С широко закрытыми глазами

                    Кутаясь в плед, Сакура сидела на энгаве и неотрывно следила за тренировкой Какаши. От тёплого дыхания ворсинки стали влажными и неприятно холодили кожу на подбородке, кончики ушей замёрзли, но она не шевелилась, лишь изредка ускоряла ток чакры, согреваясь. Следить за тем, как двигается Какаши, можно было вечно. Слаженный, идеальный механизм, каждая мышца, каждое сухожилие которого повинуются мимолётному сигналу мозга. Сакура пришла тихо, незаметно, в движениях Какаши ничего не изменилось — хотелось верить, что он не услышал. Она не собиралась его прерывать, только посмотреть и, если обнаружат, сказать, что решила перенять опыт. Опыт. Когда-нибудь она сможет до конца понять, как много между ними различий, как много вершин, которые никогда не покорятся ей и давно покорились ему.       А ещё Сакуре было необходимо видеть его привычным: собранным, напряженным, стремительным, чтобы спуститься на землю и вспомнить, что это по-прежнему Какаши. Не внезапно пришедший в её жизнь парень, который целует так, что кружится голова. Какаши, взрослый, серьёзный, часто далёкий и также часто задумчивый. Никого не пускающий внутрь, запертый на сто замков, которые прячутся за милой улыбкой и лёгким, небрежным хмыканьем. Тот, кого нельзя недооценивать и перед кем нельзя расслабляться. И этот Какаши её целовал.       Когда Сакура проснулась, постель была пуста и уже успела остыть. И произошедшее вчера моментально потеряло искрящийся налёт счастья, окунув в реальность. Они целовались. Она осталась в его постели. Они теперь… вместе? Сердце замирало, слегка покалывало в пальцах ног — как на краю пропасти. Сакура могла броситься вниз и остаться в живых. Могла и хотела, но инстинкт самосохранения удерживал на месте, не давая сделать последний шаг. Происходящее перестало быть чем-то лёгким, небрежным, тем, от чего можно отмахнуться и сделать вид, что ничего не произошло. Какаши уже давал шанс отступить, и, что-то подсказывало, больше она не получит ни одного.       Шаг навстречу, который он сделал первым, говорил так много, что это пугало. Сакура не знала, как относиться к своему новому статусу в его глазах: из ученицы, друга и сокомандницы она стала человеком, которому позволено быть рядом. Рядом по-настоящему. Какаши подпустил её так близко — ближе просто некуда. Сакура никогда не бежала от ответственности, и всё же сейчас боялась представить, сколь многого он от неё ожидает. Она выбрала мужчину, не мальчика, и теперь не знала, что делать дальше. Как себя вести, чтобы не разочаровать. Смелость растворялась под натиском сомнений и страхом неизвестности. Игра, которую она, сама не понимая, начала, превратилась в реальность, где проблемы становятся взрослыми, а страхи перестают казаться надуманными.       Сакуре отчаянно хотелось верить, что Какаши, которого она узнала за последние месяцы, близкий и почти понятный — это он настоящий. И всё же взгляд обращался к перетекающему из стойки в стойку воину и не находил мягкости или расслабленности. Сакура была готова поклясться — глаза тоже были бы похожи на стальные клинки. Неужели этот человек выбрал её, выбрал окончательно и бесповоротно?.. Это волновало и вызывало восхищение, но не избавляло от страха.       — Ты замёрзнешь, Сакура, — раздался укоризненный голос над головой. Сакура посмотрела вверх и невольно улыбнулась: Какаши рядом, по-птичьи склонив голову на бок. Растрёпанные короткие волосы шевелил ветер, дыхание вырывалось густыми облаками пара.       — Вы сразу поняли, что я здесь?       — А как ты думаешь? — Какаши выпрямился, сложил руки за спиной и принюхался. — Будет буря.       — Да? — Сакура вытянула шею, всмотрелась в небо над верхушкой старой яблони: серое, однообразное, ни намёка на то, что погода переменится. Но доверять чутью Какаши она давно привыкла, поэтому не стала спорить. Оперлась о протянутую руку, поднялась и не сдержала улыбку, когда его пальцы прошлись по ладони.       