоть понимаете, как это отразится на её репутации?       — Нашёл время думать о репутации, — ехидно протянула Цунаде.       — Вы не можете с ней так поступить, — прошептал Какаши. Даже боль на время отступила, пораженная не меньше, чем он. — Что будут говорить люди, когда узнают, что она живёт со мной?       — Ничего не будут говорить, потому что всем объявят причину, по которой она рядом. Тебе требуется постоянная квалифицированная медицинская помощь. Всё. К тому же, кто, как не бывшая ученица, станет помогать своему учителю? Уверена, все найдут это правильным.       — Я не нахожу, — тихо сказал Какаши. — Для меня это неправильно.       — Смирись. Решение уже принято.       — Может, вы ещё и в мою постель её положите, чтобы у меня появилось желание жить?       — Сделаю вид, что этого не слышала.