Но в доме вдруг застеснялась. Бросила быстрый взгляд снизу-вверх, пытаясь отыскать уже знакомого Какаши, но он словно забыл о ней, нахмурился. А может, наоборот, не забыл, а вспомнил? Сакура мягко убрала ладонь, щёлкнула чайником и с преувеличенной бодростью спросила:       — Какие планы на день?       Какаши шумно вздохнул, опустил голову и тихо спросил:       — Что-то не так? Ты напряжена.       Напряжена. Конечно, она была напряжена, а как ещё прикажете себя вести, когда разрывает от желания броситься на шею и забиться под стол, сделав вид, что ничего не происходит? Сакура понимала, с чем могут быть связаны внезапные перепады настроения, но от понимания становилось только хуже. Она всё испортит, обязательно испортит, а он разочаруется.       — Я боюсь, — всё-таки выдохнула Сакура, подходя ближе. Зажмурилась, уткнулась лбом в его грудь, в глазах резко запекло, когда его руки плавно обвили, пальцы пробежались по позвонкам и зарылись в волосы на затылке.       — Я тоже, — признался Какаши. Хмыкнул в её макушку, она почувствовала, как шевелятся губы, когда он говорит: — У меня никогда не было ничего… подобного. Если ты понимаешь, о чём я.       — Понимаю, — кивнула Сакура и, осмелев, обняла в ответ. Пробормотала с тихим смешком: — Выходит, будем учиться вместе.       Они завтракали в уютном молчании, а когда начали убирать со стола, поднялся ветер. К обеду повалил снег, отсекая от внешнего мира, на что Какаши довольно улыбнулся и пробормотал:       — Сегодня до нас точно никто не доберётся.       От этих слов в груди Сакуры сладко заныло, но, вопреки её ожиданиям, Какаши не обрушился на неё с поцелуями, а просто сел на диван и включил телевизор. Увидев это, Сакура оторопела: не то, чтобы хотела слишком спешить, но вид мирно переключающего каналы Какаши, снявшего повязку и теперь морщившего лоб, прислушиваясь к звукам, всколыхнул раздражение. Значит, вот как он видит отношения? Она решительно забралась с ногами, придвинулась под его бок, и он тут же обнял, не прекращая щёлкать пультом.       — Надо же, они решили рассекретить свои разработки? — удивился Какаши. Сакура нахмурилась: по телевизору рассказывали о последних достижениях Ивагакуре, и Какаши беззвучно фыркал на каждое восторженное восклицание ведущего, добавляя что-то вроде: — Ну да, очень свежая информация… конечно, мы добыли эти сведения десять лет назад… они правда выдают это за новые изобретения в гендзюцу?..       Сакура молча сопела, ненавязчиво поглаживая его шею у линии ворота серой майки с длинным рукавом. Бесполезно. Какаши не шевелился, с явным интересом слушая, по его же словам, бред. И видимо собирался провести так весь день. Закатив глаза, Сакура недовольно посмотрела на него.       — Вы говорили, что хотите учиться, — наконец сказала она.       — Что? — Какаши повернул голову. — О, прости, Сакура, я отвлёкся. — Он улыбнулся и, несмотря на закрытые глаза, в их уголках собрались до боли знакомые морщинки. — Совершенно неподобающе, согласен: забыть о девушке, которая сидит рядом. Боюсь, моих навыков в общении недостаточно, чтобы разобраться во всех тонкостях…       Да он намерено меня провоцирует! — мелькнуло в голове. Сакура зловеще улыбнулась, подалась вперёд, привстав на коленях, и прошептала в губы:       — Я помогу разобраться.       Какаши откликнулся сразу, перехватывая инициативу. Сакура мимолётно подумала, что он прячет губы нарочно, ведь они созданы для поцелуев, а потом мысли испарились. Его руки неспешно блуждали по спине, поцелуи становились глубже, жарче, но, когда Сакура перекинула через него ногу, Какаши остановился, перехватил за талию и решительно посадил рядом.       Не давая возразить, поднёс руку к губам и медленно вобрал выпирающую костяшку. Так же медленно перешёл ко второй, и Сакура окончательно подавилась возмущением, потому что смотреть на то, как он обхватывает кожу, как смыкаются и размыкаются его губы, хотелось бесконечно. От каждого касания под кожей вились тёплые ленты, устремляясь по венам к груди. Дыхание участилось, стало поверхностным, когда Какаши перевернул ладонь и согрел запястье, продвигаясь влажными поцелуями к сгибу локтя, с тихими, интимными звуками отрываясь от неё. Кровь грохотала в ушах, Сакура невольно прикрыла глаза, откинула голову набок, чувствуя тихие выдохи у ключиц. Беззвучно ахнула: кончик языка очертил их, упал в яремную ямку и продолжил свой путь дальше. Она повернулась к нему, послушно оставаясь на месте, пока губы скользили по второй руке, наконец остановившись на последней костяшке. Не успела перевести дух — он поцеловал сразу глубоко, жадно, вынуждая вцепиться в плечи, позволяя уложить себя на диван. Вес его тела на ней, блуждающие по рёбрам, спине, животу руки, тяжелое дыхание заставляли плавиться, таять, неосознанно выгибаясь. Какаши коротко прикусил шею, поднялся к подбородку, поцеловал и… выпрямился. Сел на колени, протянул руку и погладил её живот раскрытой ладонью. Слегка сжал пальцы, отпустил и отвернулся, откинувшись на спинку дивана.       — Ты видишь отношения такими, Сакура? — глухо спросил он, и ладонь, только что касавшаяся её, сжалась в кулак.       — И такими тоже, — прошептала она, поправляя одежду и садясь рядом. Она сделала что-то не так? Вела себя слишком расковано? Всё-таки разочаровала?       — Завтра начинается третий этап. — Какаши тяжело вздохнул, скривил губы, то ли пытаясь улыбнуться, то ли выражая своё отношение к опытам Орочимару. — Цунаде-сама верит, что больше не понадобится.       — А вы… ты? — Сакура запнулась, подумав, что для «вы» они общаются слишком тесно. А для «ты», может, недостаточно?       — Я не знаю, чему верить. Может, всё будет именно так. Может, всё окажется напрасным.       Сакура никогда прежде не задумывалась над отношением самого Какаши к экспериментам. Вера в шишо была непоколебима, даже тени сомнений не возникало. Но ей было просто смотреть на всё со стороны, тогда как Какаши испытывал на себе то, о чём вслух никогда не говорил. И навряд ли когда-нибудь расскажет.       — Ты не веришь, правда? — наконец решилась спросить Сакура.       — Не верю? — на этот раз он точно усмехнулся, и уголок шрама тут же подскочил вверх, к нижнему веку. — Глупо отрицать, что в этом есть толк. — Какаши повернул голову, и улыбка смягчилась: — Я смог увидеть тебя.       — Это не самое главное. — Сакура невольно смутилась и опустила глаза, словно он мог заметить лёгкий румянец.       — Для меня — одно из самых.       — Одно из?       — Ну, — Какаши почесал затылок, — думаю, что вернуть зрение мне бы тоже хотелось. Может, чуть меньше, чем снова посмотреть на тебя в снегу.       — Я вызову снег, когда вы прозреете, — Сакура снова перескочила на вы, даже не заметив. — И тогда можете смотреть, пока не заболят глаза.       Какаши медленно кивнул, обдумывая эту идею. Потом протянул руку, притягивая Сакуру к себе и устраивая на своей груди.       — Передача всё-таки интересная, давай послушаем, люди же старались.       — Старались, рассказывая то, что давно известно другим деревням?       — Хм, не думаю, что это известно другим деревням, Сакура. Видишь ли, большую часть этой информации я добыл для Конохи лично и сомневаюсь, что она была известна большей части наших шиноби. Многое до сих пор лежит в архиве и в ближайшее время точно не увидит свет. А то, что рассказывают по телевизору, после войны перестало быть секретом.       — Когда вы станете Хокаге, вы мне покажете эти документы? — Сакура упёрлась острым подбородком в грудную клетку, и Какаши слегка поморщился.       — Разве я сказал, что стану Хокаге?       — Конечно станете! Разве может быть другая кандидатура, когда мы можем получить Хокаге с Мангекьё?       — Ты говоришь так, чтобы заранее войти ко мне в доверие и потом беззастенчиво этим пользоваться?       — Ну-у, — протянула Сакура, — вы уже обещали мне показать архив.       — Обещал? Ты уверена?       — Уверена. К тому же, — она потёрлась носом о шею и шепнула прямо на ухо: — Я уже вошла в доверие, разве не так?..                     Так, — согласился про себя Какаши, крепче прижимая её к себе. Всё было так: он открылся, не раздумывая, не сомневаясь, и запрещал сомневаться сейчас, хотя это было сложно. Да, успел привыкнуть к ней рядом, согреться, потянуться. Пусть и не строил пока далеко идущих планов, но и утверждать, что это — прихоть, уже не мог. Сакура была с ним, была в нём, стала практически неотъемлемой частью, отними которую — станет больно. И всё же эта часть ему не принадлежала, и Какаши сомневался, что будет принадлежать хоть когда-нибудь. Будет ли это необходимо ей. Будет ли это необходимо ему. Если вернётся зрение, всё изменится. Уже скоро он перестанет нуждаться в её помощи, даже сейчас собственная чакра копится быстрее. Почти незаметно, но можно почувствовать знакомое покалывание поверх её, ставшего уже родным. Какие тогда будут причины для того, чтобы Сакура осталась? И надо ли будет останавливать, если захочет уйти?       Какаши не умел уговаривать и ненавидел навязываться. Между уйти или остаться всегда выбирал уйти, так проще. Кстати, никто никогда не упрекнул за это решение, наоборот, встречая редких женщин, встречи с которыми затягивались чуть больше, чем на один раз, он слышал только слова благодарности, часто заканчивающиеся:       — Если бы тогда не ушёл, не знаю, где бы я сейчас была. Точно не замужем. Так что спасибо, Какаши.       Эти слова всегда подтверждали правильность сделанного выбора, избавляли от сомнений и напоминали, что семья — это роскошь для шиноби его уровня. Семья с Сакурой тоже звучала фантастично, но он и не думал об этом. Проблема была ближе, гораздо ближе — окончание экспериментов Орочимару. Конечно, они не закончатся сменой Стихии, гораздо больше пугали опыты с клетками Хаширамы, но если раньше Какаши думал, что пройдёт любое испытание, лишь бы снова прозреть, то сейчас думал о том, чтобы остаться слепым. Хотя бы ненадолго. Задержать то, что получил сейчас в подарок, насладиться, а потом вернуться к жизни, в которой не будет места для чужого тепла.       Отобрав у него пульт, Сакура нашла какой-то фильм, принесла плед и коробку с печеньем, заварила чай и теперь лежала перед ним. Тепло её кожи окутывало его, мягкие волосы щекотали нос. Какаши слышал, как стучит её сердце, слушал дыхание и невольно подстраивался под него, стараясь дышать в такт. Прогнал из головы все мысли до единой, оставив пустоту, заполненную ею. Если бы мог: запомнил каждое мгновение этого дня, сохранил в памяти, чтобы доставать, когда станет совсем паршиво. Запах зелёного чая, бьющий прямо в нос, и вплетающийся в него, слабый — сдобного печенья. Ощущение её бедер, прижатых к его, и мягкость груди, которой он едва касается подушечками пальцев, боясь положить руку дальше. Собственное напряжение, от которого поджимаются мышцы, а в паху покалывает. Контроль, который приятно осознавать. И недоверие — это ведь Сакура.       Сакура, которую он больше никогда не сможет ассоциировать с двенадцатилетней девочкой. Образ которой соткался из ярко-розового с белым, из воспоминаний об улыбке и выражении глаз, о мимике, вроде бы изученной до мелочей и досадно забытой. Стройная, округлая, мягкая и твёрдая, сильная. С гладкой кожей и пушистыми волосами. С губами, от которых не хочется отрываться. Сакура-почти-женщина, опасная, влекущая, запретная и горько-сладкая. Повинуясь порыву, Какаши поцеловал шейный позвонок чуть ниже линии роста волос, шумно потянул воздух, зарываясь носом в затылок, и крепко прижал к себе. Сакура тут же заёрзала, устраиваясь удобнее, хотела что-то спросить — он почувствовал, как приподнялась грудная клетка. Передумала. Накрыла его ладони своими, нежно погладила и снова потянулась за печеньем.       Он хотел изучить её всю, каждый миллиметр тела. Нарисовать губами, почувствовать кожей. Каждый изгиб, каждую шероховатость. Испробовать её на вкус, наверняка терпкую. Оказаться глубоко внутри, слиться, растворяясь в тихих стонах. Он всё же мечтал, неосознанно, мечтал и не мог остановиться. А ночью, прислушиваясь к спокойному дыханию, повторял, что через несколько дней снова вернётся сюда, и она снова будет рядом. У них обязательно будет время.       

***

             — Отлично выглядишь, Какаши!       Уже по одному возгласу, громкому, бодрому и фальшиво воодушевленному можно было догадаться, что ничего хорошего сегодня не ждёт. Какаши внутренне содрогнулся, сохраняя невозмутимый вид, пока Цунаде вела в знакомое помещение, пропитанное запахом крови, металла, химических реагентов и чужих амбиций. Тошнить начало уже у двери, паника взвилась, сжала лёгкие. Бежать отсюда. Бежать, не останавливаясь. Он больше не выдержит, не может больше. Сердце застучало быстрее, постыдная слабость разлилась по телу, и последние шаги до уже знакомого стола Какаши проделал механически. Коснулся холодной поверхности, сглотнул и, не давая себе передумать, начал раздеваться.       — Это в последний раз, Какаши, — тихо сказала Цунаде. Он поморщился — хорош, как на ладони.       — Вы не можете быть уверены, — так же тихо ответил, не желая опровергать очевидный страх.       — Давать гарантии не в моих привычках. — От шипения прямо у правого плеча Какаши дёрнулся. — Но я бы хотел услышать спасибо, когда всё закончится.       — Я тебе такое спасибо устрою, змеюка! — раздался треск ткани, глухой хлопок и приглушённое, почти обиженное «Ай!», над природой которого Какаши непременно задумался бы, не будь так занят. Как можно скорее избавившись от одежды, он покорно лёг на стол, вытянулся и замер. Цунаде быстро затянула ремни и почти сразу вонзила в вену иглу. Какаши глубоко вдохнул, медленно, через рот выдохнул и приготовился. Началось.       Сегодня всё было иначе. Родная, привычная Молния, казалось, окончательно сошла с ума, огрызаясь и уступая натиску Ветра. Вены вздувались, лопались, чакра неконтролируемым потоком неслась по телу, и Какаши не мог отличить: своя, чужая, Сакуры, Цунаде, стоявшей над ним. Темнота обступала, только два багровых колеса крутились прямо перед ним, постепенно приближаясь, поглощая. Какаши пытался убежать, но не мог двинуться с места. Колёса обжигали, заставляя кожу пузыриться и тлеть. Бесконечно, поглощая, пронзая тело тысячей голубых разрядов. Он больше не мог кричать, только сипеть, раскрывая безгубый рот. Первое дыхание ветра заставило каждый обнажённый нерв вспыхнуть, пронзая болью. А потом он, наконец, окончательно провалился в темноту.       — Мне это не нравится, — пробормотала Цунаде.       — Ты всегда это говоришь, химе, — равнодушно отозвался Орочимару. Он только что набрал полную пробирку крови Какаши и теперь возился с пустыми, аккуратно их наполняя.       — Ты всё ещё обижаешься? — Цунаде повернулась на стуле, приподняла бровь и хмыкнула, заметив, как он поджал бледные губы.       — Не понимаю, о чём ты.       — Орочимару, неужели ты действительно меня ждал?       — Я пригласил тебя на ужин, естественно ждал, — с сухим раздражением бросил Орочимару, не отвлекаясь от работы.       — Я решила, что ты пошутил, — пожала плечами Цунаде. — К тому же ты знал, где я, мог заглянуть сам.       — В тот гадюшник? — Орочимару скривился и наконец посмотрел на неё, отбросив упавшие на лицо волосы. — У тебя всегда были слишком приземлённые вкусы, химе. Но я не думал, что за прошедшие годы они деградируют настолько. Или это единственное заведение, где позволяют играть в долг?       С каждым словом Цунаде багровела всё сильнее, но под конец вдруг усмехнулась:       — Угадал. Я крупно проигралась вчера.       — Эта игра стоила ужина со мной?       — Да, — Цунаде повернулась к Какаши. — Определённо да.       Орочимару приглушённо фыркнул и склонился над микроскопом.       — Теперь я понимаю Джирайю, — пробормотал он, спустя несколько секунд. — От тебя лучше держаться как можно дальше. Желательно, на другом конце материка.       — Что ты и делал, успешно скрываясь, — язвительно бросила Цунаде. — Раз тебе здесь так сложно, можешь уходить, никто не держит.       — Не ухожу, потому что сложно, — лаконично ответил Орочимару. Посмотрел поверх микроскопа, сверкнув жёлтыми глазами, и Цунаде не смогла не ухмыльнуться.       — Что ж, — протянул он вскоре, — может быть у нас всё-таки получится.       — Может быть? — взвилась Цунаде, подбегая к микроскопу.       — Я никогда не даю стопроцентной гарантии, химе. Только девяносто восемь.       Орочимару отступил в сторону, свёл пальцы вместе и даже не дрогнул, когда Цунаде бросилась на шею.       — Можешь сказать, что я гений. Хотя я и так это знаю.       — Заткнись, — счастливо всхлипнула Цунаде.       

***

             Было тихо. Так тихо, что Какаши поначалу решил, что оглох, но странное дело, эту новость он воспринял с абсолютным равнодушием. Он был нигде, не ощущал ничего, не мог понять, жив или снова умер, на этот раз окончательно. Текли минуты, часы, может, годы, но ничего не происходило, было по-прежнему тихо. И легко. Лёгкие расширились, сократились, выталкивая воздух и чувства обрушились все и сразу. Ноющая боль в запястьях и щиколотках, покалывание в срастающихся заново мышцах, кислый привкус во рту. И снова тишина. Какаши нахмурился, не сразу поняв, с чем она связана. Он слышал стук сердца, значит, не оглох, тогда почему?..       Голова больше не болела. Совсем. Исчезнувшая боль дала понять, как сильно он успел к ней привыкнуть. Чакра изменилась, но при этом осталась прежней. И она текла, слабо, но текла по каналам, текла самостоятельно, без чьей-либо помощи. Какаши приоткрыл глаза — по-прежнему красное марево, но вместо привычной острой вспышки в затылке слабо заныло. И всё. Он мог смотреть, хотя глаза жгло, и слёзы смешивались с кровью.       — Смотреть пока рано, — мягко сказала Цунаде. Какаши моргнул, повернулся на звук и увидел её, сидящую рядом с кроватью. — Закрывай глаза. Успеешь ещё.       — Что… — каркающе, сипло выдавил Какаши. Сглотнул, с благодарным кивком сделал глоток, когда Цунаде привычно уже протянула кружку.       — Теперь твоя Стихия Ветер. Не знаю, стоит ли тебя с этим поздравлять. Хината сказала, что сгустки чакры Обито стали меньше, но до окончательного излечения ещё далеко.       — Сакура…       — Ей пока придётся остаться, надеюсь, ты не против. Орочимару ещё поработает с образцами твоей обновлённой крови, посмотрим, как она теперь будет реагировать на клетки Хаширамы. Мы пока не решили, с чего лучше начать: со смешения с ними, или с кровью Учих.       — У вас есть?.. — Какаши злила неспособность задавать нормальные вопросы, но язык стал просто огромным и с трудом ворочался во рту.       — Да, у Орочимару остались запасы крови Саске, — фыркнула Цунаде. — Запасливая змеюка. Но это хорошо, не придётся разыскивать его и возвращать. Сейчас не лучшее время для этого.       Какаши машинально кивнул, соглашаясь. Как бы отреагировала Сакура на его возвращение? Прошло всего три месяца, разве этого достаточно, чтобы разлюбить? И пусть он плохо понимает, что чувствуют влюблённые люди, но точно знает, что прошло слишком мало времени. И что ему самому этого времени потребуется гораздо больше.       — Отдыхай. — Цунаде поднялась, похлопала его по руке. — Не могу обещать, но мне кажется, что самое страшное уже позади.       Следующие сутки потерялись в памяти. Какаши то приходил в себя, то проваливался в глубокий сон, больше похожий на кому. Не видел там ничего, никого, просто падал в темноту и выныривал обратно. Несколько раз под присмотром Цунаде открывал глаза, но надолго их открывать она запретила.       — Я понимаю, как тебе хочется снова видеть, и всё же пока лучше не напрягаться. Пусть восстановится твоя чакра, чтобы ты научился сам контролировать её расход при использовании Шарингана. Пока ты не можешь его скрыть, придётся терпеть и довольствоваться малым.       Он был готов не спешить, особенно сейчас, когда надежда обрела под собой твёрдую почву и уже не отдавала безумием. Главное, что помощь Сакуры по-прежнему необходима, этого достаточно, чтобы чувствовать себя почти счастливым.